— Ты на часы смотрела? Половина двенадцатого. У нормальных людей в это время свет погашен, и только мы, видимо, должны развлекать весь подъезд.
Щелчок замка прозвучал как выстрел в гулкой тишине лестничной клетки. Дверь открылась не сразу — сначала звякнула цепочка, потом послышалось недовольное шуршание, и только затем полотно тяжелой, обитой дерматином двери отъехало в сторону. На пороге стояла Галина Ивановна. На ней был безупречно отглаженный велюровый халат густого бордового цвета, а на голове — сетка для волос, чтобы прическа за ночь не потеряла форму. Она окинула дочь взглядом, в котором не было ни капли сочувствия, лишь брезгливое недоумение.
Лариса стояла босиком на холодном бетоне. Один тапочек слетел, пока она бежала по лестнице с четвертого этажа, второй она держала в руке, судорожно сжимая его грязную подошву. На плечах висела растянутая домашняя футболка, поверх которой была накинута какая-то ветровка, явно схваченная в прихожей не глядя. Её трясло. Не от холода, а от адреналина, который всё ещё бурлил в крови, заставляя мышцы сокращаться в мелком спазме.
— Ну? — Галина Ивановна не сделала и шага назад, преграждая путь в квартиру своим корпусом. — Долго будешь сквозняк пускать? Заходи, раз пришла. Только ноги вытри, я пол вчера натирала мастикой.
Лариса шагнула в тепло прихожей. Знакомый с детства запах — смесь лавандового освежителя, нафталина и старой бумаги — ударил в нос, но вместо успокоения вызвал тошноту. Здесь, в этом музее идеального порядка, её грязные пятки на паркете казались преступлением.
— Мама, он меня чуть не убил, — выдохнула Лариса. Голос был хриплым, будто сорванным. Она бросила тапочек на пол и прижалась спиной к стене, сползая по обоям. — Витя с ума сошел. Он запер меня, когда я пришла. Сказал, что я где-то шлялась. А я просто в пробке стояла на Ленина, там авария была.
Галина Ивановна медленно закрыла дверь, повернула защелку и дважды проверила, надежно ли закрыт верхний замок. Потом она повернулась к дочери, сложив руки на груди. Её лицо оставалось непроницаемым, как гипсовая маска.
— Встань с обоев, засалишь, — сухо произнесла она. — И не говори глупостей. «Убил». Если бы хотел убить — убил бы. Виктор — мужчина крупный, сильный. А ты стоишь тут, живая, только грязная, как привокзальная побирушка. Соседи видели?
— Какая разница, видели или нет? — Лариса отлипла от стены и протянула руку вперед, задирая рукав ветровки. — Смотри.
На предплечье, чуть выше запястья, расплывалось багрово-синее пятно, отчетливо сохраняющее форму мужских пальцев. Кожа вокруг была припухшей и красной. Это был след жесткого, профессионального захвата.
Галина Ивановна скользнула взглядом по синяку, потом посмотрела в глаза дочери. В её взгляде не мелькнуло жалости. Там читался лишь холодный расчет и раздражение от того, что привычный уклад жизни нарушен.
— Ну и что? — спросила мать, дернув плечом. — Схватил за руку, чтобы успокоить. Ты же у нас известная истеричка, вечно слова поперек вставишь. Мужик пришел с работы, устал, хочет уюта, а тут ты со своими пробками.
— Мама, ты слышишь меня? — Лариса смотрела на мать, словно видела её впервые. — Он ударил меня лицом об дверь, когда я пыталась выйти. Потом швырнул на диван и забрал телефон. Я вылезла через окно в кухне, по пожарной лестнице. Я бежала сюда три квартала без обуви.
— Значит, был повод, — отрезала Галина Ивановна, проходя мимо дочери на кухню. — Витя — человек серьезный, начальник участка. Его люди уважают. Он нас обеспечивает, ремонт тебе сделал, машину купил. А ты? Что ты ему даешь? Только нервы треплешь? Иди в ванную, умойся. На тебя смотреть страшно. И ноги помой. Полотенце возьми старое, вафельное, в нижнем ящике. Парадные не трогай.
