За окном густо валил снег, укрывая серые московские многоэтажки нарядными белыми шапками, но на кухне у Нади атмосфера накалялась быстрее, чем духовка, где томилась утка с яблоками. Надя, тридцатидвухлетняя женщина с усталыми глазами, но твердым характером, вытирала руки полотенцем, стараясь унять дрожь.
— Наденька, ну кто же так режет лук? — голос Дарьи Семёновны, её свекрови, звучал как скрип пенопласта по стеклу. — Надо же мельче! И вообще, я всегда говорила Женечке: в оливье нужно добавлять тертое яблочко. Для свежести.
Свекровь, полная женщина с высокой прической, щедро политой лаком, стояла посреди Надиной кухни, словно адмирал на мостике захваченного корабля. Она пришла на три часа раньше гостей — «помочь», что на языке Дарьи Семёновны означало «критиковать и переделывать».
— Дарья Семёновна, — Надя глубоко вздохнула, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — В моей семье оливье едят без яблок. И Женя любит именно мой вариант. Пожалуйста, не трогайте салатницу.
Свекровь поджала губы, превратив их в куриную гузку.
— Ну, конечно. «Ты же у нас хозяйка», —ядовито протянула она. — А мать, которая сына вырастила, уже и слова сказать не может. Кстати, ты скатерть эту стелить собралась? Она же простенькая. У меня есть льняная, с вышивкой, надо было привезти...
— Это лен, Дарья Семёновна. Итальянский.
В этот момент в прихожей раздался грохот и детский плач. Приехали золовка Аня с мужем Егором и двумя детьми.
Надя вышла встречать гостей и внутренне сжалась. Оба племянника — пятилетний Ваня и трехлетняя Лиза — были красные, с явно заложенными носами.
— Анюта, они что, болеют? — тихо спросила Надя, помогая раздевать детей.
Аня, женщина с вечно недовольным лицом и цепким взглядом, отмахнулась:
— Ой, да ерунда. Остаточный кашель. В садике все такие ходят. Не сидеть же нам дома в Новый год из-за пары соплей! — Она сунула Наде пакет с дешевым соком. — На, поставь на стол, детям другое нельзя.
Вслед за ними в квартиру вплыла тетя Люда — дальняя родственница свекрови, которую Дарья Семёновна пригласила без спроса. Тетя Люда, грузная дама в люрексе, с порога заявила:
— Ой, как у вас тесновато в прихожей! А ремонту-то уже года три, да? Обои такие уже не в моде.
Вечер начался с напряжения, которое можно было резать ножом вместо масла. Женя, муж Нади, старался сгладить углы. Он бегал между кухней и гостиной, разливал шампанское и пытался шутить, но его глаза виновато бегали. Он видел, как жена сжимает челюсти, когда пятилетний Ваня, надрывно кашляя, чихнул прямо над тарелкой с мясной нарезкой.
— Ничего страшного! — громко объявила Дарья Семёновна, заметив брезгливый взгляд Нади. — Микробы в спирте дохнут, а мы водочкой запьем!
За столом начался привычный спектакль одного актера. Дарья Семёновна громко рассказывала, как её ценят на бывшей работе, какой гениальный у неё внук (который в этот момент размазывал икру по дивану), и как тяжело нынче жить пенсионерам.
— Кстати, о жизни, — свекровь постучала вилкой по бокалу. — Давайте дарить подарки! Я первая!
Она с торжествующим видом достала объемный пакет.
— Это вам, дети, в дом.
Надя развернула упаковку. Внутри лежали два комплекта постельного белья из синтетики, такой скользкой и электризующейся, что на ней невозможно спать. Расцветка — «вырви глаз»: огромные алые маки на черном фоне. На упаковке красовался ценник, приклеенный явно поверх заводской пленки: «5000 руб».
— Спасибо, мама, — выдавил Женя.
— А это тебе, Наденька, лично, — свекровь протянула маленькую коробочку.
Внутри лежал крем для лица. Надя узнала этот бренд — бюджетная сетевая косметика, которую часто раздают в подарок за покупку. Но поперек тюбика был приклеен стикер: «Элитная серия. 3500 руб».
— Спасибо, Дарья Семёновна, — тихо сказала Надя, откладывая крем. Она знала, что у него истекает срок годности через месяц — видела такой же в каталоге распродаж.
— Теперь наша очередь, — Женя подтолкнул Надю.
Надя достала красиво упакованную коробку. Она готовила этот подарок месяц. Изучала форумы, советовалась с врачом. Дарья Семёновна давно жаловалась на шею и плохой сон. Это была профессиональная ортопедическая подушка с эффектом памяти, с ионами серебра и специальным валиком для разгрузки шейного отдела. Дорогая, качественная вещь, проявление истинной заботы.
— Это для вашего здоровья, Дарья Семёновна, — улыбнулась Надя. — Чтобы шея не болела и давление по утрам не скакало.
Свекровь сорвала обертку. Увидела белую подушку в чехле. Повисла тишина.
— Это всё? — голос Дарьи Семёновны дрогнул от негодования. — Подушка?
Аня, жующая тарталетку, хихикнула:
— Ну да, Надь, как-то... по-пенсионерски. Маме же не сто лет.
— Это не просто подушка, — начала объяснять Надя, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — Она анатомическая. Вы же жаловались на остеохондроз. Правильное положение головы во сне восстанавливает кровообращение мозга, уходят головные боли. Это лучшая модель на рынке...
