— Это не просьба, Алина. Это условие. Ты наденешь это, потому что так сказала мать, и потому что на юбилее отца будут люди, которые знают толк в приличиях, а не в той дешёвой моде, которой ты забила шкаф.
Кирилл швырнул на кровать сверток. Ткань тяжело шлепнулась о покрывало, развернувшись в нечто бесформенное, серое, напоминающее скорее чехол для рояля или саван, чем праздничную одежду. Платье было глухое, с высоким горлом и длинными рукавами, сшитое из плотного, негнущегося материала, который даже на вид казался колючим и душным. Цвет, который свекровь называла «благородным пепельным», на деле выглядел как цвет застарелой пыли в углу, куда годами не добиралась швабра.
Алина стояла у окна, скрестив руки на груди. Она смотрела на этот предмет гардероба не с испугом, как год назад, а с брезгливостью, какую испытываешь, увидев раздавленное насекомое. В чемодане, раскрытом на полу, лежали её джинсы, несколько футболок и легкое коктейльное платье темно-синего цвета — единственное, в котором она чувствовала себя собой.
— Я не надену это убожество, Кирилл, — произнесла она ровно, не повышая голоса, но в тоне её звучала сталь, о которую можно было порезаться. — В прошлый раз я чуть не потеряла сознание от жары в подобном балахоне. Твоя мать может наряжать своих кукол или саму себя, но моё тело принадлежит мне. Я поеду в синем. Или не поеду вообще.
Кирилл сделал шаг вперед. Его лицо, обычно спокойное и даже красивое правильной, холодной красотой, сейчас исказилось. Желваки на скулах заходили ходуном. Он ненавидел неподчинение. В его картине мира, выстроенной жесткой рукой отца-генерала, женщина была функцией. Полезной, красивой, но функцией, которая не имеет права сбоить.
— Ты не понимаешь, с кем говоришь? — он понизил голос до шипящего шепота, который был страшнее крика. — Отцу семьдесят лет. Там будет весь город. Зам мэра, партнеры, вся родня из области. И ты хочешь выпереться туда с голыми плечами, как девка с трассы? Чтобы все пялились и шептались, что Кирилл не может удержать бабу в узде? Ты хочешь меня опозорить?
— Опозорить? — Алина горько усмехнулась. — Кирилл, позор — это когда взрослый мужик в тридцать лет боится, что папочка нахмурит брови из-за цвета платья жены. Позор — это когда ты заставляешь меня выглядеть как монашка из секты, чтобы твои родственники, которые меня ненавидят, кивали головами и говорили: «Хорошая девка, смирная».
Она подошла к кровати, двумя пальцами подцепила серую ткань и подняла её вверх. Платье повисло унылой тряпкой.
— Посмотри на это. Оно же даже не по размеру. Твоя мать специально взяла на два размера больше, чтобы скрыть фигуру. Чтобы я была просто серым пятном на фоне их великолепия.
— Мать заботится о твоей репутации, дура! — рявкнул Кирилл, вырывая платье из её рук. Он аккуратно, почти с благоговением, начал складывать его, разглаживая несуществующие складки. — В нашей семье не принято выставлять товар лицом. Женщина должна быть скромной. Это уважение к старшим. Это традиции. Или для тебя это пустой звук? Конечно, ты же из своей дыры приехала, где и трусы наружу носят, лишь бы заметили.
Алина почувствовала, как внутри закипает холодная ярость. Год она терпела. Год она пыталась вписаться в этот квадратный, расчерченный по линейке мир, где за столом женщинам не наливали вина, пока не разрешит глава семьи, и где невестка должна была вставать, когда в комнату входила свекровь.
— Думаешь, если насильно меня отвезёшь к своей матери, я буду там себя вести так, как вам всем надо, тебе и твоей тупой семейке? Так вот: нет! Даже не думай! Если ты хотел себе послушную и покладистую жену, которая будет заглядывать в рот тебе и твоей родне, то ты ошибся и вообще я больше не хочу быть твоей женой!