Лариса стояла посреди прихожей, чувствуя, как внутри разрастается ледяная пустота. Она ожидала чего угодно: криков, ахов, причитаний, но не этого железобетонного спокойствия. Мать говорила о зяте так, словно речь шла о строптивой собаке, которую хозяин вправе наказать тапком за лужу на ковре.
— Я не вернусь туда, — твердо сказала Лариса в спину уходящей матери. — Я переночую здесь, а завтра пойду искать жилье. Или в кризисный центр. К нему я не ногой.
Галина Ивановна остановилась в дверном проеме кухни. Она медленно развернулась. Свет люстры падал на её лицо так, что морщины вокруг рта казались глубокими трещинами на старом фарфоре.
— В какой еще центр? К бомжам и проституткам? — голос матери стал тихим, но от этого еще более зловещим. — Ты совсем стыд потеряла? Фамилию позорить вздумала? У нас в роду женщины всегда при мужьях были. Твой отец, царствие ему небесное, тоже характер имел не сахар. И ничего, жили. Терпели. Семью сохраняли. А ты, значит, самая умная?
— Отец никогда тебя пальцем не тронул! — возразила Лариса.
— Ты многого не знаешь, — усмехнулась Галина Ивановна. — И знать тебе не положено. Мужчина есть мужчина. Ему спускать пар надо. А умная жена знает, когда промолчать и ужин подать, а когда исчезнуть. Ты же лезешь на рожон. Витя мне рассказывал, как ты ему дерзишь.
— Витя тебе рассказывал? — Лариса шагнула вперед, забыв про грязные ноги. — Когда? Вы что, обсуждаете меня?
— Мы разговариваем, как цивилизованные люди, — мать поправила манжет халата. — Он звонит, советуется. Переживает за тебя, дуру. Говорит, нервная ты стала, дерганая. Может, тебе таблетки попить? У меня валерьянка есть в таблетках. Или пустырник.
— Мне не нужны таблетки, мне нужно, чтобы меня не били! — Лариса почти выкрикнула это, и эхо её голоса отразилось от пустых стен коридора.
— Тише! — шикнула Галина Ивановна, мгновенно оказавшись рядом и больно сжав плечо дочери сухими, цепкими пальцами. — С ума сошла? Люди спят! Хочешь, чтобы завтра весь дом обсуждал, как к Галине дочка побитая прибежала? Пошли на кухню. Нечего тут спектакли устраивать.
Она потащила Ларису за собой, не как ребенка, а как нашкодившего котенка, которого нужно ткнуть носом в лоток. Лариса не сопротивлялась. Сил на физическую борьбу не осталось. Она поплелась следом, ощущая, как голые ступни липнут к идеальному паркету.
Кухня встретила их стерильной чистотой. Ни крошки на столе, ни пятнышка на плите. Белые занавески висели ровными складками, словно накрахмаленные гипсовые изваяния. Галина Ивановна усадила дочь на табурет, подстелив под неё сложенную вчетверо газету, чтобы не испачкала сидушку.
— Сиди и не дергайся, — скомандовала она, включая электрический чайник. — Сейчас чаю выпьешь, успокоишься, мозги на место встанут. И будем думать, как перед Витей извиняться. Он, поди, сейчас места себе не находит, волнуется.
Лариса подняла глаза на мать. В свете кухонной лампы лицо Галины Ивановны выглядело абсолютно спокойным, даже умиротворенным. Она доставала чашки из серванта, и этот привычный бытовой ритуал выглядел чудовищно на фоне того, что произошло час назад. Для матери разбитая чашка была бы трагедией. Разбитая жизнь дочери была просто досадной бытовой неурядицей, которую нужно замести под ковер, пока никто не заметил.
Чайник щелкнул, выключаясь, и этот сухой звук показался Ларисе оглушительным в ватной тишине кухни. Галина Ивановна не спеша сняла его с подставки, ошпарила заварочный чайник кипятком — ритуал, который не мог отменить даже конец света, — и насыпала две ложки черного чая. Запах бергамота поплыл по комнате, смешиваясь с запахом безысходности.
