Посёлок Берёзовка затерялся между двумя холмами, словно прячась от большого мира. Триста дворов, один магазин, школа-восьмилетка и фельдшерский пункт — вот и вся цивилизация. Осенью здесь особенно тоскливо: дороги раскисают, небо давит серостью, а люди замыкаются в своих домах, как улитки в раковинах.
Вера Сергеевна Комарова стояла у окна и смотрела, как её муж Николай колет дрова во дворе. Сорок три года, широкие плечи, руки, привыкшие к работе. Двадцать лет назад она влюбилась в эти руки — когда он, молодой тракторист, помог ей донести сумки от автобусной остановки. Тогда ей казалось, что она нашла свою тихую гавань.
Сын Андрей давно уехал в город, учится в политехническом. Звонит редко, приезжает ещё реже. Дочь Катя — в десятом классе, последний год, а потом тоже упорхнёт. И останутся они с Николаем вдвоём в этом доме, где скрипят половицы и пахнет сыростью.
— Мам, я к Светке! — крикнула Катя из прихожей.
— К ужину будь, — машинально ответила Вера, не отрывая взгляда от окна.
Николай воткнул топор в колоду и закурил. Раньше он не курил во дворе — берёг её, знал, что она не любит запах табака. Теперь ему словно всё равно. Впрочем, ему давно всё равно.
Вечером они сидели за столом молча. Борщ, картошка с котлетами, чай. Катя ковыряла вилкой в тарелке, уткнувшись в телефон. Николай ел быстро, по-рабочему, не поднимая глаз.
— На ферме говорят, Маринку из бухгалтерии увольняют, — сказала Вера, просто чтобы нарушить тишину.
— Угу, — буркнул Николай.
— Может, на её место возьмут кого из местных.
— Может.
Вера почувствовала, как внутри что-то сжалось. Когда они разучились разговаривать? Когда его «доброе утро» превратилось в кивок, а её «как дела» — в пустой ритуал?
После ужина Николай ушёл в гараж — возиться с машиной, как он говорил. Вера мыла посуду и думала о том, что завтра будет такой же день. И послезавтра. И через год. Одинаковые, как капли дождя, стекающие по стеклу.
Она не знала, что эта осень станет последней осенью их прежней жизни. Что через месяц она будет стоять у этого же окна и плакать так, как не плакала никогда. Что тихая гавань окажется построенной на песке.
А пока — просто октябрьский вечер в Берёзовке. Дождь, тишина, два человека под одной крышей, которые давно перестали друг друга слышать.
Глава 2. Чужая женщина
Её звали Лена. Ленка Воронова, тридцать два года, разведёнка с ребёнком. Приехала в Берёзовку весной — устроилась продавщицей в единственный местный магазин. Яркая, громкая, с копной крашеных рыжих волос и смехом, который было слышно через три двора.
Николай заметил её сразу. Трудно было не заметить — в посёлке, где все женщины носили одинаковые серые куртки и резиновые сапоги, она выглядела как тропическая птица среди воробьёв. Красила губы в красный цвет даже за прилавком, носила обтягивающие джинсы и духи с тяжёлым сладким запахом.
Сначала он просто заходил за сигаретами. Потом — за хлебом, хотя Вера сама пекла. Потом — просто так, поболтать.
— Что, Николай Петрович, жена не кормит? — смеялась Лена, когда он покупал очередную булку.
— Да я так, мимо шёл.
— Мимо шёл он. Третий раз за день.
Она смотрела на него с понимающей усмешкой, и он чувствовал себя мальчишкой. Давно забытое ощущение — когда сердце стучит быстрее, когда хочется расправить плечи и втянуть живот.
Вера узнала о его походах в магазин от соседки Тамары. Та зашла за солью и между делом обронила:
— Твой-то, смотрю, в магазин зачастил. Всё с Ленкой этой трепется.
— Да мало ли, — отмахнулась Вера, но внутри что-то кольнуло.
