Дача Анны и Максима стала их убежищем три года назад, когда родилась дочь Ксюша.
Небольшой, но уютный дом в сосновом бору под Звенигородом, с террасой, мангальной зоной и крошечным прудом, который зимой превращался в идеальный каток.
Здесь они проводили все праздники, здесь Ксюша сделала свои первые шаги. Анна вкладывала душу в каждый уголок: сама красила ставни, разбивала клумбы, вешала скворечники.
Новый год они всегда встречали здесь втроем. Но в этом году все изменилось. За месяц до праздников Максим, встав после звонка от матери, неуверенно сказал:
— Родители предлагают… встретить Новый год у нас на даче. Мама говорит, что им уже тяжело самим накрывать стол, а в ресторане шумно и дорого. Да и Ксюше с бабушкой-дедушкой надо общаться.
Анна внутренне сжалась. Отношения со свекрами, Лидией Петровной и Николаем Сергеевичем, были ровными, но прохладными.
Свекровь — женщина властная, вечно знающая, как лучше, свекор — душа компании на пенсии, обожавший громкие жесты, небрежный к мелочам.
Их визиты в городскую квартиру всегда заканчивались советами по воспитанию и критикой интерьера. Представить их на своей даче было сложно.
— Макс, ты же знаешь, они… Они не очень аккуратны. Твой отец вечно все роняет и забывает потушить сигарету, а мама…
— Я знаю, — вздохнул Максим. — Но они стареют. Им одиноко. Всего один Новый год. Я обещаю, буду их контролировать.
Анна сдалась. Не хватало еще скандала накануне праздников. Она наивно надеялась, что снег, сосны и шампанское смягчат всех.
Тридцать первого декабря свекры прибыли на такси с кучей сумок. Лидия Петровна, едва переступив порог, начала осмотр:
— Уютненько, конечно, но тесновато. И зачем столько окон? Тепло улетучивается. О, Аннушка, а это что за шторки? Слишком маркие, надо бы темные.
— Это льняные, Лидия Петровна, я их сама шила, — сквозь зубы улыбнулась Анна.
— Ну-ну, рукодельница, — в голосе прозвучала скептическая нотка.
Николай Сергеевич, громоздкий и шумный, тем временем похлопал Максима по плечу:
— Молодцы, участок отвоевали! А где у вас тут пивко можно охладить? И салюты я привез! Настоящие, огненные шары! За копейки на рынке купил, намного дешевле, чем вон те ваши магазинные хлопушки!
Анна и Максим переглянулись. Салюты? Они специально купили несколько качественных римских свечей и бенгальские огни для Ксюши. Мысль о дешевых китайских салютах от свекра леденила душу.
— Пап, мы уже купили фейерверки, — осторожно начал Максим.
— Да брось ты! Ваши — это для девчонок! Я внучке покажу, как небо зажигать надо! — Николай Сергеевич уже нес коробку с устрашающими иероглифами на веранду.
День прошел в привычной для таких встреч суете. Лидия Петровна командовала на кухне, пересолила селедку под шубой и назвала клюквенный соус Анны "странной сладостью".
Николай Сергеевич громко смотрел телевизор, курил на веранде, несмотря на запрет, и пугал Ксюшу щекоткой, от которой та плакала.
Анна молчала, стискивая зубы, и считала минуты до боя курантов. В одиннадцать вечера они все же сели за стол.
Снег за окном падал густо и тихо, превращая мир в черно-белую сказку. Под бой курантов чокнулись и загадали желания.
Даже Лидия Петровна на минуту смягчилась, глядя на внучку в новом платье принцессы.
— Ну что, пошли светить! — провозгласил Николай Сергеевич, допив бокал шампанского. — Я свой главный заряд установил!
— Папа, давай лучше сначала наши римские свечи, — предложил Максим. — Они безопаснее.
— Не учи отца! Я сорок лет с пиротехникой на заводе работал! Все тонкости знаю!