Лариса сидела на газете, обхватив себя руками. Её всё ещё знобило. Она смотрела на идеально ровный ряд баночек со специями над плитой и чувствовала, как к горлу подступает ком.
— Мама, ты вообще понимаешь, о чем я говорю? — тихо спросила она, не отрывая взгляда от надписи «Перец черный молотый». — Это не просто ссора. Он меня уничтожает. Каждый день. По капле.
Галина Ивановна поставила перед дочерью чашку с дымящимся напитком. Сахарницу она не предложила — видимо, считала, что сладкое в такой ситуации излишне. Сама она села напротив, выпрямив спину, как ученица пансиона благородных девиц.
— Уничтожает... — передразнила мать, кривя губы. — Громкие слова из дешевых сериалов. Что конкретно тебя не устраивает? То, что муж хочет знать, где его жена находится?
— Он не просто хочет знать, — Лариса подалась вперед, и газета под ней предательски зашуршала. — Он засекает время. Ты понимаешь? У меня есть ровно тридцать пять минут, чтобы доехать от офиса до дома. Если пробка, если авария, если я просто зашла за хлебом — дома скандал. Он проверяет чеки из магазина, сверяет время покупки с временем моего прихода. Это паранойя, мама!
— Это дисциплина, — невозмутимо отрезала Галина Ивановна, дуя на чай. — Витя — человек военный в душе, начальник. У него порядок в крови. А ты, зная его характер, вечно ищешь приключения. Зачем за хлебом заходить, если он по выходным продукты закупает багажниками? Сама провоцируешь, а потом жалуешься.
— Провоцирую тем, что хочу купить свежий батон? — Лариса почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы бессилия. — Мама, он запретил мне краситься на работу. Сказал, что я шлюха, если крашу губы для коллег. Он удалил все контакты из моего телефона. Я не могу позвонить Ире, не могу позвонить Свете. Я в изоляции!
Галина Ивановна со стуком поставила чашку на блюдце. Фарфор жалобно звякнул.
— И правильно сделал! — припечатала она. — Кто такие эти твои Ира со Светой? Разведенки, неудачницы. У одной муж пьет, у другой долгов на миллион. Чему они тебя научат? Только семью разрушать да кости мужикам перемывать. Витя твой круг общения чистит, как сорняки на грядке. Он семью бережет от дурного влияния. Дом должен быть крепостью, а не проходным двором для сплетниц.
Лариса смотрела на мать и не узнавала её. Или, наоборот, узнавала слишком хорошо. Всю жизнь Галина Ивановна жила ради картинки «как у людей». И теперь, когда эта картинка трещала по швам, она готова была заклеить трещины живой плотью собственной дочери.
— Это не крепость, мама. Это тюрьма повышенной комфортности, — прошептала Лариса. — Я там задыхаюсь. Я боюсь лишний раз вздохнуть. Я даже в ванной не могу закрыться — он снял замки со всех дверей. Говорит, что мне нечего от него скрывать. Ты считаешь это нормой?
— Ой, хватит причитать! — мать махнула рукой, словно отгоняя назойливую муху. — Тюрьма... В тюрьме в норковых шубах не ходят. Ты на себя посмотри. Сапоги итальянские, пальто кашемировое, машина под окном. Витя всё в дом тащит, всё для тебя. Ремонт какой отгрохал! А ты? Ты хоть раз спасибо сказала? Только требуешь и ноешь. «Свободы мне, свободы!» Свобода, милая моя, это когда жрать нечего и за квартиру платить нечем. Вот тогда ты свободна. А за сытую жизнь надо платить уважением к мужу.
— Уважением? — Лариса закатала рукав ветровки еще выше, снова демонстрируя синяк. — Вот это — уважение?
Галина Ивановна даже не поморщилась. Она смотрела на синяк как на досадное пятно на скатерти, которое портит вид, но легко выводится отбеливателем.
