Девятого мая 1945 года люди бродили по городу, ошалевшие от счастья, обнимались с незнакомцами и стекались в квартиры, где был хоть какой-то намёк на застолье. В комнату Наташи Айзенштейн, где гуляли поэты и артисты, вошёл маленький, щуплый человек на костылях.
Он передвигался странными подпрыгиваниями: одна нога была полностью перевязана, костыли стучали по полу, вид у него был, честно говоря, жалкий. Но едва он переступил порог, как радостно провозгласил на всю компанию: "Всё, ребята, больше эти немцы с нами ничего не сделают!".
Через полчаса он был уже в центре внимания. Звали его Зяма, и он уверял, что у него просто "производственная травма". На самом деле это было последствие тяжелейшего фронтового ранения, одиннадцать операций и пожизненная хромота, но в тот вечер, поднимая тосты в чужой компании, он меньше всего хотел выглядеть инвалидом. Он хотел жить, читать стихи и нравиться женщинам. И это у него получалось лучше, чем у многих здоровых красавцев.
Гердт, уроженец маленького городка Себежа, бывший слесарь-лекальщик с золотыми руками, мечтал о сцене, но директора московских театров смотрели на его ногу и качали головой. Кто-то из художественных руководителей сказал ему в лицо фразу, которая жгла его годами: "Сейчас мы вас возьмём, а потом будем принимать в театр глухих и заик? Никогда этого не будет".
Спасение пришло в новосибирском госпитале, куда Гердта и других фронтовиков-инвалидов пригласили на спектакль. Выступал театр кукол Сергея Образцова. Гердта усадили в первый ряд. Он смотрел не на кукол, а на ширму, и вдруг понял: за ней не видно, есть у тебя ноги или нет.
Придя к Образцову в 1945-м году, он читал стихи целый час, пока не выдохся и не сказал прямо: "Я устал". Образцов ответил: "Мы принимаем вас в нашу стаю". Так началась совершенно новая жизнь, растянувшаяся почти на сорок лет. Он стал звездой театра, его голос - бархатный, ироничный, мгновенно узнаваемый - стал визитной карточкой труппы. Но отношения с руководителем были сложными. Образцов, исповедовавший принцип "наш театр - это я", завидовал успеху Гердта. Он пытался внушить Зиновию, что без кукольной ширмы тот беспомощен, как ноль без палочки, зарубал его идеи и не давал развернуться в полную мощь.
А Гердт уже перерастал кукольный формат. Его голос зазвучал в кино - сначала за кадром в "Фанфане-Тюльпане", где он совершил маленькую революцию, заговорив не привычным дикторским тоном, а живым человеческим языком, с иронией и личными интонациями. Позже, когда Петр Тодоровский и Михаил Швейцер вытащили его на экран живьем, стало ясно: хромота таланту не помеха. Хотя сам Гердт до конца дней относился к своим киноработам скептически, повторяя: "Это - не то. Позорище!". И лишь при просмотре фильма "Золотой телёнок", он признал: "Вот тут я превзошёл самого Чаплина".
В личной жизни Гердт долгое время оставался "перекати-полем". Его романы возникали легко и заканчивались так же - никогда не было скандалов. Друзья шутили над его любвеобильностью, а он просто искал своего человека.
Первая жена, Маша, появилась ещё до войны. От этого брака остался сын Всеволод и странное воспоминание Гердта о том, что у Маши были необыкновенной красоты коленки. С сыном отношения не сложились: они встретились лишь годы спустя, но родственного тепла так и не возникло. Потом была та самая Наташа Айзенштейн, хозяйка квартиры, где праздновали Победу. Гердт прожил с ней меньше четырех лет, а ушёл внезапно, просто исчез, оставив бывшую жену рыдать на плече лучшей подруги.
Он уходил налегке. Квартиры, имущество - всё это оставалось женщинам. Когда он расставался с очередной спутницей - скульптором, чьи работы он пренебрежительно называл "детским лепетом", - она спросила лишь об одном: "А что будем делать с квартирой?". "Что захочешь. Она полностью твоя", - ответил Гердт. Ему было уже сорок четыре года, он хромал, был не слишком богат, но в нём жила уверенность, что материальное - дело наживное.
Женщины его обожали. В нём была скрытая, мощная мужская сила, которую не портили ни маленький рост, ни костыли. Он брал напором, остроумием и тысячами стихотворений, которые знал наизусть. Читал он их не как актер, а как человек, который хочет поделиться вкусом любимой конфеты. Устоять было невозможно.
В 1960 году театр Образцова собирался на гастроли в Египет, Сирию и Ливан. Понадобился переводчик с арабского. В театр пришла Татьяна Правдина - тридцатидвухлетняя сотрудница какого-то малоизвестного издательства, далекая от богемы.
Их первая встреча была сугубо деловой, если не считать странного диалога. Гердт спросил: "Дети есть?". "Да, дочка", - ответила Татьяна. "Сколько лет?", - продолжил актёр. "Два года". "Мне это подходит", - сказал он и ушёл готовиться к выступлению.
Татьяна тогда не поняла, к чему это "подходит". А Гердт, похоже, уже тогда всё для себя решил. На гастролях он начал ухаживать - настойчиво, но своеобразно. Вместо цветов и шоколада он каждый день приносил ей огурцы и бутылку кьянти - знал, что она это любит.
Она сопротивлялась. У неё был муж, семья, она боялась банального курортного романа с артистом. Но Гердт был неумолим. В самолёте по пути в Москву они договорились встретиться через день.