Вечером она спросила осторожно:
— Ты сегодня в магазин ходил?
— Ну ходил, сигареты кончились.
— У тебя вчера две пачки было.
Николай поднял на неё тяжёлый взгляд:
— Следишь, что ли?
— Просто спросила.
— Вот и не спрашивай.
Он вышел из кухни, хлопнув дверью. Вера осталась сидеть, сжимая в руках полотенце. Двадцать лет назад он носил её на руках. Десять лет назад — ещё дарил цветы на день рождения. Пять лет назад — хотя бы улыбался по утрам. А теперь — «не спрашивай».
Ночью она лежала без сна, слушая его храп. Думала: может, показалось. Может, Тамарка просто сплетничает — ей ведь только дай повод. Может, у неё самой уже паранойя от этой деревенской скуки.
Но сердце не обманешь. Оно уже знало то, что разум отказывался принимать.
Глава 3. Первая трещина
Ноябрь выдался холодным. По утрам лужи схватывались ледком, а к полудню снова раскисали под моросящим дождём. Вера работала медсестрой в фельдшерском пункте — мерила давление старикам, делала уколы, выслушивала жалобы. Работа нехитрая, но изматывающая своим однообразием.
В тот день она вернулась домой раньше обычного — Анна Павловна, фельдшер, отпустила после обеда. Открыла дверь — и замерла на пороге.
В прихожей стояли чужие сапоги. Женские, на каблуке, с рыжим мехом по краю.
Вера почувствовала, как кровь отлила от лица. Медленно, словно во сне, она прошла в кухню. Пусто. В комнате — пусто. Дверь в спальню была прикрыта.
Она толкнула её и увидела: Николай сидел на кровати, а рядом — Лена. Одетые, слава богу, одетые. Но Лена держала его за руку, а он смотрел на неё так, как давно не смотрел на Веру.
— Вера… — Николай вскочил. — Это не то, что ты думаешь.
— А что я думаю? — голос её был странно спокойным.
Лена поднялась, одёрнула кофту:
— Я, пожалуй, пойду.
— Да, пожалуй, иди, — сказала Вера.
Когда хлопнула входная дверь, Николай заговорил торопливо:
— Она просто зашла. Ей плохо было, с бывшим мужем поругалась по телефону. Я чай предложил…
— В спальне?
— На кухне было холодно…
— Николай, — Вера села на стул, потому что ноги отказывались держать. — Не надо. Просто не надо.
Он замолчал. Стоял посреди комнаты, большой, нелепый, с виноватым и одновременно злым выражением лица.
— Ты сама виновата, — вдруг сказал он.
— Я?
— Ты уже сто лет на меня не смотришь. Как на мебель. Пришёл — ушёл, поел — лёг. Тебе вообще есть дело до меня?
Вера открыла рот и закрыла. А ведь он был прав. В чём-то был прав. Когда она последний раз обнимала его первой? Когда спрашивала, как прошёл день, и действительно слушала ответ?
— Это не оправдание, — тихо сказала она.
— Я знаю.
Он сел рядом, тяжело, как старик. Они молчали долго — так долго, что за окном успело стемнеть.
— Что теперь? — спросила Вера наконец.
— Не знаю.
Честный ответ. Страшный ответ. В этом «не знаю» была пропасть, в которую она боялась заглянуть.
Глава 4. Игра в молчанку
После того дня они почти перестали разговаривать. Вера готовила, убирала, ходила на работу — всё как обычно, только молча. Николай пропадал в гараже до позднего вечера, приходил, ел, ложился спать. Два чужих человека в одном доме.
Катя чувствовала, что что-то не так.
— Мам, вы с папой поссорились?
— С чего ты взяла?
— Вы даже не смотрите друг на друга.
— Устали просто. Работы много.
Катя не поверила, но расспрашивать не стала. В шестнадцать лет своих проблем хватает.