Кирилл замер. Он медленно положил серое платье на край кровати и выпрямился во весь рост, нависая над ней. В комнате пахло его дорогим одеколоном и пылью от старого ковра, который они так и не удосужились выкинуть.
— Что ты сказала? — переспросил он обманчиво спокойным тоном. — Повтори.
— Ты слышал. Я не хочу быть частью этого цирка уродов. Я видела, что они сделали с твоим братом. Паша тоже не хотел носить «правильные» костюмы и улыбаться, когда его унижают. И где он теперь? Сторчался, потому что вы его сожрали. Вы требовали от него быть идеальным, а он был просто живым. Я не хочу закончить как Паша. И не хочу превратиться в твою мать — злобную тетку, которая контролирует длину юбок у всех вокруг, потому что сама глубоко несчастна.
— Заткнись! — Кирилл резко ударил ладонью по столу так, что подпрыгнула лампа. — Не смей своим грязным языком трогать мою мать и моего брата! Паша — слабак и наркоман, позор семьи. А ты... ты просто неблагодарная. Я вытащил тебя в нормальную жизнь, дал тебе статус, квартиру, машину. И всё, что я прошу — один вечер, один чертов вечер проявить уважение и надеть то, что подобает жене приличного человека.
Он обошел кровать и встал между ней и чемоданом, перекрывая путь к отступлению. Его глаза, обычно серо-голубые, сейчас казались черными дырами.
— Ты наденешь это платье, Алина. Сейчас же. И ты поедешь со мной. И будешь улыбаться, и кланяться отцу, и благодарить мать за подарок. Потому что я так сказал. Потому что я муж, а ты жена. И в моем доме демократии не будет. Хватит. Я слишком долго позволял тебе играть в независимость.
Алина смотрела на него и видела не мужа, а чужого, опасного человека. Но странное дело — страх, который сковывал её раньше при подобных вспышках, исчез. Вместо него пришло ледяное спокойствие, ясность, с которой смотрят на врага перед боем. Она поняла, что этот серый саван на кровати — не просто одежда. Это был последний гвоздь.
— Твой дом? — переспросила она, и на губах заиграла злая улыбка. — А что в этом доме твоего, Кирилл? Стены, купленные на деньги отца? Машина, оформленная на фирму отца? Ты же сам — просто приложение к их кошельку. Ты требуешь уважения, но сам себя не уважаешь. Ты просто передаешь дальше ту боль, которую причиняют тебе они. Но я не эстафетная палочка.
Она пнула крышку чемодана, захлопывая его с громким стуком.
— Я никуда не поеду. И это платье можешь надеть на себя. Тебе пойдет. Будешь идеальной, серой, послушной тенью своего папочки. А меня оставь в покое.
Кирилл схватил её за запястье. Его пальцы сомкнулись жестким кольцом, но не причиняя острой боли, а скорее фиксируя, как наручники.
— Ты не поняла, — прошипел он ей в лицо, брызгая слюной. — Это не обсуждается. Мы сейчас собираемся, ты надеваешь платье, смываешь эту вульгарную помаду, и мы едем. И если ты пикнешь там хоть слово поперек, если хоть криво посмотришь на мать... я тебе дома устрою такой ад, что Пашкина жизнь в притоне покажется раем. Ты меня знаешь. Я слов на ветер не бросаю.
— Знаю, — кивнула Алина, глядя на его руку на своем запястье. — Ты умеешь только угрожать слабым. Отпусти руку. Иначе я закричу так, что твои соседи, чьим мнением ты так дорожишь, вызовут наряд. Представляешь заголовок? «Сын уважаемого юбиляра избивает жену перед праздником». Папа оценит такой подарок?
Кирилл дернулся, словно от пощечины, и разжал пальцы. На белой коже Алины остались красные следы. Битва за спальню закончилась, но война только начиналась. Они оба понимали: сегодня никто не пойдет на компромисс.
