Судак в октябре — это особое место. Туристы схлынули, море стало тяжелым, свинцовым, а воздух пахнет не пахлавой и креветками, как летом, а йодом, мокрым кипарисом и какой-то древней тоской.
Я стояла у окна нашей двушки, смотрела, как сумерки пожирают Генуэзскую крепость, и чувствовала себя спокойно. Пока не зазвонил телефон.
На экране высветилось: «Татьяна Марковна».
Знаете, есть такое понятие — «чуйка». Вот у меня внутри не просто ёкнуло, а словно ледяной лапой кто-то желудок сжал. Бабушка моя покойная, чью квартиру я теперь сдавала, всегда говорила: «Ирка, бойся рода мужа своего. Там кровь густая, темная». Я тогда смеялась. А сейчас не до смеха стало.
— Ира! — голос свекрови даже через динамик резал уши, как ржавая пила. Ни «здрасьте», ни «как дела». — Слушай внимательно. Квартиру на Ленина нужно освободить. Срочно. Сегодня же.
Я опешила.
— В смысле — освободить? Татьяна Марковна, там люди живут, семья с ребенком, договор у нас до мая…
— Плевать на договор! — перебила она. Голос у нее дрожал, то ли от злости, то ли… от страха? — Полина Леонидовна едет. Сестра моя. Ей климат нужен, воздух. У нее, сама знаешь, со здоровьем беда. Сердце.
Полина Леонидовна. Тетка из Сургута. Я ее видела один раз на свадьбе, лет семь назад. Странная она была женщина. Сидела в углу, ни с кем не говорила, только смотрела на всех тяжелым, немигающим взглядом. И глаза у нее были… разные. Один карий, а второй белесый, будто молоком подернутый. Егор, муж мой, ее почему-то до одури боялся в детстве.
— Татьяна Марковна, это невозможно, — я старалась говорить твердо, хотя руки почему-то похолодели. — Куда я людей выгоню на ночь глядя? Пусть тетя Полина в гостинице поживет пару дней, мы что-то придумаем…
— Ты не понимаешь! — взвизгнула свекровь, и в голосе проскользнули истерические нотки. — Ей нельзя в гостиницу! Ей нужны родные стены! Это вопрос жизни и смерти! Ира, не бери грех на душу. Если она… если она не заселится, хуже будет всем.
Она бросила трубку.
Я стояла и слушала гудки. «Родные стены». Какие родные? Квартира-то моей бабушки, ведуньи местной, как ее соседи называли. При чем тут тетка мужа?
Вечером пришел Егор. Уставший, серый какой-то. Я ему всё выложила. Думала, он, как обычно, начнет: «Ну, мама же просит», «Ну давай уступим». Он у меня мягкий, маму любит. Но тут реакция была странная.
Как только я сказала «Полина Леонидовна», он побледнел. Вот реально, краска с лица схлынула.
— Тетка Полина? — переспросил он шепотом. — Она же… она же не ходит уже лет пять. Мать говорила, она лежачая.
— Ну, значит, встала и пошла, — буркнула я. — Выгоняй, говорит, жильцов.
Егор сел на табурет и закрыл лицо руками.
— Ир, тут что-то не так. Мать мне звонила днем. Плакала. Говорила какую-то чушь про «долг крови» и про то, что «время пришло». Я думал, у нее давление скачет.
Мы решили так: никого выгонять не будем. Поедем завтра в квартиру на Ленина, сами встретим эту тетку, если она припрется, и объясним ситуацию.
Ночью мне снилась бабушка. Стояла она посреди той самой квартиры на Ленина, раскинув руки, будто дверной проем загораживала. А за дверью кто-то скребся. Мерзко так, настойчиво. Скребся и скулил тоненьким, нечеловеческим голосом: «Пусти-и-и… Шкурка старая… Новую надо…».
Утром я на работу не пошла. Отпросилась. Егор тоже взял отгул. Поехали на Ленина.
Подъезжаем, а у подъезда уже машина стоит. Старая «Волга», черная, пыльная, с номерами другого региона. И свекровь рядом суетится.
Но не это меня напугало.
Квартиранты наши, Аня и Сергей, стояли на улице с чемоданами. Лица у обоих белые, глаза бегают. Ребенок в коляске орет закатываясь.
— Вы чего? — подбегаю я к ним. — Я же сказала — живите, мы разберемся!
Аня на меня смотрит, и я вижу — ее трясет.
— Ирина Сергеевна, мы съезжаем, — шепчет она, озираясь на окна квартиры. — Залог не надо возвращать. Ничего не надо. Мы просто уедем. Прямо сейчас.
— Да что случилось-то?!
— Там… — Сергей кивнул на подъезд. — Пришла ваша свекровь. И с ней… женщина. Они просто зашли. У этой женщины… у нее ключи были. Свои. Старые, ржавые такие. Она дверь открыла, зашла и села посреди комнаты. И запах…
— Какой запах? — напрягся Егор.