Вера лежала ночами без сна и думала. Может, простить? Ничего же не было — по крайней мере, при ней ничего не было. Может, он говорил правду, и Лена действительно просто зашла. Может, она сама раздула из мухи слона.
А потом она увидела.
Шла с работы через парк — короткая дорога, которой редко пользовалась. И увидела их на скамейке у старого дуба. Николай и Лена. Он что-то говорил, она смеялась, запрокинув голову. Потом он взял её за руку и поднёс к губам.
Вера стояла за деревом, как воровка, и смотрела. Смотрела, как её муж целует чужие пальцы. Как гладит чужие волосы. Как улыбается — по-настоящему, счастливо, так, как ей не улыбался уже много лет.
Она не помнила, как дошла до дома. Как сняла пальто, как поставила чайник. Очнулась, только когда чайник засвистел, а из глаз потекли слёзы — горячие, злые, солёные.
Двадцать лет. Двадцать лет она стирала его носки, готовила его любимый борщ, терпела его храп и дурное настроение. Родила ему двоих детей, похоронила с ним его мать, выхаживала после операции на колене. А он целует чужие руки.
Вечером, когда он вернулся, она сказала:
— Я знаю.
Он замер в дверях.
— Что знаешь?
— Всё знаю. Видела вас сегодня.
Николай медленно снял куртку. Сел за стол. Потёр лицо руками.
— Вера, я не хотел так. Оно само получилось.
— Само? Ты её любишь?
Долгая пауза. Слишком долгая.
— Я не знаю.
Вот оно. «Не знаю» — это хуже, чем «да». Это значит, что он допускает. Что сравнивает. Что взвешивает.
— Убирайся, — сказала она.
— Вера…
— Убирайся из моего дома.
Глава 5. Пустая кровать
Он ушёл той же ночью. Собрал сумку, бросил ключи на тумбочку и вышел, не сказав ни слова. Куда — Вера не спрашивала. И так понятно куда.
Катя проснулась утром и не нашла отца.
— Где папа?
— Уехал. По работе.
— Куда?
— В райцентр. Надолго.
Катя смотрела недоверчиво, но промолчала. Умная девочка, всё понимает.
Первые дни Вера держалась. Ходила на работу, улыбалась пациентам, даже шутила с Анной Павловной. Приходила домой, готовила ужин на двоих — себя и Катю. Смотрела телевизор, не понимая, что происходит на экране.
Ночью было хуже всего. Кровать казалась огромной, холодной, чужой. Она привыкла к его теплу рядом, к его сопению, даже к храпу. Теперь тишина давила, как могильная плита.
На пятый день позвонил Андрей.
— Мам, что случилось? Катька написала, что папа ушёл.
— Правда написала?
— Что происходит?
Вера села на табуретку в прихожей — там, где обычно разговаривала по телефону.
— Мы расстались, сынок. Папа… у папы другая женщина.
Молчание в трубке. Потом тихое:
— Твою мать.
— Андрей!
— Прости. Но это… я не ожидал. Они что, давно?
— Не знаю. Не хочу знать.
— Мам, ты как?
— Держусь.
— Может, мне приехать?
— Не надо. У тебя сессия скоро. Справлюсь.
Она говорила спокойно, почти весело. А после того, как положила трубку, сидела в темноте прихожей и плакала, зажав рот рукой, чтобы Катя не услышала.
Через неделю весь посёлок знал. Берёзовка — место маленькое, сплетни разносятся быстрее ветра. На Веру смотрели с жалостью, перешёптывались за спиной.
— Бедная Верка, такой муж был справный…
— А Ленка-то, Ленка! Бесстыжая!
— Да он сам хорош, кобель старый…
Вера терпела. Научилась не замечать взглядов, пропускать мимо ушей шёпот. Научилась заходить в магазин, когда там не было Лены — узнала её расписание. Научилась объезжать улицу, где Лена снимала комнату — теперь, наверное, не одна.