Алина вышла из спальни, растирая запястье, на котором всё ещё горели красные следы от пальцев мужа. Она направилась в гостиную, где стояла её сумка с документами. Ей не нужно было оглядываться, чтобы знать — Кирилл идёт следом. Его шаги, тяжёлые и размеренные, отдавались вибрацией в паркете, словно за спиной шёл не человек, а надсмотрщик, проверяющий вверенную ему территорию.
В гостиной было светло и стерильно чисто. Идеальный ремонт, который они делали год назад под чутким руководством свекрови, теперь казался Алине декорацией к плохому спектаклю. Бежевые стены, дорогая мебель, на которую страшно было садиться, отсутствие личных вещей на полках — всё это кричало о том, что здесь живут не люди, а функции.
— Куда ты намылилась? — Кирилл преградил ей путь к выходу, встав в проёме двери так, что его широкие плечи закрыли собой весь коридор. — Я не закончил.
— А я закончила, — Алина потянулась к сумке, лежащей на кресле, но Кирилл перехватил её движение. Он резко пнул кресло ногой, и оно с противным скрежетом отъехало к стене. Сумка упала на пол.
— Ты, кажется, забыла, кто оплачивал этот «банкет», — процедил он, обводя рукой пространство квартиры. — Кто платит за ипотеку? Кто забивает холодильник продуктами, которые ты переводишь? Кто одевает тебя? Ты думаешь, что твоя зарплата администратора в салоне красоты покрывает хоть десятую часть твоих расходов? Ты здесь никто, Алина. Ты — инвестиция. И пока что — убыточная.
Алина посмотрела на сумку, валяющуюся на полу, потом подняла глаза на мужа. В его взгляде не было любви, только калькулятор. Он подсчитывал убытки.
— Инвестиция? — переспросила она тихо. — Вот как ты это называешь? Значит, когда твоя мать приезжает с проверкой и белым платком проводит по карнизам — это аудит? А когда она выворачивает мои ящики с бельем, проверяя, достаточно ли оно «скромное» для жены её драгоценного сына — это инвентаризация?
— Она учит тебя порядку! — рявкнул Кирилл, наступая на неё. — В нашем роду женщины всегда держали дом в идеальной чистоте. Мать хочет, чтобы ты стала хозяйкой, а не той неряхой, которую я подобрал. Ты должна быть благодарна, что она вообще тратит на тебя время.
— Благодарна? — Алина рассмеялась, и этот смех прозвучал сухо и ломко, как треск сухой ветки. — За что? За то, что на семейных обедах меня сажают в конце стола, как прислугу? За то, что мне запрещено открывать рот, пока твой отец не дожует стейк и не кивнет? Я помню прошлый юбилей, Кирилл. Я помню, как мы, женщины, сидели на кухне и доедали салаты, пока ваши «великие мужчины» пили коньяк в зале и решали судьбы мира. Это не семья, Кирилл. Это казарма с иерархией гиен.
— Это уважение! — лицо Кирилла пошло красными пятнами. — Мужчины ведут дела! Женщины обеспечивают тыл! Так было веками, и не тебе, девочке из спального района, менять устои моего рода. Ты знала, куда шла. Ты хотела красивой жизни? Получай. Но за всё надо платить. И твоя плата — это послушание.
Он сделал резкий выпад и схватил её за локоть, рывком притягивая к себе. Алина даже не дёрнулась. Она стояла прямая, как струна, и смотрела ему в глаза с таким ледяным презрением, что Кирилл на секунду растерялся. Он ожидал слёз, мольбы, истерики — всего того, чем обычно заканчивались их ссоры. Но перед ним стоял другой человек.
— Ты делаешь мне больно, — констатировала она факты без эмоций. — Но это единственное, что ты можешь. Физическая сила. Потому что морально ты такой же пустой, как эта квартира.
— Я пытаюсь сделать из тебя человека! — прошипел он ей в лицо, обдавая запахом мятной жвачки и застарелой злобы. — Я не хочу, чтобы ты стала как Паша. Ты видела его на прошлой неделе? Видела, во что он превратился? Грязный, вонючий, без копейки в кармане. А всё почему? Потому что он тоже бунтовал. Тоже кричал про свободу личности. Отец вышвырнул его, лишил денег, и посмотри — он сгнил за полгода. Ты хочешь так же? Хочешь побираться?