— Земли, — тихо сказала Аня. — Сырой земли и формалина. Мы не можем там оставаться. Там воздуху сразу не стало.
Они похватали сумки, прыгнули в такси и улетели, только пятки сверкали.
Мы с Егором переглянулись. Егор сжал кулаки.
— Ну всё, — говорит. — Мама совсем с ума сошла. Сейчас я устрою.
Мы поднялись на третий этаж. Дверь в квартиру была приоткрыта. Изнутри тянуло холодом, хотя на улице было +18. И этот запах… Квартиранты не врали. Пахло так, как пахнет в цветочном магазине, где воду в вазах не меняли неделю, вперемешку с запахом разрытой могилы.
Мы вошли.
В коридоре было темно. Шторы задернуты наглухо.
Татьяна Марковна стояла у зеркала и завешивала его какой-то тряпкой. Увидев нас, она вздрогнула. Вид у нее был безумный: волосы растрепаны, губы искусаны в кровь.
— Уходите! — зашипела она. — Уходите немедленно! Ей нужен покой! Процесс уже пошел!
— Какой процесс, мама?! — рявкнул Егор, включая свет.
Лампочка мигнула и лопнула с сухим треском. Мы остались в полумраке.
— Тише… — раздался голос из комнаты.
Это был не голос человека. Это был звук, с каким сухие ветки трутся друг о друга на ветру. Скрипучий, безжизненный.
Я выглянула из-за плеча мужа.
Посреди комнаты, в кресле моей покойной бабушки, сидело нечто.
Это была Полина Леонидовна. Но в то же время — нет. Кожа у нее висела мешками, серая, пергаментная, будто была ей велика размера на два. Рот был приоткрыт, и оттуда капала черная слюна. Но самое страшное — глаза.
Они были абсолютно черными. Без белков. И они смотрели на меня.
— Хорошая… — проскрипела она, поднимая руку. Пальцы были неестественно длинными, узловатыми. — Молодая… Крепкая… Подойди, внучка…
— Это не твоя внучка! — заорала свекровь, закрывая меня собой. — Мы договаривались только на стены! Квартира! Ты обещала, что если я дам тебе место силы, ты не тронешь семью!
Существо в кресле рассмеялось. Смех был похож на кашель вороны.
— Стены держат память… Ведьма здесь жила сильная… Ее сила мне подойдет, чтобы шкурку сменить… Но нужно тело… Свежее…
Меня парализовало. Я поняла вдруг всё. Поняла, почему бабка запрещала общаться с родней мужа. Поняла, почему Полина «болела». Она не болела. Она умирала, и ей нужен был новый сосуд. А квартира моей бабушки, намоленная, заговоренная, была идеальным местом для ритуала переселения.
— Вон пошла! — вдруг рявкнул Егор.
Я никогда не слышала от него такого голоса. Он шагнул вперед, заслоняя меня и мать.
— Ты не моя тетка. Я помню, как ты пахла в детстве — пирогами. А от тебя смертью несет. Вон из дома моей жены!
Существо зашипело, пытаясь встать. Егор схватил со стола старую бабушкину солонку (она всегда там стояла, тяжелая, чугунная, с четверговой солью) и швырнул прямо в это существо.
Соль рассыпалась.
Полина (или то, что в ней сидело) взвизгнула так, что у меня чуть барабанные перепонки не лопнули. Ее начало корежить. Тело выгибалось под немыслимыми углами, кости хрустели.
— Мама, беги! — крикнул Егор.
Мы выскочили на лестничную площадку, захлопнули дверь и Егор начал читать «Отче наш», путая слова с матом. За дверью бились, выли, скреблись.
Потом всё стихло.
Через час мы вызвали полицию и МЧС. Сказали, что чувствуем трупный запах.
Когда дверь вскрыли, в квартире никого не было. Ни Полины, ни свекрови (она сбежала, пока мы приходили в себя).
В центре комнаты, на бабушкином ковре, лежала куча старого тряпья и… человеческая кожа. Словно кто-то сбросил её, как змея. И окно было распахнуто настежь, хотя там стояла решетка. Прутья были выгнуты наружу, будто их раздвинул кто-то невероятно сильный.
Свекровь мы больше не видели. Она уехала в тот же день, сменила номера. Говорят, подалась в какой-то монастырь в глуши замаливать грехи.
Квартиру мы продали. Священник, который её освящал перед продажей, сказал, что там по углам тени пляшут, и посоветовал нам бежать из города.
Мы купили дом. Далеко от Судака.
Но иногда, по ночам, когда ветер воет в трубе, мне кажется, что я слышу тот скрипучий голос: «Хорошая… Крепкая… Я тебя найду…».
И Егор сразу просыпается, обнимает меня и начинает шептать молитвы.