Диогения не просто жила в бочке – она превратила это в манифест минимализма, от которого у афинских модниц сводило скулы. Ее бочка, из-под отборного хиосского вина, все еще хранила терпкий аромат винограда и дуба, который смешивался с запахом ее разгоряченной кожи, когда она выбиралась наружу под палящее солнце Агоры.
В тот полдень Диогения занималась своим любимым делом: она искала «человека». В одной руке женщина сжимала зажженный светильник, а другой небрежно придерживала край своего единственного хитона, который за годы стал настолько тонким, что скорее намекал, чем скрывал.
– Эй, Диогения! – окликнул ее молодой софист, чей взгляд прилип к изгибу ее бедра, мелькавшему в разрезе ткани. – Не там ищешь. Истинное наслаждение – в логосе!
Философка медленно обернулась. Она поднесла светильник к самому лицу юноши, так что он почувствовал жар пламени и увидел искры в ее глазах.
– Твой логос слишком короток для моих запросов, малютка, – промурлыкала она, и софист густо покраснел, внезапно осознав, что его диалектика только что потерпела сокрушительное поражение.
Вскоре на площадь прибыл сам Александр Македонский. Великий завоеватель, привыкший, что перед ним склоняются города, застал Диогению в момент высшего созерцания: она полулежала на теплой пыли, подставив свои обнаженные плечи лучам солнца.
– Я – Александр, царь мира! – провозгласил он, нависая над ней. Его тень упала на нее, лишая приятного тепла. – Проси у меня чего хочешь, женщина.
Диогения лениво приоткрыла один глаз. Она окинула взглядом его блестящие доспехи, крепкие икры и тяжелый меч, но взгляд ее остался разочарованно-спокойным.
– Видишь ли, Алекс, – выдохнула она, и Македонский невольно подался вперед, ожидая просьбы о золоте или власти. – Говорят, у тебя действительно впечатляющий... масштаб. Но пока я вижу только мальчика в блестящих латах, который боится признать, что его самое заветное желание – это бросить свой скипетр и научиться... правильно расшнуровывать мою истину.
Свита ахнула. Александр замер, пораженный этой наглой грацией:
– Но я могу дать тебе все, например, богатство.
– Истинное богатство – это отсутствие лишнего, – заявила философка. – А лишней здесь является, например, твоя тень на моей левой коленке. Подвинься, голубчик, ты загораживаешь мне солнце. Ведь я планирую предъявить небесам первоклассный, ровный загар.
Толпа ахнула еще громче.
– Если бы я не был Александром, – прошептал он, чувствуя странное стеснение в груди, – я хотел бы стать этой бочкой.
– Места внутри мало, – отрезала Диогения, снова закрывая глаза и подставляя лицо свету. – Но если научишься не отбрасывать тень, я, может быть, разрешу тебе постучать.
Царь ушел, так и не поняв, почему его победы вдруг показались ему такими пресными по сравнению с ароматом старого вина и пыльной свободы, исходившим от этой женщины.
После ухода Александра Агора еще долго гудела, как растревоженный улей. Диогения же, чувствуя, как гранитные плиты приятно отдают накопленное за день тепло ее пояснице, решила, что пора пообедать.
Диогения достала из складок хитона черствую лепешку. Она не стала ее кусать – это было бы слишком просто, слишком по-бытовому. Она начала медленно, с почти пугающей сосредоточенностью, разламывать ее пальцами, чувствуя каждую неровность и сухую крошку.
Мимо проходил Платон, окруженный свитой верных учеников. Завидев «сумасшедшую из бочки», он брезгливо подобрал полы своей белоснежной тоги.
– Посмотрите на нее, – брезгливо бросил Платон своим спутникам. – Она делает из вульгарного процесса еды какое-то сомнительное зрелище.
Диогения Синопская услышала его. Она подняла глаза на философа, и в ее взгляде мелькнуло что-то такое, от чего Платон осекся. Она начала потирать лепешку ладонью, совершая ритмичные, круговые движения, словно согревая ее. Ее дыхание стало чуть глубже, а пальцы двигались с той нежной уверенностью, которую обычно берегут для глубокой ночи и самого близкого человека.
– Знаешь, Платон, – прошептала она, и ее голос был похож на шуршание песка, – трагедия твоего «мира идей» в том, что ты ищешь блаженство в небесах, забывая, что все необходимое для рая дано нам в этом теле.
Она закрыла глаза, и на ее лице отразилось блаженство, совершенно непропорциональное жалкому куску хлеба. Ее рука продолжала двигаться под пристальными, испуганными и одновременно прикованными взглядами толпы. Это было вызывающе самодостаточно. Она не нуждалась ни в ком, чтобы почувствовать этот прилив тепла.
– О, боги, – выдохнула она, когда лепешка наконец рассыпалась в ее руках. – Если бы укусы Эроса можно было унять так же просто, как я сейчас уняла этот хлебный голод, просто прикоснувшись к самой себе через эту материю...
Она облизала кончики пальцев, глядя прямо в глаза покрасневшему Платону. В этот момент каждый мужчина на площади почувствовал себя лишним. Она показала им, что ее удовольствие – это суверенное государство, куда вход по билетам, а билеты давно закончились.
Диогения просто стряхнула крошки с хитона, который теперь еще плотнее облегал ее бедра, оставив философов стоять в облаке собственного когнитивного диссонанса и внезапного, неуместного желания.
– Ты называешь человека «двуногим без перьев», – продолжала Диогения, подходя к Платону почти вплотную. От нее пахло полынью и солью. – Так вот, вчера я ощипала петуха и принесла его в твою Академию. Но знаешь, чего ему не хватало, чтобы стать настоящим мужчиной?
Она провела кончиком пальца по плечу Платона.