Алина с силой вырвала руку. Кожа горела, но она не обратила на это внимания.
— Паша сгнил не потому, что отец лишил его денег, — сказала она твердо. — А потому, что вы всю жизнь ломали его об колено. Вы внушали ему, что он ничтожество, если не соответствует вашим стандартам. И он поверил. Он колет вены, чтобы заглушить голос твоего отца в своей голове. А ты... ты колешься властью. Ты такой же наркоман, Кирилл, только твоя игла — это унижение других. Без этого ты ломку чувствуешь. Тебе нужно кого-то давить, чтобы чувствовать себя большим.
Кирилл отшатнулся, словно она плюнула в него кислотой. Упоминание брата было запретной темой, табу, которое нельзя было нарушать. В их семье о Паше говорили либо с брезгливостью, либо никак. Но никто никогда не смел обвинять семью в его падении.
— Ты не смеешь... — прохрипел он, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Ты ничего не знаешь о нашей семье. Мы — клан. Мы сила. А ты — пыль. Если я сейчас позвоню отцу и скажу, что ты устроила истерику перед юбилеем, он перекроет тебе кислород. Тебя уволят из твоего салона завтра же. Тебе негде будет жить. Ты приползешь ко мне, Алина. Приползешь и будешь умолять простить.
— Попробуй, — Алина подняла подбородок. — Звони. Прямо сейчас. Скажи папочке, что ты не справился с женой. Что ты не мужик, который может заставить бабу надеть серое платье. Давай, Кирилл. Расскажи ему про свой провал. Думаешь, он тебя похвалит? Или он посмотрит на тебя так же, как смотрел на Пашу перед тем, как выгнать? С брезгливостью. Как на бракованный материал.
Слова попали в цель. Кирилл замер. Самый большой его страх был не потерять жену, а разочаровать отца. Потерять статус «достойного сына». Алина била точно в уязвимые точки, с хирургической точностью вскрывая гнойник его комплексов.
— Ты поедешь или я устрою тебе ад, — прошипел он, но в голосе уже не было прежней уверенности, только животная злоба загнанного зверя. — Я запру тебя здесь. Я отберу телефон. Я свяжу тебя и отвезу в багажнике, если понадобится. Но ты будешь там, и ты будешь улыбаться. Моя семья не потерпит неуважения.
— Ад? — Алина медленно подошла к нему вплотную. Теперь уже она наступала, а он, сам того не замечая, отступил на шаг назад. — Кирилл, я живу в аду последний год. Я просыпаюсь с тошнотой от мысли, что увижу твое лицо. Я иду домой как на каторгу, гадая, какое настроение будет у «хозяина». Твои угрозы больше не работают. Мне плевать на твои деньги, на твою квартиру и на мнение твоего отца-генерала. Лучше спать на вокзале, чем в одной постели с надзирателем.
Она наклонилась, подняла свою сумку с пола и перекинула ремень через плечо.
— Я подаю на развод, Кирилл. И на этот раз я не шучу. Никаких переговоров. Никаких вторых шансов. Я выхожу из этой игры.
Кирилл стоял посреди гостиной, тяжело дыша. Его грудная клетка ходила ходуном. Он привык, что люди ломаются. Что стоит надавить посильнее, пригрозить лишением комфорта, и они становятся шёлковыми. Так было с сотрудниками, так было с братом, так было с Алиной раньше. Но сейчас механизм дал сбой. Шестерёнки его понятного, иерархичного мира заскрипели и встали. Он смотрел на жену и понимал, что впервые за всё время брака она смотрит на него не снизу вверх, и даже не на равных. Она смотрит на него сверху вниз. Как на грязь. И это было невыносимо.