Только вот сердце не научилось не болеть.
Глава 6. Чужое счастье
Николай поселился у Лены. Она снимала половину старого дома у бабки Зинаиды, которой давно было всё равно, кто там живёт, лишь бы платили вовремя.
Первые дни он чувствовал себя странно. Словно снял тяжёлую шубу, которую носил двадцать лет, и теперь непривычно легко. Лена смеялась, готовила ему яичницу по утрам, обнимала ночами. Её сын Димка, восьми лет, смотрел настороженно, но не враждебно.
— Ты счастлив? — спрашивала Лена.
— Да, — отвечал он.
И почти не врал. Почти — потому что по ночам, когда Лена засыпала, он лежал и думал о Вере. Как она там? Как Катька? Правильно ли он сделал?
Через две недели он решился позвонить дочери.
— Привет, дочь.
— Привет.
Голос холодный, чужой.
— Как дела?
— Нормально.
— Как мама?
Пауза.
— А тебе не всё равно?
— Катя, я твой отец.
— Был.
Она повесила трубку. Николай сидел, глядя на телефон, и чувствовал, как что-то рвётся внутри. Он не подумал о детях. Когда уходил — думал только о себе, о Лене, о новой жизни. А дети — они же тоже его семья. Были.
Лена вышла из кухни:
— Что случилось? Ты какой-то бледный.
— Катька не хочет со мной разговаривать.
— Это пройдёт. Дети всегда принимают сторону матери. Поначалу. Потом привыкнут.
Она обняла его, прижалась тёплым телом. Он обнял в ответ, но мысли были далеко.
В посёлке на него смотрели косо. Мужики в гараже, где он продолжал работать механиком, отпускали шуточки. Бабки у магазина замолкали, когда он проходил мимо. Даже в колхозной конторе, куда он зашёл по делам, секретарша смотрела с нескрываемым осуждением.
— Подумаешь, — говорила Лена. — Пусть болтают. Завидуют просто.
— Кому? — удивился он.
— Нам. Что мы любим друг друга. Что не боимся.
Любим ли? — думал он. Или это просто… что? Страсть? Помутнение? Кризис среднего возраста, как пишут в журналах?
Но когда Лена смеялась, запрокидывая голову, когда смотрела на него своими зелёными глазами — он забывал все вопросы. И это было так просто, так сладко — забывать.
Глава 7. Дочь
Катя узнала правду не от матери. От Светки, лучшей подруги, которая услышала от своей матери, которая услышала от соседки. Цепочка сплетен — безотказная машина.
— Твой папка с Ленкой из магазина живёт, — сказала Светка на перемене.
— Знаю.
— Давно?
— Месяц.
— И как ты?
Катя пожала плечами. Как она? Никак. Пусто внутри. Словно вынули что-то важное, а на его место насыпали песка.
Дома она теперь старалась не оставлять мать одну. Приходила из школы — сразу на кухню, помогать с ужином. Вечером садилась рядом на диван, даже если хотелось уйти в свою комнату. Чувствовала, что мать держится на последнем.
Однажды ночью она проснулась от странного звука. Прислушалась — мама плакала. Не в голос, тихо, в подушку, но всё равно слышно сквозь тонкую стену.
Катя лежала, сжав кулаки, и ненавидела. Отца — за то, что предал. Ленку эту — за то, что украла. Себя — за то, что ничего не может сделать.
На следующий день она пошла к магазину. Специально, когда знала, что Лена будет за прилавком.
— О, Катюша! — улыбнулась Лена, как ни в чём не бывало. — Тебе чего?
— Поговорить.
— Ну говори.
Катя оглянулась — в магазине была ещё бабка Михеева, выбирала хлеб.
— На улице.
Лена пожала плечами, крикнула в подсобку:
— Маш, подмени на минутку!
Вышли за угол, где валялись пустые ящики.