– Ему не хватало духа послать все к черту и забраться ко мне в бочку, чтобы проверить, насколько глубока истина. Но боюсь, твои диалоги слишком громоздки для такого тесного пространства.
Платон поперхнулся следующей сентенцией и поспешил увести учеников в сторону Ликея. Диогения лишь усмехнулась.
Вечерело. Тени становились длиннее и мягче. Она вернулась к своему жилищу и, прежде чем нырнуть внутрь, замерла на пороге, глядя на заходящее солнце. Бочка внутри была выстлана сухой соломой, которая колола кожу, напоминая о том, что жизнь – это не только нега, но и острота момента.
Она знала, что ночью, когда Афины затихнут, она останется верной своим принципам, отвергая любые компромиссы и оставаясь истинной хозяйкой своей жизни.
Ночь в Афинах пахла жасмином и соленым ветром с Пирея. Диогения сидела на краю своей бочки, подтянув колени к подбородку. Лунный свет серебрил ее плечи, превращая старую ткань хитона в подобие драгоценного шелка, который едва держался на одной честной завязке.
Из темноты портиков выделилась стройная фигура. Это был Кратет – молодой философ из богатой семьи, который уже неделю ходил за ней по пятам, якобы желая «постичь суть кинизма». Его взгляд, однако, задерживался на сути гораздо более осязаемой.
– Диогения, – прошептал он, остановившись в паре шагов. – Я бросил все. Я раздал свое золото беднякам. У меня нет ничего, кроме этого плаща. Я готов к истине.
Диогения медленно повернула голову. Ее губы тронула лукавая усмешка, которая в полумраке казалась почти хищной.
– Ничего? – переспросила она, и ее голос прозвучал как низкий рокот прибоя. – Даже стыда?
– Даже стыда, – выдохнул Кратет, подходя ближе. Он чувствовал, как воздух вокруг нее вибрирует от странного напряжения.
Диогения поднялась. Она стояла на возвышении, и Кратету пришлось закинуть голову, чтобы видеть ее лицо. Она медленно развязала единственный узел на плече. Ткань соскользнула вниз, обнажая ее тело, закаленное солнцем и ветром, – идеальное, как мрамор Праксителя, но живое и пульсирующее жаром.
– Истина не нуждается в одеждах, Кратет, – сказала она, глядя ему прямо в глаза. – Моя бочка кругла, как мир, и в ней нет углов, за которыми можно спрятать ложь. Если ты действительно хочешь познать мою философию, забудь о словах.
Она протянула руку и коснулась его щеки. Ее пальцы были шершавыми, но прикосновение обожгло его сильнее, чем полуденное солнце.
– Говорят, я живу как собака, – прошептала она ему в самые губы. – Но никто не знает, как сладко собака умеет кусаться, когда находит свою кость.
Она плавно скрылась в темноте бочки, оставив вход открытым. Кратет на мгновение замер, вдыхая аромат вина и свободы, а затем, отбросив свой последний плащ, шагнул следом.
На следующее утро Афины обсуждали новый скандал: «философский брак», заключенный без жрецов и свидетелей, прямо в винной бочке. Собственно, весь город проснулся от того, что жилище Диогении издавало звуки, подозрительно похожие на камнепад в ущелье, перемежающийся сдавленным девичьим хихиканьем.
Когда из круглого отверстия наконец показалась взлохмаченная голова Кратета, он выглядел так, будто только что пытался голыми руками остановить колесницу Ахиллеса.
Следом выбралась Диогения. Она выглядела вызывающе бодрой, поправила сползший хитон и, прищурившись на солнце, громко зевнула.
– Ну что, ученик, – провозгласила она на всю площадь, – теперь ты понял разницу между «теорией малых форм» и практическим применением рычага Архимеда в ограниченном пространстве?
Кратет попытался что-то ответить, но лишь издал невнятный звук, напоминающий предсмертный хрип софиста.
В этот момент мимо проходил отряд городской стражи. Командир, суровый спартанец, остановился и строго спросил:
– Что здесь происходит? Почему эта бочка нарушает общественный порядок и так подозрительно раскачивается в пять утра?
Философка посмотрела на него, затем на его массивное копье, а потом выразительно перевела взгляд на Кратета, который в этот момент пытался найти свою левую сандалию в куче соломы.
– Офицер, – томно промолвила она, облизывая палец, – мы просто проводили полевые испытания тезиса о том, что «природа не терпит пустоты». И должна сказать... природа Кратета оказалась куда более заполненной, чем его голова.
Она похлопала по боку бочки, из которой в этот момент вылетела вторая сандалия Кратета.
– Но если вы ищете нарушителей, – добавила она, лукаво подмигивая спартанцу, – то мой «сосуд мудрости» все еще свободен для краткосрочной аренды. Только учтите: у меня строгий фейс-контроль. Копье придется оставить снаружи... или использовать его как вешалку для моих убеждений.
Спартанец густо покраснел, а Кратет, наконец обувшись, бросился наутек, крича, что кинизм – это самая изматывающая дисциплина в истории человечества.
Диогения проводила его взглядом, достала свой знаменитый фонарь и с грохотом задула его.
– Все, – философски заметила она, потирая затекшую поясницу. – Человека я нашла. Но, боги, до чего же у них у всех плохая выносливость на твердых поверхностях!
Она нырнула обратно в бочку, и через минуту оттуда раздался уверенный, счастливый храп женщины, которая только что доказала всему миру: чтобы перевернуть Вселенную, не нужна точка опоры – достаточно правильно подобранной бочки и полного отсутствия комплексов.
Бонус: картинки с девушками
Подписывайся, уважаемый читатель. На нашем канале на Дзене есть и смешные истории, и рассказы о любви.