Кирилл рассмеялся. Это был не тот смех, который рождается от веселья, а тот, что вырывается из горла, когда защитные механизмы психики перегорают от перегрузки. Он запрокинул голову, обнажая напряженную шею с пульсирующей жилкой, и этот звук отразился от пустых, идеальных стен их гостиной, превращаясь в карканье.
— Ты? Развод? — он резко оборвал смех и посмотрел на неё с искренним, почти детским изумлением, которое тут же сменилось гримасой брезгливости. — Алина, посмотри на себя. Кто ты такая? Ты — никто. Девочка с периферии, которой повезло вытянуть счастливый билет. Ты думаешь, что «независимость» — это когда ты гордо уходишь с чемоданом? Нет, дорогая. Независимость — это деньги. А у тебя их нет. Без меня ты вернешься в своё болото, будешь считать копейки до зарплаты и искать акции на гречку в «Пятерочке». Ты этого хочешь?
Он сделал шаг к ней, уверенный в своей правоте. В его мире деньги были единственным эквивалентом силы, и он искренне не понимал, как можно добровольно отказаться от сытой жизни ради какой-то там свободы.
— Ты привыкла к хорошему, Алина. К хорошей косметике, к мягкой постели, к тому, что не надо думать, чем платить за свет. Ты сдохнешь там, в реальном мире, через месяц. И приползешь обратно. Только я уже не пущу. Или пущу... но на совершенно других условиях.
Алина слушала его и чувствовала, как внутри исчезают последние остатки жалости. Она вдруг увидела его таким, каким он был на самом деле — без налета дорогой одежды и самоуверенности. Перед ней стоял испуганный маленький мальчик, который надел папин пиджак и пытается командовать парадом.
— Знаешь, в чем твоя проблема, Кирилл? — спросила она тихо, и этот тихий тон подействовал на него сильнее крика. — Ты так много говоришь о деньгах и власти, потому что у тебя самого их нет.
— Что ты несешь? — он скривился. — Я заместитель генерального директора крупного холдинга!
— Ты — фикция, — отрезала она. — Ты не заместитель. Ты — сын владельца. Это разные вещи. Твоя должность — подарок папы. Твоя зарплата — это карманные деньги, которые папа тебе выделяет, чтобы ты играл в большого босса. Эта квартира оформлена на твою мать. Машина — на фирму отца. У тебя нет ничего своего, Кирилл. Даже твое мнение — это просто эхо слов твоего отца.
Кирилл замер, словно получил удар под дых. Он открыл рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Алина била в самую суть его существования, в тот страх, который он прятал даже от самого себя — страх быть пустым местом.
— Ты называешь меня никем, — продолжила она, делая шаг навстречу. Теперь она наступала, загоняя его в угол правдой. — Но я, по крайней мере, умею работать. Я проживу на свою зарплату администратора. Да, без устриц и поездок на Мальдивы, но это будет моя жизнь. А ты? Если папа завтра решит, что ты ему надоел, как надоел Паша... что ты будешь делать? Куда ты пойдешь? Ты же ничего не умеешь, кроме как надувать щеки и унижать тех, кто слабее.
— Замолчи! — прохрипел он. Лицо его посерело. — Ты не знаешь, о чем говоришь! Отец меня уважает! Я его правая рука!
— Ты его мальчик на побегушках! — голос Алины звякнул металлом. — Ты думаешь, я не вижу, как он с тобой разговаривает? Как со слугой. «Кирилл, принеси», «Кирилл, заткнись», «Кирилл, идиот». Он вытирает об тебя ноги на каждом семейном ужине. А ты глотаешь это, улыбаешься и киваешь. А потом приходишь домой и отыгрываешься на мне. Потому что я — единственный человек, перед которым ты мог чувствовать себя мужчиной. Но этот театр закрыт.
Кирилл дернулся, его рука непроизвольно сжалась в кулак. Он привык бить словами, но сейчас ему хотелось ударить физически, чтобы заткнуть этот фонтан правды, который разъедал его самооценку, как кислота. Но он не ударил. Что-то в глазах Алины — холодное, бездонное безразличие — остановило его. Он понял, что если ударит, она не заплачет. Она просто перешагнет через него.