— Ну? — Лена достала сигарету, закурила.
— Оставь моего отца в покое.
Лена подняла брови:
— А если не оставлю?
— Я тебе устрою.
— Интересно, как?
— Найду как.
Лена затянулась, выпустила дым:
— Слушай, девочка. Я понимаю, тебе плохо. Мне тоже было плохо, когда от меня муж ушёл. Но твой отец — взрослый человек. Он сам решил.
— Он бы не решил, если бы ты не лезла.
— Может, и так. А может, он давно несчастлив был с твоей матерью. Ты об этом не думала?
Катя молчала. Думала ли? Да, видела. Видела, как родители сидят рядом, но порознь. Как не смотрят друг на друга. Как давно перестали быть парой.
— Иди домой, — сказала Лена мягче. — И не делай глупостей. Хуже только себе сделаешь.
Катя ушла. Не сделала глупостей — но легче не стало.
Глава 8. Сын
Андрей приехал на ноябрьские праздники. Вышел из автобуса, закинул сумку на плечо — взрослый уже, двадцать один год, борода пробивается. Вера встречала на остановке, обняла крепко.
— Похудела, мам.
— Да нет, с чего бы.
Дома он сразу заметил: чисто, но как-то пусто. Нет отцовских сапог в прихожей, нет его куртки на вешалке. На кухне — две чашки вместо четырёх.
— Он что, совсем ничего не забрал?
— Забрал. Одежду, инструменты. Главное забрал.
«Главное» — это она про сердце, понял Андрей.
Вечером он пошёл к отцу. Не спрашивая адреса — и так все знали, где живёт Ленка Воронова.
Николай открыл дверь, увидел сына — и лицо его дрогнуло.
— Андрюха…
— Привет, пап.
— Заходи.
Внутри было тепло, уютно. Из кухни пахло пирогами. Лена выглянула, увидела гостя:
— Ой, Андрей! А я пироги как раз… Будешь?
— Нет, спасибо.
Они сели в комнате, вдвоём. Сын смотрел на отца, искал что-то знакомое в этом чужом человеке.
— Зачем, пап?
— Андрюх, это сложно объяснить…
— Попробуй.
Николай потёр переносицу — жест, который Андрей помнил с детства.
— Мы с матерью… давно уже не вместе были. По-настоящему. Жили под одной крышей, но каждый сам по себе. Я устал так.
— И решил, что Ленка — выход?
— Она… с ней мне хорошо. Она на меня смотрит, слушает. Смеётся над моими шутками. Давно забыл, как это — когда на тебя смотрят.
— А на маму ты смотрел? Слушал её? Над её шутками смеялся?
Николай промолчал.
— Мам всю жизнь на тебя положила, — продолжал Андрей. — Всё ради семьи, ради нас. Могла в город уехать, карьеру сделать — а осталась здесь, потому что ты хотел. И вот так ты ей отплатил.
— Ты не понимаешь…
— Понимаю. Захотелось молодухи. Захотелось почувствовать себя мужиком. А про жену, про детей — забыл.
Андрей встал:
— Я тебя не осуждаю, пап. Твоя жизнь, твоё решение. Но домой я больше не приду. И тебя туда не пущу.
Он вышел, не оглядываясь. Николай сидел в тишине, слушал, как хлопнула дверь, как заплакал на кухне Лен сын Димка, испугавшийся громкого звука.
— Коля? — Лена заглянула в комнату. — Ты как?
— Нормально, — сказал он.
Но это была неправда.
Глава 9. Зима
Декабрь завалил Берёзовку снегом. Вера ходила на работу по сугробам, возвращалась затемно, когда фонари уже горели жёлтым светом. Дни слились в одну серую полосу.
Однажды на приём пришла Лена. Привела сына — температура, кашель. Вера увидела её в коридоре и замерла.
— Здравствуйте, Вера Сергеевна, — сказала Лена нагло, в упор.