— А ты не доводи, — холодно произнесла она. — Язык у тебя, Лариса, длинный, я же знаю. Слово за слово, вот мужик и не сдержался. У него работа нервная, ответственность огромная. Он приходит домой отдыхать, а там ты с кислой миной и претензиями. «Не так посмотрел, не то сказал». Бьет — значит, нервы сдали. Значит, ты перегнула палку. Женская мудрость в чем? Смолчала, улыбнулась, накормила. А потом, глядишь, и он отойдет, подарок купит.
— Какой подарок? — Лариса вскочила, опрокинув табурет. Газета спланировала на пол. — Мне не нужны его подарки! Мне нужно, чтобы меня не унижали! Я человек, мама, а не его собственность!
— Сядь! — рявкнула Галина Ивановна так, что стекла в серванте завибрировали. — Не смей на меня голос повышать в моем доме! Ишь, какая гордая выискалась. Человек она. Ты — жена. И твоя обязанность — хранить очаг, а не бегать по ночам по улицам, позоря семью. Ты хоть подумала, что люди скажут? «Дочь Галины Ивановны от мужа сбежала». Стыдоба!
— Тебе плевать на меня, — Лариса сказала это не как вопрос, а как утверждение. Горькое открытие жгло изнутри сильнее, чем побои мужа. — Тебе важнее, что скажет тетя Люба из третьего подъезда, чем то, что твою дочь превратили в боксерскую грушу.
— Мне важно, чтобы ты не совершила ошибку, о которой будешь жалеть всю жизнь, — голос матери стал вкрадчивым, ядовитым. — Ну уйдешь ты от него. И что? Кому ты нужна в свои тридцать с хвостом? Без жилья, без денег. Приползешь ко мне на пенсию? Нет уж, дорогая. Я тебя вырастила, выучила, замуж выдала. Дальше сама. А Витя — мужчина видный, при деньгах. Очередь из баб выстроится, стоит ему пальцем пошевелить. И будут ему ноги мыть и воду пить, а ты будешь локти кусать в одиночестве.
Лариса хотела ответить, хотела выкрикнуть, что лучше одиночество, чем такой ад, но в этот момент тишину квартиры разорвал телефонный звонок. Резкий, требовательный звук стационарного аппарата, висящего в коридоре.
Галина Ивановна и Лариса одновременно посмотрели в сторону коридора.
— Это он, — одними губами произнесла Лариса, и в её глазах плеснулся животный ужас. Она инстинктивно вжалась в кухонный шкаф.
Мать медленно встала, оправила халат и, бросив на дочь строгий взгляд, направилась к телефону. В её походке не было страха, только решимость навести порядок в своем маленьком, идеально выстроенном мире.
— Сиди тихо, — бросила она через плечо. — Сейчас я всё улажу.
Телефонный звонок не умолкал. Старый аппарат, висевший на стене в коридоре, надрывался с какой-то истеричной настойчивостью, будто сам звонивший передавал через провода свою ярость. Галина Ивановна сняла трубку не сразу. Она выдержала паузу, поправила прическу перед зеркалом, разгладила несуществующую складку на халате и только после этого, с царственной медлительностью, поднесла пластик к уху.
Лариса замерла в дверном проеме кухни. Ей казалось, что сердце сейчас просто остановится. Она вцепилась побелевшими пальцами в косяк, не в силах сделать вдох.
— Алло? — голос матери мгновенно изменился. Куда-то исчезли стальные нотки и командирский тон. Теперь это был голос любящей, заботливой тещи, воркующей с дорогим родственником. — Витенька, здравствуй, дорогой. Да, да, не волнуйся. Здесь она, здесь. У меня.
Лариса закрыла глаза. Тошнота подступила к горлу. Она слышала, как мать предает её с каждым произнесенным словом.
— Ну что ты, какие извинения, Витя! — продолжала Галина Ивановна, и в её голосе звучало искреннее сочувствие... к зятю. — Я всё понимаю. Работа, нервы, ответственность. А она... Да, прибежала. В таком виде, стыдно сказать. Истерика, Витенька, чистой воды истерика. Ты же знаешь, бабья дурь. Накрутила себя, придумала невесть что.