— Ты хочешь развода? — прошипел он, пытаясь собрать остатки былого величия. — Хорошо. Ты его получишь. Но ты уйдешь отсюда голой. Я отберу все подарки. Телефоны, шубы, ювелирку. Ты выйдешь отсюда в том тряпье, в котором пришла.
— Забирай, — Алина пожала плечами. — Мне не нужны твои побрякушки. Они все равно пахнут твоим страхом. Знаешь, почему ты так боишься ехать на юбилей без меня? Не потому, что ты меня любишь. И не потому, что ты боишься скандала. Ты боишься остаться один на один со своей семьей. Тебе нужен щит. Тебе нужна я, чтобы они грызли меня, обсуждали мое платье, мою прическу, мою «провинциальность», пока ты сидишь в стороне чистеньким. Я была твоим громоотводом, Кирилл. Но больше я не буду прикрывать твою спину.
Она подошла к зеркалу в прихожей и посмотрела на свое отражение. Уставшая, бледная женщина с жестким взглядом. Но живая. Впервые за год она чувствовала себя живой.
— И самое страшное для тебя не то, что я уйду, — сказала она, глядя на отражение мужа за своей спиной. — А то, что ты станешь точной копией своего отца. Ты уже становишься им. Ты такой же жестокий, такой же закомплексованный тиран. Только твой отец сам построил свою империю, пусть и на костях. А ты просто сторож в его музее. Ты проживешь пустую, злобную жизнь, Кирилл. И в конце останешься один, в этой стерильной квартире, окруженный вещами, которые тебе не принадлежат.
Кирилл стоял, прислонившись к стене. Его поза, обычно полная надменности, сейчас выражала бессилие. Он был раздавлен. Не криками, не истерикой, а спокойным анализом его никчемности. Алина не просто уходила от него — она обесценила всё, чем он гордился. Она превратила его «золотую клетку» в картонную коробку.
— Убирайся, — тихо сказал он, не глядя на неё. — Вали отсюда. Прямо сейчас.
— Конечно, — кивнула Алина. — Но сначала я сделаю кое-что еще.
Она развернулась и пошла обратно в спальню. Кирилл, словно завороженный, двинулся за ней, не понимая, что еще можно добавить к этому разгрому. Но Алина знала: чтобы закрыть дверь в прошлое, нужно не просто уйти. Нужно сжечь мосты так, чтобы даже пепла не осталось.
Алина вошла в спальню, где на кровати всё так же лежало серое, унылое платье — символ её несостоявшегося рабства. Она подошла к нему спокойно, по-хозяйски, не испытывая больше ни трепета, ни отвращения. Теперь это была просто тряпка. Кирилл застыл в дверях, наблюдая за ней с настороженностью цепного пса, который не понимает, бросят ему кость или ударят палкой.
Она взяла платье в руки, ощущая грубость дорогой ткани, и села на пуфик, где стояли её осенние ботинки, в которых она пришла с работы. На ботинках был слой уличной пыли — день выдался сухим и ветреным.
— Что ты делаешь? — спросил Кирилл, и в его голосе прозвучала нотка паники. Он видел её движения, но мозг отказывался интерпретировать их правильно. Это было слишком кощунственно для его картины мира.
— Готовлюсь к выходу, — буднично ответила Алина.
Она намотала рукав «благородного» платья на руку и с силой провела им по носку ботинка, стирая грязь. Тёмно-серая ткань мгновенно впитала пыль, став черной.
Кирилл захлебнулся воздухом. Его глаза округлились так, будто она на его глазах резала живого человека.
— Ты... ты спятила! — взвизгнул он, делая шаг вперед, но тут же остановился, наткнувшись на её тяжелый взгляд. — Это подарок матери! Это итальянская шерсть! Ты хоть понимаешь, сколько это стоит?! Ты вытираешь об неё свои говнодавы?!