Вернувшись, Татьяна с порога заявила мужу, что уходит от него. Гердт, который тоже состоял в очередных ненужных ему отношениях, сделал то же самое. Они сожгли мосты синхронно, не сговариваясь. Когда Зиновий пришёл знакомиться с будущей тещей - женщиной строгой, из купеческого рода Шустовых, - он произнес фразу, которой влюбил в себя мгновенно: "Обещаю всю жизнь боготворить вашу дочь". А потом, выдержав паузу, добавил: "Я очень устал от пустых монологов. Давайте лучше выпьем чаю и поговорим".
Их совместная жизнь началась с нуля. Скитались по съемным углам, потом получили квартиру, а в 1968 году решили купить дачу в Красной Пахре. Денег на неё не было, если не считать отложенные гонорары за "Золотого теленка".
Гердт пошел на авантюру, воспользовавшись финансовой "каруселью", которой их научил приятель. Суть схемы была в дроблении долга: занимали не у одного богача, а понемногу сразу у одиннадцати человек. Главная хитрость заключалась в "одиннадцатой сумме": эти деньги не отдавали за дом, а клали на сберкнижку как неприкосновенный запас. Татьяна три года вела толстую "амбарную книгу", управляя этими потоками. Если кто-то из кредиторов просил вернуть долг раньше срока, она брала деньги из запаса на книжке, расплачивалась и тут же искала нового заемщика, чтобы снова наполнить "подушку безопасности".
Так они купили это жилье, которое, правда, раньше было лишь небольшим гаражом. Однажды, когда Зиновий уехал с театром в Париж, Татьяна решилась на самоуправство. Она наняла вечно поддатого столяра и переделала гараж в жилую комнату. Вернувшись и увидев криво прибитые доски, Гердт проявил высшую степень спокойствия: он не сказал ни слова упрека, хотя по его вздохам было понятно, что он явно недоволен.
В быту Гердт оказался человеком на редкость приспособленным. Сказывалось прошлое слесаря: он мог починить что угодно, сам мастерил лампы и мебель. Единственное, что его раздражало - это машина. Гердт обожал автомобили, но из-за больной ноги ему было трудно выжимать сцепление, поэтому машина постоянно глохла, если он был за рулём. Он мечтал об "автомате", а пока ездил на том, что было, и отчаянно ругался с женой, если она садилась за руль или говорила, что она водит лучше.
Однажды на Пушкинской площади у него кончился бензин. Голосовал, никто не останавливался, но на помощь пришёл режиссёр Даниил Храбровицкий. Он съездил за канистрой, выручил артиста. Гердт сказал: "Я твой должник". Через некоторое время Храбровицкий позвонил и попросил сыграть роль в фильме "Укрощение огня". Гердт не хотел, роль казалась ему плоской, но долг есть долг - он пошёл и сыграл, просто потому что обещал. Сам фильм он потом смотреть отказывался.
Дом в Пахре стал центром притяжения для многих артистов. Здесь собирались не по звонку, а по велению души. Окуджава, Галич, Самойлов, Ширвиндт, Тодоровский. Трижды в год - на День Победы, на именины Татьяны и на день рождения Гердта - съезжались десятки, а иногда и сотни людей.
Для Гердта дружба была настолько же важной, как и религия. Татьяна принесла в его жизнь строгий нравственный каркас, которого ему, возможно, не хватало в молодости. Она не читала ему моралей, но сам уклад их дома диктовал: дружба превыше всего, своих не бросают.
Когда Гердт уже был тяжело болен и едва передвигался, его позвали сниматься в фильме "Война окончена. Забудьте...". Режиссер, его близкий друг, сомневался, выдержит ли он. Татьяна, понимая, что работа - это единственное, что держит мужа на плаву, сказала: "Это невозможно. Но есть закон дружбы и нарушать его нельзя".
И он играл. Приезжал на площадку из больницы, шутил, развлекал группу. Никто, кроме жены, не знал, чего ему это стоило.
Зиновий Гердт никогда не жаловался. Любимым ответом на вопрос "Как дела?" было неизменное: "Шикарно!". Даже когда он совсем ослаб.
За месяц до смерти, в октябре 1996 года, он снимался в своей передаче "Чай-клуб". В студию его внесли на руках - ходить сам он уже не мог. Но как только включились камеры, старый артист преобразился. Он смеялся, вёл живой диалог, был энергичен как ребёнок. Стоп, снято. Камеры выключились, и он снова превратился в маленького, изможденного человека.
Дома он сказал жене: "Знаешь, Таня, я как старая цирковая лошадь, которая, когда слышит фанфары, встает на дыбы".
Гердт уходил, зная, что его искренне любят. Не только семья и друзья, но и совершенно посторонние люди. Однажды на рынке к нему подошел простой грузчик и сказал: "Спасибо за всё, что ты делаешь". Артист не смог сдержать слёз и крепко обнял этого человека.
Татьяна Александровна пережила мужа на 25 лет. Она не любила ходить на кладбище, обманывая саму себя, что среди могильных плит нет могилы её Зямы. Зато на её руке всегда были его часы. Сама она говорила: "Время Зямы не остановилось, оно просто перешло ко мне, продолжая отсчитывать минуты той жизни, где по-прежнему звучат его стихи и фильмы". До самого конца жизни Татьяна на вопрос "Как дела?" отвечала его фирменным: "Шикарно!".
Дорогие читатели, спасибо за внимание, лайки, комментарии и подписки на канал!