Лариса открыла глаза и уставилась на спину матери. Халат бордового цвета теперь казался ей мантией палача. Мать кивала, слушая собеседника, и даже улыбалась трубке, словно Виктор мог видеть её через провода.
— Конечно, жива-здорова. Чаем её отпаиваю, — Галина Ивановна бросила быстрый, колючий взгляд на дочь, прикрыв микрофон ладонью. Потом снова заговорила в трубку, понизив голос до доверительного шепота: — Ты, Витя, не сердись на неё сильно. Молодая, глупая. Я ей уже мозги вправила. Она всё поняла, раскаивается. Просто стыдно ей сейчас трубку взять, сидит, плачет.
— Я не плачу! — прохрипела Лариса, делая шаг в коридор. — И я не раскаиваюсь! Не смей врать ему!
Галина Ивановна резко повернулась к дочери, и её лицо исказила гримаса ярости. Она прижала палец к губам, требуя тишины, а в трубку сказала елейным голосом: — Да это она от переживаний, Витенька. Говорит, что любит тебя и домой хочет, просто боится, что ты сердишься. Да? Через двадцать минут? Конечно, конечно. Ждем. Я прослежу, чтобы собралась. До встречи, сынок.
Она положила трубку на рычаг с аккуратным щелчком. Постояла секунду, глядя на телефон, словно ожидая оваций за отлично сыгранную роль, а затем повернулась к дочери. Её лицо снова стало каменным.
— Слышала? — спросила она буднично. — Едет за тобой. Переживает, бедный. Голос дрожит, давление, наверное, скакануло. А ему завтра на совещание. Ты хоть понимаешь, что ты с мужиком делаешь своими выкидонами?
Ларису затрясло. Вся та боль, страх и унижение, которые она копила месяцами, вдруг прорвались наружу горячей волной гнева.
— Мама, ты с ума сошла?! Ты хоть понимаешь, что твой любимый зять надо мной издевается?! А ты меня всё равно к нему отправляешь? Я никуда не поеду и подам на развод!
Галина Ивановна медленно подошла к дочери. В тесном коридоре стало нечем дышать.
— Какой развод? — тихо, с расстановкой произнесла мать, глядя Ларисе прямо в переносицу. — Ты белены объелась? У нас в роду разведенок не было и не будет. Ты хочешь стать посмешищем на весь город? Хочешь, чтобы пальцем тыкали: «Вон пошла та, которая от мужа-начальника сбежала и теперь копейки считает»?
— Да плевать мне на город! Плевать на людей! — Лариса отступила на шаг, упираясь спиной в вешалку с верхней одеждой. — Я жить хочу, мама! Просто жить! А там я не живу, я выживаю! Ты слышишь меня или нет? Он ударил меня! У меня синяки!
— Синяки пройдут, — отмахнулась Галина Ивановна, словно речь шла о комарином укусе. — А вот репутацию не отмоешь. Ишь, нежная какая. Подумаешь, муж силу показал. Значит, заслужила. Значит, довела. Мужик — он глава, его слушаться надо. А ты вздумала характер показывать. Витя сейчас приедет, ты сядешь к нему в машину, улыбнешься и поедешь домой. И будешь вести себя так, чтобы ему больше не пришлось тебя воспитывать.
— Я не сяду в эту машину, — Лариса покачала головой. Слезы высохли, осталась только сухая, звенящая решимость. — Я лучше сдохну под забором, чем вернусь к нему.
Галина Ивановна сузила глаза. Её губы превратились в тонкую нитку.
— Не сядешь? — переспросила она ледяным тоном. — Ну тогда слушай меня внимательно, доченька. Если ты сейчас устроишь скандал и не выйдешь к мужу, когда он подъедет, можешь забыть, что у тебя есть мать. Я не собираюсь нянчиться с сорокалетней неудачницей, которая просрала свое счастье. Мне стыдно за тебя. Мне стыдно перед Витей, перед соседями, перед людьми.
Она сделала шаг вперед, загоняя Ларису в угол.