— Наконец-то эта вещь приносит пользу, — Алина методично перешла ко второму ботинку, не обращая внимания на его вопли. — Твоя мать всегда любила говорить, что в вещах главное — практичность. Вот я и практична. Знаешь, Кирилл, эта ткань идеально подходит для грязи. Она впитывает её, как и вся ваша семья.
Она с остервенением потерла пятку, окончательно превращая дизайнерскую вещь в грязную ветошь.
— Ты думаешь, я просто так это делаю? Нет. Я хочу, чтобы ты запомнил этот момент. Ты повезешь это платье матери. Отдай ей его именно таким. Скажи, что это мой ответ на её «заботу». Скажи, что я вытерла ноги об её лицемерие.
— Я убью тебя... — прошептал Кирилл, но с места не сдвинулся. Его парализовало не столько действие, сколько осознание того, что он ничего не может сделать. Алина переступила черту, за которой его власть заканчивалась. Она осквернила святыню, и небеса не разверзлись.
Алина бросила испорченное платье на пол, прямо к его ногам. Оно лежало смятым, грязным комом, похожим на мертвую птицу.
— Ты никого не убьешь, Кирилл. Ты даже ударить меня боишься, потому что знаешь — я сниму побои и разрушу твою репутацию «идеального мальчика». А теперь слушай меня внимательно.
Она встала, надела чистые ботинки и закинула сумку на плечо. Теперь они стояли друг напротив друга — два врага на руинах брака.
— Ты поедешь на этот юбилей один. Ты войдешь в этот зал, полный надутых индюков, и все увидят, что ты один. Они начнут шептаться. Твоя мать будет шипеть тебе на ухо вопросы. Твой отец будет смотреть на тебя как на пустое место. Ты начнешь врать. Скажешь, что я заболела, что у меня мигрень, что я отравилась. Но они почуют ложь. Они всегда её чуют, потому что сами сотканы из лжи.
Кирилл молчал. Его лицо пошло пятнами, губы дрожали. Она описывала его ночной кошмар, который через час станет реальностью.
— Они поймут, что ты не справился. Что от тебя сбежала даже такая «бесприданница», как я. И знаешь, что самое смешное? В глубине души они будут рады. Им нужен повод, чтобы сожрать тебя, как они сожрали Пашу. И сегодня я подаю тебя им на блюдечке. Приятного аппетита, дорогой.
Алина прошла мимо него, специально задев плечом. Кирилл пошатнулся, но не попытался её остановить. В коридоре она на секунду задержалась у зеркала, поправила волосы, но не для того, чтобы понравиться кому-то, а чтобы убедиться — она выглядит как победитель.
— Ключи я оставлю в почтовом ящике, — бросила она, не оборачиваясь. — Замки можешь не менять, мне здесь ничего не нужно. Дыши полной грудью, Кирилл. Теперь ты хозяин. Хозяин пустоты и грязной тряпки.
Щелкнул замок. Дверь открылась и закрылась. Не было ни хлопка, ни грохота. Просто сухой, короткий звук, отрезавший её от этого склепа.
Кирилл остался стоять посреди спальни. В квартире воцарилась тишина — плотная, ватная, лишенная жизни. Он опустил взгляд вниз. У носков его дорогих туфель валялось серое платье с черными разводами уличной грязи. Он смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается холодная волна ужаса.
Ему нужно было ехать. Ему нужно было улыбаться, поднимать тосты за здоровье отца, слушать нотации матери. Но он понимал, что не может сдвинуться с места. Он представил лица родственников, их оценивающие, колючие взгляды, и его затошнило. Алина была права. Он был голым без неё. Она была его щитом, его алиби, его доказательством нормальности. А теперь он остался один на один со стаей, к которой принадлежал по крови, но которую боялся до дрожи в коленях.
Кирилл медленно опустился на край кровати, сжимая голову руками. Скандал закончился. Но его личный ад только начинался. Он посмотрел на грязное платье и впервые в жизни понял, что грязь была не на ботинках Алины. Грязь была везде вокруг него, и он в ней тонул…