Сразу скажу: я не пью. Ну, то есть, вообще почти. А в тот вечер… ну, сами понимаете, Ленка замуж выходила, мы в клубе местном отмечали, это ж деревня, тут свои законы. Короче, намешали мы там всего — и «Клюковку» эту паленую, и пиво сверху. Дура я, конечно. Но кто ж знал.
Вышла я из клуба где-то во втором часу. В голове — вата, в ушах этот бас долбит: «туц-туц-туц», до сих пор эхом отдается. Мне до дома бабкиного идти-то всего ничего, минут двадцать через перелесок. Там тропинка натоптанная, все местные ходят, даже дети. Я еще подумала: «Чего такси вызывать, денег и так нет, проветрюсь». Ага, проветрилась.
Иду, значит. Темно, хоть глаз выколи. Луны нет, тучи какие-то набежали тяжелые, брюхатые дождем. И тихо так стало. Вот знаете, не просто тихо, как обычно в лесу ночью, когда сверчки там, лягушки орут на болоте. А мертвая тишина. Словно кто-то звук выключил на пульте. Даже шаги мои по сухой листве как-то глухо звучали, будто я в вате иду.
И тут туман пополз. Не сверху опустился, а именно пополз — снизу, из-под корней, из оврагов. Белый такой, липкий, вонючий. Пахнет не свежестью, а знаете, чем? Стоялой водой и тиной. И холодом от него несет таким могильным. Меня озноб пробил, зубы стучат, алкоголь как-то сразу выветриваться начал, оставляя только тупую тяжесть в затылке.
Иду и понимаю — тропинки нет. Вот только что была под ногами утоптанная земля, а сейчас — высокая трава, крапива по ногам хлещет. Я телефон достаю посветить — а он, зараза, разрядился. Экран мигнул и погас. И тут меня паника накрыла. Липкая такая, животная. Стою посреди этого киселя молочного и понимаю, что не знаю, в какую сторону идти.
— Заблудилась, красавица?
Я аж подпрыгнула. Сердце куда-то в горло улетело. Оборачиваюсь.
Стоит мужик. Метрах в трех от меня. Как он подошел? Ни хруста ветки, ни шороха. Просто вырос из тумана.
Одет странно так. Вроде ватник на нем, старый такой, серый, весь в заплатках, штаны широкие, в сапоги кирзовые заправлены. А шапки нет. Волосы длинные, спутанные, будто колтуны там одни, и цвет у них непонятный — то ли седой, то ли мох это на голове растет.
— Ну... да, — говорю, а голос дрожит. — К дому бабы Нюры иду, с клуба. Тропинку потеряла.
Он улыбнулся. И такая у него улыбка... неприятная. Рот слишком широкий, что ли. И зубы желтые, редкие.
— Знаю Нюру, — говорит он голос скрипучий, как старое дерево на ветру. — Хорошая баба. Идем, провожу. Тут места гиблые нынче, Блуд ходит. Нельзя одной. Я тут всех знаю, выведу в безопасности будешь.
И пошел вперед. Даже не обернулся, уверенный такой. Ну я и поплелась за ним. А что делать? Одной в тумане оставаться страшнее.
Идем мы, идем. А мне все хуже становится. Голова кружится, тошнит. И страх этот... он не проходит, а только нарастает. Смотрю я на его спину и начинаю замечать странности.
Сначала показалось, что он хромает. Но не как человек, у которого нога болит, а как-то... неестественно. Будто коленки у него в другую сторону выгибаются. "Пьяная я, — думаю. — Глючит меня. Меньше надо было сивуху эту пить".
Потом смотрю — а рост у него меняется. Вот клянусь! То он обычный мужичок, ниже меня, то вдруг вытягивается, как жердь, и головой ветки еловые задевает. Я глаза протру, моргну — опять нормальный идет.
— Дядь, а нам долго еще? — спрашиваю. Голос сиплый.
— Скоро, девка, скоро, — отвечает он, не оборачиваясь. — Уже почти пришли. Там тепло, там сытно.
И тут он поворачивает голову. Чуть-чуть, в пол-оборота. И я вижу его ухо.
Оно не человеческое. Оно острое, все в какой-то шерсти бурой, и дергается само по себе, как у лошади или у собаки, когда они прислушиваются.
Меня потом холодным прошибло. Остановилась я как вкопанная.
— Ты чего встала? — спрашивает он. И теперь уже полностью поворачивается.
Туман вокруг нас сгустился, но я его вижу четко. Слишком четко.
Лицо у него плывет. Вот реально, как воск плавится. Нос проваливается, глаза разъезжаются к вискам. И глаза эти... Они не человеческие. Без белков. Желтые, светящиеся мутным светом, с узким, горизонтальным зрачком, как у козы. Только злым.
— Я... мне кажется, я не туда иду, — лепечу я, пятясь назад.
— Туда, туда, — он делает шаг ко мне. И я слышу не стук сапога, а цокот. Цок. Цок. Копыто.
Я взгляд поднимаю выше, на голову его лохматую. И вижу, как волосы шевелятся, будто живые черви. А из-под них, разрывая кожу, медленно, с хрустом лезут рога. Не коровьи, не козьи, а такие... узловатые, как сухие корни старой ели. Лезут и растут прямо на глазах, покрываясь мхом.
— Выпила ты лишнего, девка, — говорит он, и голос его теперь звучит не как скрип, а как гул земли. — Но ничего. У меня в лесу протрезвеешь. Навечно останешься.
Он протягивает руку, а пальцы у него удлиняются, превращаясь в корявые ветки с когтями. И пахнет от него теперь не просто тиной, а сырой землей, свежевырытой могилой и звериной шкурой. Это не человек. Это сам Лес. Хозяин. Или что-то похуже, о чем бабка только шепотом рассказывала.
Я заорала так, что, наверное, в соседнем районе слышно было. И побежала. Не разбирая дороги, прямо через кусты, раздирая лицо в кровь, падая, вставая. А за спиной слышала тяжелый топот и смех. Этот смех был везде: в шелесте листвы, в уханье совы, в скрипе деревьев.
— Далеко не убежишь! Все тропы мои!
Я бежала, пока легкие не загорелись огнем. И вдруг — свет. Фонарь! Обычный уличный фонарь на краю деревни. Я вывалилась на дорогу, упала на колени и разрыдалась.
Утром местные мужики сказали, что нашли меня спящей в канаве у самого леса. Думали, перепила. Только вот одежда на мне была изодрана в клочья, а на плече — огромный синяк, по форме напоминающий пятерню с неестественно длинными пальцами.
И знаете что? Бабка Нюра сказала, что в ту ночь я "Блуда" поймала, или он меня. Говорит, повезло, что петухи в деревне пропели, иначе бы увел он меня в топь, и стала бы я кикиморой болотной.
С тех пор я не пью. Вообще. И в лес не хожу, даже днем. Потому что иногда, когда ветер дует со стороны чащи, мне слышится тот скрипучий голос: "Скоро, девка, скоро...".