— Я тебя предупреждаю, Лариса. Либо ты сейчас умываешься, приводишь себя в порядок и встречаешь мужа как положено, либо... — она сделала паузу, чтобы слова ударили больнее, — либо убирайся из моего дома прямо сейчас. Сию минуту. И больше не приходи. Мне такая дочь, позорящая семью, не нужна. Выбирай: или нормальная жизнь, или улица.
В квартире повисла тяжелая, густая тишина. Было слышно лишь, как тикают часы на кухне, отсчитывая секунды до приезда Виктора. Лариса смотрела на мать и видела перед собой чужого человека. Чудовище в велюровом халате, для которого фасад благополучия был важнее жизни собственного ребенка. Она поняла, что это не блеф. Мать действительно готова вышвырнуть её, лишь бы не портить отношения с «солидным зятем».
— Ты серьезно? — прошептала Лариса. — Ты выгоняешь меня? Ночью? Без денег? К нему или на улицу?
— Я даю тебе выбор, — холодно ответила Галина Ивановна, скрестив руки на груди. — И советую выбрать правильно. Витя приедет через пятнадцать минут. Время пошло. Иди умойся, на тебе лица нет.
Мать развернулась и пошла на кухню, уверенная в своей победе. Она даже не сомневалась, что дочь, сломленная и испуганная, сейчас покорно пойдет в ванную смывать следы побоев, чтобы снова надеть маску счастливой жены. Галина Ивановна начала греметь посудой, убирая чашки со стола, всем своим видом показывая, что разговор окончен и решение принято за Ларису.
Шум воды из крана на кухне действовал на нервы, как скрежет металла по стеклу. Галина Ивановна тщательно, с маниакальным усердием намывала только что использованные чашки, словно вместе с чайным налетом пыталась смыть всё то неудобное и грязное, что принесла в её дом родная дочь. Она была уверена в своей правоте: сейчас Лариса успокоится, умоется, припудрит синяк и вернется в свою золотую клетку, как и положено «порядочной женщине». Мать уже продумывала, что скажет зятю, когда тот поднимется на этаж: «Немного перенервничала, с кем не бывает, ты уж её строго не суди».
Лариса стояла в коридоре и смотрела на свое отражение в зеркале трельяжа. Оттуда на неё глядело загнанное существо с растрепанными волосами, в нелепой ветровке поверх домашней одежды и с глазами, в которых что-то навсегда погасло. Страх исчез. Вместо него пришла ледяная, кристальная ясность. Она поняла, что стены этой квартиры, где она выросла, никогда не защищали её. Они просто скрывали правду. И сейчас, когда правда вырвалась наружу, мать пыталась загнать её обратно, заколотить досками, лишь бы фасад оставался красивым.
Лариса медленно прошла на кухню. Она не пошла в ванную, как приказала мать.
— Я не буду умываться, — тихо произнесла она.
Галина Ивановна выключила воду и медленно вытерла руки полотенцем. Повернулась она не сразу, всем своим видом демонстрируя, как её утомляют эти детские капризы.
— Опять начинаешь? — устало спросила она, глядя куда-то мимо дочери. — Витя будет здесь через десять минут. Ты хочешь, чтобы он увидел тебя такой? Опухшей, грязной? Хочешь, чтобы он окончательно убедился, что женился на городской сумасшедшей?
— Я хочу, чтобы он вообще меня больше не видел, — твердо сказала Лариса. — И ты тоже.
Галина Ивановна замерла. Её брови поползли вверх, а губы скривились в усмешке, полной превосходства.
— Меня? — переспросила она. — Ты сейчас ставишь мне условия? В моем доме? Девочка, ты забываешься. Ты здесь никто, ты — гостья, которую приютили из жалости. И если ты думаешь, что я буду терпеть твои выходки, то ты глубоко ошибаешься.
— Это не выходки, мама. Это моя жизнь, — Лариса шагнула к столу, опираясь на него руками. — Ты продаешь меня. Ты готова скормить меня этому зверю только ради того, чтобы соседи завидовали, какой у тебя «солидный зять». Ты видела, что он со мной сделал. Ты видела синяки. Но тебе плевать. Тебе важнее новые шторы и статус тещи начальника.