— Здравствуйте.
Анна Павловна приняла мальчика, а Вера ушла в подсобку и сидела там, пока они не ушли. Руки тряслись так, что не могла держать чашку.
Вечером она напилась. Впервые в жизни — по-настоящему напилась. Нашла в буфете бутылку водки, которую хранили для гостей, и выпила половину. Катя вернулась из школы и нашла мать спящей на диване в одежде.
— Мам? Мама!
Вера открыла глаза, мутные, больные:
— А, Катька… ты пришла…
— Ты что, пила?
— Ну… немножко.
— Мам, ты что!
Вера села, схватилась за голову:
— Прости, дочь. Прости. Больше не буду. Просто… невыносимо.
Катя села рядом, обняла мать за плечи. Они сидели так долго, пока за окном не стемнело.
— Мам, ты сильная, — сказала Катя. — Ты справишься. Мы справимся.
— Откуда ты знаешь?
— Знаю. Ты меня родила, вырастила, всегда защищала. Теперь я тебя защищу.
Вера улыбнулась — криво, сквозь слёзы:
— Когда ты успела вырасти?
— Пришлось.
Новый год они встретили вдвоём. Маленькая ёлка, салат оливье, шампанское — по глотку для каждой. По телевизору Путин говорил что-то про стабильность и развитие. Часы пробили двенадцать.
— Загадай желание, — сказала Вера.
— Загадала.
— Какое?
— Не скажу, не сбудется.
Катя загадала: чтобы мама снова улыбалась по-настоящему. Чтобы всё это закончилось. Чтобы боль ушла.
Вера загадала примерно то же самое.
Глава 10. Разговор
В феврале Николай пришёл домой. Не к Лене — к Вере. Постучал в дверь, как чужой.
— Можно войти?
— Заходи.
Он был худой, осунувшийся. Седины прибавилось, морщины стали глубже. Сел на кухне, на своё старое место.
— Чаю?
— Не откажусь.
Вера поставила чайник. Двигалась механически, не глядя на него.
— Вера, я поговорить пришёл.
— Говори.
— Я… наделал ошибок. Много. Понимаю это теперь.
Она молча разливала чай.
— Хотел попросить прощения.
— Просишь?
— Да.
Вера села напротив:
— И что дальше? Попросил — и всё хорошо?
— Нет. Не всё. Но хотел, чтобы ты знала: мне плохо без тебя. Без дома. Без… всего.
— А с Ленкой разве плохо?
Он опустил глаза:
— Лена… она другая. Не ты. Думал — это и надо, другого. А теперь понимаю — не надо. Мне нужна ты.
Вера отпила чай. Руки не дрожали — она научилась контролировать.
— Знаешь, Коля, я тебя любила. Двадцать лет любила. Когда ты храпел, когда злился, когда неделями молчал. Терпела, потому что любила. А ты взял — и растоптал.
— Я знаю…
— Нет, не знаешь. Не знаешь, каково это — видеть, как муж целует другую. Слышать сплетни за спиной. Врать дочери. Пить водку посреди дня, потому что иначе — невыносимо.
— Вера, я…
— Погоди. Дай договорю. Ты сломал что-то внутри меня. Может, это можно починить. А может, нет. Не знаю пока.
— Ты меня простишь?
Долгая пауза. За окном воробьи дрались за крошки.
— Простить — может быть, когда-нибудь. Вернуть — нет. Ты сделал выбор, Коля. Живи с ним.
Он допил чай, встал:
— Я понял. Спасибо, что выслушала.
— Пожалуйста.
Он ушёл. Вера сидела над остывшим чаем и думала: правильно ли? Может, надо было простить, вернуть, начать сначала?
Но сердце молчало. Выгорело.
Глава 11. Расплата
В марте Лена ушла. Собрала вещи, забрала сына — и уехала в соседний район, к сестре. Оставила записку: «Прости, Коля. Не могу больше. Ты всё время думаешь о ней».