Он вытащил на заснеженную поляну перед домом огромную, подозрительно кривую батарею салютов.
Анне стало не по себе: упаковка была мятая, инструкция — на непонятном языке, а сами мортиры скреплены скотчем.
— Николай Сергеевич, может, не надо? — робко сказала она. — Побережем дом. Давайте лучше фонтаны зажжем.
— Аннушка, не томи! Мужчины дело знают! — отмахнулся он.
Максим попытался взять коробку, но отец уже чиркнул зажигалкой. Раздалось шипение.
Первый залп был ослепительно-ярким. Оранжевые шары взмыли в небо и рассыпались трескучими искрами.
Лидия Петровна ахнула. Ксюша, сидя на руках у Анны, засмеялась. Но второй залп пошел не вверх, а под углом.
Одна из ракет, описав дугу, со свистом врезалась в сухую хвою старой ели у края участка.
Третья рванула прямо в сторону дома и ударила в деревянную обшивку под самой крышей, там, где Анна хранила старые плетеные корзины и новогодний декор. На секунду все замерли.
— Опа! Боевая! — засмеялся Николай Сергеевич.
Но его смех оборвался.Из-под крыши, там, куда ударила ракета, повалил густой едкий дым.
Потом блеснуло открытое пламя — сначала робко, язычком, а потом, с треском, будто лопалась упаковка, огонь рванул вверх по сухой, пропитанной за лето смолой, обшивке.
— Горит! — закричала Анна, отшатываясь и прижимая к себе дочь.
— Мама! Папа! Звоните "01"! — заорал Максим, кидаясь к веранде, где стояло ведро с песком и огнетушитель.
— Ой, матушки! Ой, что же это?! — истошно завизжала Лидия Петровна, мечась на месте.
Николай Сергеевич стоял как вкопанный, глядя на разгорающийся пожар, который сам и устроил.
Его лицо, секунду назад пьяное и самодовольное, стало серым, маскоподобным. Максим выбежал с огнетушителем, но пламя уже бушевало на высоте трех метров, пожирая дерево с жадным треском. Снег вокруг начинал таять, обнажая черную землю.
— Не подходи! — закричала Анна. — Крыша может рухнуть! Вызываем пожарных!
Она, трясясь, набрала номер, четко назвала адрес. Голос диспетчера звучал как из другого мира.
Потом женщина бросилась в дом — не за вещами, а за альбомами, за ноутбуком с семейными фото, за свидетельством о рождении Ксюши.
Максим пытался оттащить от огня машину, стоявшую рядом с домом. Лидия Петровна, схватив свою сумочку, бестолково таскала из дома стулья.
Николай Сергеевич не двигался. Он просто смотрел на огонь и не шевелился. Казалось, мужчина превратился в статую.
Прибывшие через семь минут пожарные боролись с огнем уже всерьез. Им удалось отстоять основную часть дома, но та самая сторона с верандой, кладовкой и гостевой комнатой прилично подгорела.
Черная, дымящаяся дыра зияла на месте уютной террасы, где еще утром Анна развешивала гирлянды.
Когда пожарные уехали, оставив их среди черных развалин и ослепительно-белого, равнодушного снега, наступила тишина.
Только Ксюша, наконец, разревелась навзрыд от усталости и страха. Анна стояла, завернутая в спасательное одеяло, и смотрела на руины.
Она не плакала, но внутри чувствовала пустоту. Все, во что женщина вложила столько сил, тепла, любви — обуглилось.
И из-за чего? Из-за дешевого салюта и мужского тщеславия. Лидия Петровна первая нарушила тишину.
Она подошла к сыну, который сидел на обледенелых ступенях, уткнув голову в колени.
— Максим… сынок… — ее голос дрожал. — Прости нас… старых, глупых…
— Молчи, мама, — его слова прозвучали так тихо и так страшно, что она отшатнулась.