— Не смей так со мной разговаривать! — голос Галины Ивановны стал жестким, как удар хлыста. — Я жизнь положила, чтобы у тебя всё было! А ты? Неблагодарная дрянь. Я спасаю твой брак, дура! Кому ты нужна будешь с прицепом из проблем? Разведенка, без кола, без двора. Ты думаешь, мир тебя с распростертыми объятиями ждет? Да ты через неделю приползешь ко мне, будешь в ногах валяться, просить кусок хлеба!
— Не приползу, — Лариса выпрямилась. Внутри неё словно лопнула натянутая струна, освобождая от многолетней зависимости от материнского одобрения. — Лучше я буду спать на вокзале на лавке, чем вернусь в тот ад, куда ты меня толкаешь. Или останусь здесь, слушая, как ты оправдываешь моего палача.
Галина Ивановна подошла к дочери вплотную. В её глазах не было ни любви, ни боли — только холодная ярость человека, чей авторитет посмели оспорить.
— Раз ты так заговорила... — прошипела она. — Раз ты выбираешь бомжатник, а не семью, то скатертью дорога. Но запомни мои слова: выйдешь за этот порог — назад пути не будет. Я не потерплю позора. Если ты сейчас уйдешь, для меня ты умерла. У меня нет дочери, которая бегает от мужа и позорит мать на старости лет.
— У тебя и так нет дочери, мама, — горько усмехнулась Лариса. — У тебя есть только функция. Кукла, которую нужно красиво одеть и посадить в угол, чтобы перед гостями хвастаться. А живой человек тебе не нужен. Тебе нужен удобный.
Лариса развернулась и пошла к выходу. Она шла тяжело, ноги гудели, а голова кружилась, но каждый шаг давался ей с удивительной легкостью. Словно она сбрасывала с плеч бетонную плиту.
— Стой! — крикнула ей в спину Галина Ивановна, но уже не так уверенно. В её голосе проскользнула нотка паники — рушился её сценарий, рушился её идеальный мир. — Куда ты пойдешь? Ночь на дворе! У тебя ни копейки денег! Ты сдохнешь под забором!
Лариса остановилась у входной двери. Она не стала надевать тапочки матери. Она сунула ноги в свои грязные, стоптанные балетки, в которых сбежала, и накинула на плечи чужую ветровку.
— Раз ты выбираешь зятя, а не дочь, то дочери у тебя больше нет, — повторила Лариса слова, которые жгли ей горло. — Живи со своим Витей. Обсуждайте меня, пейте чай, гордитесь собой. Вы друг друга стоите. Вы оба — монстры, только он бьет кулаками, а ты — словами и равнодушием.
Она открыла замок. Щелчок прозвучал как приговор.
— Если ты сейчас уйдешь, я сменю замки! — истерично выкрикнула Галина Ивановна из коридора, не решаясь подойти ближе. — Ты больше сюда не войдешь! Я знать тебя не хочу!
Лариса открыла дверь. С лестничной клетки пахнуло холодом, табачным дымом и сыростью. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда — возможно, это уже заходил Виктор. Но Ларисе было всё равно. Она знала, что не будет ждать лифт. Она побежит вниз по лестнице, через черный ход, через подвалы, куда угодно — лишь бы подальше от этой «заботы».
Она перешагнула порог и, не оборачиваясь, оставила дверь квартиры широко распахнутой. Пусть все соседи видят. Пусть видят идеальную прихожую Галины Ивановны. Пусть слышат её крики. Ларисе было плевать на то, что скажут люди.
Она вышла в темноту подъезда, оставляя за спиной светлую, чистую, уютную квартиру, в которой было холоднее, чем в морге. Впереди была неизвестность, вокзал, холодная ночь и пустота в карманах. Но впервые за многие годы Лариса почувствовала, что этот холодный воздух принадлежит только ей. И никто больше не посмеет указывать, когда ей дышать…