Николай стоял посреди пустой комнаты, комкая бумажку в руке. Вот так, значит. Ни семьи, ни любовницы. Ничего.
Он запил. Неделю не появлялся на работе — уволили. Бродил по посёлку небритый, опухший, в грязной одежде. Мужики у гаража качали головами:
— Допрыгался, Колька. Говорили же — не связывайся с разведёнками.
— Сам виноват. Такую жену бросить…
— Теперь вот, бомж бомжом.
Вера узнала от соседки Тамары — та прибежала с новостями, как всегда.
— Ленка-то уехала! А Колька твой совсем спился. Жалко мужика.
— Мне — нет.
Но это была неправда. Жалко было. Несмотря ни на что — жалко.
Однажды вечером он пришёл к их дому. Стоял у забора, не решаясь войти. Вера видела его из окна — тёмная фигура на фоне синих сугробов.
Вышла на крыльцо:
— Чего тебе?
— Вера… пусти. Замёрз.
— Домой иди.
— Нет у меня больше дома. Бабка Зинаида выгнала — за комнату не плачу.
Вера стояла, скрестив руки на груди. Сердце рвалось надвое: одна половина кричала — гони его, пусть отвечает за свои грехи. Другая — он же больной, замёрзнет насмерть.
— Заходи, — сказала она наконец. — Но только на ночь. Утром — уходишь.
Он вошёл, сел в прихожей, не снимая ботинок. Вера принесла чай, бутерброд.
— Ешь.
— Спасибо.
— И мойся. От тебя воняет.
Он послушно встал, пошёл в ванную. Вера слушала шум воды и думала: вот так выглядит возмездие. Не огонь и молнии — просто опустившийся человек, потерявший всё.
Хотела ли она этого? Нет. Хотела, чтобы он мучился? Может быть. Но не так. Не до такой степени.
Глава 12. Возвращение
Он остался на ночь. Потом на две. Потом на неделю. Спал на диване в гостиной, помогал по хозяйству — колол дрова, чинил забор, расчищал снег. Не пил — Вера запретила.
Катя сначала не разговаривала с ним. Проходила мимо, как мимо пустого места. Потом, через несколько дней, спросила:
— Надолго ты?
— Не знаю.
— А Ленка твоя?
— Уехала. Нет больше Ленки.
— Поэтому вернулся?
Он посмотрел на дочь — молодую, красивую, с матиными глазами.
— Нет. Вернулся, потому что понял — здесь мой дом. Был всегда. Просто я — дурак старый.
Катя ничего не ответила, но за ужином села рядом с ним. Маленький шаг — но шаг.
Вера смотрела на них и чувствовала странное. Не радость — для радости было ещё рано. Не прощение — для прощения нужно время. Скорее… усталость. Усталость от ненависти, от боли, от одиночества.
Однажды ночью он пришёл к ней в спальню. Стоял в дверях, как тень.
— Вера…
— Рано, Коля. Рано ещё.
— Знаю. Просто хотел сказать… я тебя люблю. Всегда любил. Просто забыл, как это показывать.
— Любовь — это не слова. Это каждый день. Каждый час.
— Я понимаю. Я буду стараться.
— Посмотрим.
Он ушёл. Вера лежала в темноте и слушала, как он ворочается на диване. Чужой и близкий одновременно. Предатель и отец её детей. Враг и единственный мужчина, которого она когда-либо любила.
Простить — возможно. Забыть — никогда. Но, может быть, жить дальше — можно. Вместе или порознь — время покажет.
Глава 13. Весна
Апрель принёс тепло. Снег таял, ручьи бежали по улицам, воробьи орали на крышах. Берёзовка просыпалась от зимней спячки.
Вера стояла во дворе и смотрела, как Николай красит забор. Загорелый, подтянувшийся — месяц без водки и с работой сделали своё дело. Устроился в райцентр, на стройку — каждый день ездит на автобусе.