Николай Сергеевич вышел из ступора и подошел к Анне. Казалось, он за эти минуты сгорбился на десять лет.
— Анна… — он попытался взять ее за руку, но сноха отдернула ее, как от огня. — Я… я не знал… я хотел как лучше…
— Как лучше? — ее голос наконец сорвался. — Сжечь наш дом? Напугать нашу дочь? Уничтожить то, что мы годами строили? Это ваше "как лучше"? Вы с Лидией Петровной всегда знаете, как лучше! Как лучше готовить, как лучше воспитывать, как лучше праздновать! И всегда получается как всегда — катастрофа!
— Анна, успокойся, — попытался вступить в разговор Максим.
— Нет, Максим! Я молчала, когда твоя мама критиковала каждый мой штрих! Я молчала, когда твой отец курил на веранде! Я согласилась на этот Новый год, потому что ты попросил! И что? Мы встречаем его в пепле! Буквально!
Николай Сергеевич скукожился и виновато опустил голову.
— Я все возмещу. Я продам гараж, я…
— Вы ничего не возместите! — крикнула Анна. — Вы не вернете фотографии моего отца, которые были в той комнате! Вы не вернете детские рисунки Ксюши, которые висели на стене! Вы не вернете это ощущение дома, безопасности! Этого больше нет!
Она разрыдалась горькими, тяжелыми, безнадежными слезами. Максим обнял ее и прижал к себе, сам с трудом сдерживаясь.
Ксюша, испугавшись маминых слез, заревела с новой силой. Лидия Петровна, глядя на эту сцену, тихо сказала:
— Мы уедем. Сейчас вызовем такси.
— В два часа ночи? В Новый год? Куда? — глухо спросил Максим.
— Не ваша забота. Мы… мы не можем здесь оставаться.
Такси они дождались молча. Прощаясь, Николай Сергеевич попытался что-то сказать Максиму, но тот лишь покачал головой:
— Не сейчас, пап. Потом.
Анна с Максимом и Ксюшей провели ту ночь в уцелевшей спальне. Но они не спали, а сидели, прижавшись друг к другу и слушая, как завывает ветер в прогоревшей дыре и капает с потолка талая вода.
Утром первого января мир был ослепительно ярок. Анна вышла на пепелище. Среди обгорелых балок валялись остатки обгоревших корзин, расплавленная гирлянда, какая-то керамическая кружка, чудом уцелевшая, но покрытая сажей.
К ним подошли соседи — пенсионерка Татьяна Ивановна и молодые супруги из соседнего дома. Принесли горячий чай, одеяло и предложили свою помощь.
— Видели вчера салют, — сказал сосед Андрей. — Прямо в сторону дома полетел. Дешевка контрафактная, ее давно запретили бы, да кто же следит…
Анна только кивала. Вечером приехали родители женщины. Увидев пепелище и осунувшееся лицо дочери, она, не говоря ни слова, просто обняла ее. Отец, осмотрев повреждения, сказал:
— Каркас цел. Можно восстановить. Дорого, долго, но можно. Мы поможем.
Именно тогда, глядя на поддержку своих родителей, Анна впервые за сутки почувствовала что-то кроме онемения и ярости.
Через три дня Максиму позвонила Лидия Петровна. Голос ее был тихим, без привычных ноток.
— Макс… Мы с отцом хотим приехать. Не внутрь, нет. Просто… поговорить.
— Мама, Анна еще не готова.
— Мы не к Анне. Мы к тебе. И… мы нашли кое-что.
Они приехали на следующий день. Николай Сергеевич, увидев сгоревшие руины при свете дня, снова побледнел.
Они стояли у калитки, не решаясь войти. Максим вышел к ним. Лидия Петровна протянула ему толстую папку.