— Подушка... — перебила её свекровь, и её лицо пошло красными пятнами. — Валентине Петровне невестка золотой браслет подарила. А Людочке зять путевку в санаторий оплатил! А мне... кусок поролона? Я что, инвалид, по-твоему?
— Дарья Семёновна, она стоит пятнадцать тысяч... — попыталась оправдаться Надя, но тут же пожалела об этом.
— Ах, ты еще и деньгами меня попрекаешь?! — взвизгнула свекровь. — Женечка, ты слышишь? Твоя жена считает, сколько на меня потратила! Да я тебе жизнь посвятила! Я ночей не спала! А вы мне — поролон!
— Мам, успокойся, это отличный подарок, — попытался вклиниться Женя.
— Ты молчи! — рявкнул Егор, муж Ани, который уже успел опрокинуть пару стопок. — Мать обидели! Реально, Надь, могли бы и деньгами дать, если фантазии нет. У нас вон кредиты душат, а вы подушками разбрасываетесь.
Тетя Люда подлила масла в огонь:
— Да уж, нынешняя молодежь неблагодарная.
Надя сидела, опустив голову. Слезы, горячие и обидные, капали прямо на скатерть. Те самые слезы бессилия, когда ты стараешься быть хорошей, вкладываешь душу, а тебя макают лицом в грязь. Она вспомнила, как отказывала себе в новом платье, чтобы купить эту подушку. Как выбирала утку на рынке. Как мыла полы до блеска.
В этот момент маленький Ваня, стоявший рядом с Надей, громко и смачно высморкался в край той самой льняной скатерти, о которой говорила свекровь.
— Ой, ну что такое, ребенок просто вытерся! — закричала Аня, увидев ужас в глазах Нади. — Постираешь! Не переломишься!
И тут что-то щелкнуло. Но не у Нади.
Стул с грохотом отъехал назад. Женя встал. Он был бледен, но его глаза, обычно мягкие и добрые, сейчас метали молнии. Он подошел к матери и взял со стола «подаренный» крем.
— Хватит, — сказал он тихо, но так, что замолчал даже вечно жующий Егор.
— Что хватит, сынок? Ты видишь, как она... — начала Дарья Семёновна.
— Я сказал, хватит! — рявкнул Женя, ударив ладонью по столу. Посуда звякнула. — Я долго молчал, мама. Я терпел. Но сейчас вы перешли все границы.
Он поднял крем.
— Ты этот крем получила бесплатно в переходе у метро, когда покупала себе шампунь. Я видел эту акцию. А ценник ты сама наклеила. И постельное белье это — из «Смешных цен», оно стоит пятьсот рублей, и красит кожу.
— Как ты смеешь... — задохнулась мать.
— Нет, это как вы смеете? — Женя обвел взглядом сестру и её мужа. — Вы пришли в мой дом, в дом моей жены. Притащили больных детей, хотя мы просили: если болеете — сидите дома. Ваш сын испортил скатерть. Вы жрете, пьете, и при этом смеете открывать рот на Надю?
Он подошел к Наде и положил руку ей на плечо, крепко сжав его.
— Надя потратила свою премию, чтобы купить тебе эту подушку, мама. Потому что она помнит о твоей больной шее. А ты хотела золото? А ты сама когда-нибудь дарила нам что-то, кроме хлама, который тебе не нужен?
— Мы уходим! — визгливо крикнула Аня, вскакивая. — Егор, собирай детей! Нас тут ненавидят! Мама, идем!
— Идите, — спокойно сказал Женя. — И заберите свои подарки. Нам не нужно ваше лицемерие.
Дарья Семёновна схватилась за сердце — её любимый театральный жест.
— У меня приступ! Я умираю! Ты в гроб меня загонишь!
— Тонометр на полке, таблетки там же. Вызвать скорую? — холодно спросил Женя. — Или спектакль окончен?
Свекровь замерла. Она впервые видела сына таким. Он не просил прощения, не суетился. Он смотрел на неё как на чужого, неприятного человека. Она поняла: манипуляция не сработала.
Через десять минут в квартире стало тихо. Хлопнула входная дверь, унося с собой запах дешевых духов, кашляющих детей и токсичных претензий.
Надя сидела неподвижно, глядя на остывающую утку. Женя подошел, сел рядом на корточки и взял её ладони в свои.
— Прости меня, — прошептал он, целуя её пальцы. — Я должен был сделать это раньше. Года три назад.
Надя подняла на него заплаканные глаза и вдруг, сквозь слезы, улыбнулась.
— А утка-то остыла, — шмыгнула она носом.
— А мы её подогреем, — Женя встал, подхватил жену на руки и закружил по кухне. — Мы всё подогреем. И знаешь, Надь...
— Что?
— Я никогда не любил мамин оливье с яблоками. Это гадость.
Надя рассмеялась — легко, освобожденно. Впервые за этот вечер она чувствовала себя не прислугой, не плохой невесткой, а хозяйкой. Хозяйкой не только этой кухни, но и своей жизни.
Они ужинали вдвоем, под звуки «Иронии судьбы». Ортопедическая подушка так и осталась лежать на диване. Женя посмотрел на неё и сказал:
— Оставим себе. У меня, кстати, тоже шея побаливает.
Надя положила голову ему на плечо. Впереди была новогодняя ночь. Без чужих капризов, без фальшивых улыбок.