— Криво красишь, — сказала она.
— Где криво?
— Вон, справа. Потёки.
Он посмотрел, хмыкнул:
— Точно. Исправлю.
Катя вышла на крыльцо с рюкзаком:
— Я в школу!
— Удачи на контрольной!
— Спасибо, пап.
«Пап». Первый раз за полгода. Николай замер с кистью в руке, потом улыбнулся — широко, счастливо.
Вера отвернулась, чтобы он не видел её лица. Тоже улыбнулась — чуть-чуть, уголками губ.
Ночью он снова пришёл к её двери. На этот раз она не прогнала.
— Ложись, — сказала тихо.
Он лёг рядом — осторожно, словно боялся спугнуть. Не обнимал, не касался — просто лежал, дышал в потолок.
— Вера?
— Что?
— Ты меня простила?
Она думала долго. Простила ли? Наверное, да. Не потому, что забыла — потому, что устала помнить. Не потому, что всё стало как раньше — потому, что хотела двигаться дальше.
— Простила, — сказала она. — Но ты это знаешь — не забуду. Никогда.
— Знаю.
— И если ещё раз…
— Не будет. Клянусь.
Она повернулась к нему, посмотрела в глаза — в темноте почти не видно, но она знала эти глаза наизусть.
— Не клянись. Просто живи. Каждый день — живи так, чтобы я тебе верила.
Он кивнул. Осторожно взял её руку, поднёс к губам. Как тогда — в парке — с Ленкой. Но сейчас это были её руки. Её муж. Её жизнь.
Шрамы остаются навсегда. Но и с шрамами можно жить.
Глава 14. Осенние дожди
Год спустя. Снова октябрь, снова дожди, снова серое небо над Берёзовкой.
Вера стоит у окна — того самого, у которого стояла год назад. Смотрит, как Николай колет дрова во дворе. Он не курит больше — бросил весной. Поседел сильнее, но спина прямая, движения уверенные.
Катя уехала в город — поступила в медицинский, как мать когда-то мечтала. Звонит каждый день, приезжает на выходные. Андрей тоже звонит — помирился с отцом, не сразу, но помирился. На Новый год приезжал с девушкой — серьёзная, в очках, будущий экономист.
Дом тот же, но другой. На стенах — новые обои, Николай клеил летом. На кухне — новый стол, подарок к годовщине. В спальне — новые шторы, Вера сама шила.
Новая жизнь из осколков старой.
Простила ли она его окончательно? Трудно сказать. Бывают моменты — когда он задерживается на работе, когда не отвечает на звонок — когда внутри всё сжимается. Страх никуда не делся. Может, никогда не денется.
Но рядом со страхом — что-то ещё. Не любовь — слово слишком громкое, слишком затёртое. Скорее — принятие. Понимание. Решение быть вместе, несмотря ни на что.
Николай входит в дом, стряхивает капли дождя с куртки:
— Холодает. К ночи обещают заморозки.
— Ужинать будешь?
— Буду. Что у нас?
— Борщ. Твой любимый.
Он улыбается — той улыбкой, которую она помнит с молодости. Подходит, обнимает сзади:
— Вера…
— Что?
— Ничего. Просто — спасибо.
— За что?
— За всё. За то, что не выгнала. За то, что дала шанс. За то, что ты — есть.
Она накрывает его руки своими. Стоят так — двое немолодых людей у окна, за которым идёт дождь. Позади — боль, предательство, слёзы. Впереди — неизвестность, как у всех.
Но сейчас — просто этот момент. Тепло, запах борща, дождь по стеклу. Может быть, это и есть счастье — не яркое, не кинематографическое. Тихое. Выстраданное.
Осенние дожди смывают всё — и грязь, и пыль, и старые обиды. Не сразу, не за один раз. Но смывают.
И когда-нибудь — Вера верит в это — останется только чистое.
КОНЕЦ