— Это… все наши сбережения. Небось, думали, старые крохоборы, копим на похороны. Тут около семисот тысяч. На восстановление. Это не искупление нашей вины, мы знаем, что нет. Это… просто, чтобы начать.
— И я договорился с бригадой, — хрипло сказал Николай Сергеевич, не поднимая глаз. — С настоящими строителями, не с шабашниками. Они приедут завтра, оценят. Я буду работать с ними. Чернорабочим. Без оплаты.
— Папа, тебе семьдесят! — изумился Максим.
— А я еще не помер! — в голосе мужчины впервые прорвалась старая энергия. — Я должен. Хоть гвозди забивать. Позволь.
Максим взял папку. Она была тяжелой.
— Анна… Она не захочет видеть...
— Мы не просим, — быстро сказала Лидия Петровна. — Мы просто… сделаем то, что можем. Ты ей передашь. Скажешь, что мы… мы уезжаем на юг, к сестре. Надолго, чтобы не мешать и чтобы вы могли все это… пережить без нас.
Когда Максим вернулся в дом и передал разговор с родителями жене, Анна долго молчала.
Потом она подошла к окну. Свекры как раз стояли у подъехавшего такси. Николай Сергеевич, перед тем как сесть в машину, обернулся и посмотрел прямо дом, а потом резко отвернулся и, сутулясь, залез на заднее сиденье.
— Отдай деньги обратно, — неожиданно сказала Анна.
— Что?
— Отдай. Мы не можем их взять. Мы застрахованы. Страховка покроет часть. Мои родители помогут. А эти деньги… они для них все. Мы не можем оставить их без ничего.
— Но они хотят помочь…
— Я знаю, и мы позволим. Пусть твой папа помогает бригаде, если хочет. Но деньги… нет. Это будет неправильно. Как будто мы продаем нашу боль. Возвращай.
Максим не спорил. Он выбежал к родителям и вернул папку. Сказал, что они оценят помощь с ремонтом, но финансово справятся сами.
Лидия Петровна расплакалась, а Николай Сергеевич понимающе кивнул, словно ожидал этого.
Восстановление дачи заняло всю весну и лето. Николай Сергеевич, действительно, приходил каждый день с бригадой, таскал доски, убирал мусор, молча, покорно выполнял любую работу.
Он не лез с советами, не курил на участке, почти не разговаривал. Просто работал.
Иногда Анна, наблюдая из окна, как этот некогда громкий, самоуверенный человек ковыляет с тяжелым мешком, чувствовала странную, щемящую жалость.
Однажды, в июне, когда стены уже были сделаны, она вынесла ему стакан холодного кваса.
— Спасибо, — пробормотал он, приняв стакан.
— Николай Сергеевич, — сказала она. — Хватит. Вы достаточно отработали. Идите домой. Берегите себя.
Свекор посмотрел на нее, и в его старых, усталых глазах блеснула надежда.
—Ты… не прощаешь. Я понимаю.
— Нет, — честно ответила Анна. — Не прощаю. Но… я перестала видеть в вас только того человека, который поджег наш дом. Я вижу человека, который его восстанавливает. Это… это начало.
Он кивнул, выпил квас залпом и снова вернулся к работе. Но на следующий день Николай Сергеевич не пришел.
Пожилые супруги уехали на дачу к родственникам, как и говорили. Следующий Новый год Максим, Анна и Ксюша встречали одни, на отстроенной даче.
Она была уже не совсем прежней — где-то пахло новой древесиной, где-то были другие обои.
А в полночь, после боя, Анна нашла у калитки маленький, аккуратно завязанный пакет.
В нем была елочная игрушка — шарик, ручной работы, с изображением феникса, восстающего из огня, и записка, написанная дрожащей рукой: "С Новым годом. Пусть в вашем доме будет только свет. Н. и Л."
Анна взяла шарик и повесила его на самую видную ветку елки, как напоминание о том, что даже самое страшное пламя может не только разрушать, но и очищать место для чего-то нового.