Тишина в спальне была густой и почти осязаемой, нарушаемой только ровным, спокойным дыханием Максима. Он спал на спине, отвернувшись от тумбочки, где на зарядке лежал его смартфон. Алина ворочалась, поймав тот неуловимый момент между сном и явью, когда мысли путаются, а тело не слушается.
Она потянулась, чтобы поправить одеяло, и в темноте ее взгляд упал на тонкую полоску света. Экран телефона мужа вспыхнул коротким, ярким уведомлением. Синеватое свечение осветило край тумбочки, стеклянную поверхность и угол семейной фотографии в деревянной раме.
Алина замерла. Кто может писать в три часа ночи? Коллега? Друг из другого часового пояса? Мысль промелькнула тревожной искрой, но она тут же погасила ее. Не надо придумывать глупостей. Наверняка, какая-нибудь реклама или уведомление от банка. Максим много работает, у него всегда горят сроки. Может, кто-то из его команды?
Она закрыла глаза, пытаясь вернуться в объятия сна, но беспокойство, маленькое и цепкое, уже проснулось внутри. Оно сверлило тишину. Она лежала, прислушиваясь к биению собственного сердца, которое теперь казалось слишком громким.
Через пять минут, не в силах сопротивляться, она осторожно приподнялась на локте. Максим не шевельнулся. Медленно, стараясь не скрипеть пружинами матраса, она протянула руку и взяла телефон. Теплый пластик корпуса был шероховатым под пальцами. Она прикрыла ладонью экран, чтобы его свет не разбудил мужа, и нажала кнопку.
Яркий свет заставил ее щуриться. На экране, поверх обоев с их совместной фотографии в горах, висело уведомление от мессенджера. Имя отправителя: «Игорь Брат». Текст предпросмотра, холодный и будничный, резанул глаза: «Не проспи встречу. Деньги скоро понадобятся.»
Алина почувствовала, как внутри все сжалось в ледяной комок. Игорь. Его младший брат. Что за встреча посреди ночи? Какие деньги? Они с Максимом только вчера обсуждали планы на отпуск, подсчитывали бюджет на ремонт балкона. Ни о каких срочных деньгах, тем более связанных с Игорем, речи не шло.
Она положила телефон на место, точно раскаленный уголь. Рука дрожала. Рядом Максим мирно посапывал, его лицо в полумраке казалось детски безмятежным. Всего час назад они пили вечерний чай на кухне, смеялись над смешным роликом с котиками, и он, обнимая ее за плечи, говорил: «Главное, что у нас с тобой все хорошо. Остальное приложится.»
И вдруг это. Тайная встреча. Тайные деньги.
Алина легла на спину, уставившись в темный потолок. В ушах гудело. Разум предлагал логичные объяснения: у Игоря проблемы, он просит помощи, Максим стесняется сказать. Или семейные дела, о которых он не хочет ее беспокоить. Но каждая версия разбивалась о бессовестное время — три часа ночи. Нормальные люди в такое время спят. Не пишут о деньгах и встречах.
Она повернулась на бок, спиной к мужу, к его телефону, к этому внезапному провалу в их идеальном мире. Перед глазами снова стояли слова: «деньги скоро понадобятся». Они звучали не как просьба, а как напоминание. Как давление.
Тишина снова заполнила комнату, но теперь она была другой. Не уютной и безопасной, а натянутой и звенящей. Алина смотрела в темноту, и холодок от экрана телефона, казалось, намертво прилип к ее пальцам.
Она думала о том, как всего за несколько минут что-то невидимое треснуло. Как тонкая паутина недоверия уже поползла по стенам их спальни. И самое страшное было не в сообщении. Самое страшное было в том, что она теперь боялась утром встретиться с ним глазами. Боялась спросить. Боялась узнать, что этот идеальный вечер, этот смех, эти планы — всего лишь фасад. За которым прячется что-то совсем другое.
А за окном медленно светлело, но новый день уже не казался таким безоблачным.
Тот день тянулся мучительно долго. Максим ушел на работу как ни в чем не бывало, поцеловав ее в щеку тем же обычным, теплым поцелуем. Алина осталась одна в квартире, и тишина в ней гудела навязчивым, тревожным звоном. Слова ночного сообщения отдавались в голове четким, безжалостным эхом: «Деньги скоро понадобятся».
Она пыталась заниматься обычными делами. Перебрала вещи в шкафу, полила цветы, запустила стиральную машину. Но руки сами собой тянулись к телефону — не к своему, а к тому, что лежал в спальне на тумбочке, теперь казавшейся эпицентром всех подозрений.
К полудню нервы сдали. Рациональные доветы — «не лезь», «доверяй», «это его семья, его дела» — разбились о простой, животный страх. Страх оказаться обманутой в собственном доме. Она вошла в спальню. Телефон Максима лежал на месте, немой свидетель и потенциальный обвинитель.
Алина взяла его в руки. Она знала код — день рождения его матери. Он никогда не скрывал его. Дрожащими пальцами она ввела цифры. Экран разблокировался. Сердце колотилось где-то в горле. Она сразу открыла мессенджер. Переписка с Игорем была чиста. Только вчерашние сообщения о каком-то ремонте в гараже и одно новое, утреннее: «Ладно, жду звонка». Никаких «денег», никаких «встреч». Значит, он удалил. Значит, есть что скрывать.
Отчаяние и ярость придали ей странной, холодной решимости. Она села на край кровати, лихорадочно соображая. Где еще могут быть следы? Она вспомнила старый планшет, который Максим использовал для чтения и просмотра фильмов в поездках. Он давно им не пользовался, валялся где-то на верхней полке в шкафу.
Алина нашла его. Планшет был разряжен. Пока он заряжался, она ходила по комнате, чувствуя себя вором, предателем и следователем в одном лице. Но остановиться уже не могла.
Через час она снова взяла планшет в руки, включила его. На рабочем столе было немного приложений. Она тыкалась в иконки, не веря в успех, пока не увидела знакомый логотип другого мессенджера — того, которым они с Максимом активно пользовались лет пять назад, а потом перешли на новый. Приложение было открыто. Видимо, он просто забыл его удалить, выйдя из аккаунта.
Она нажала на иконку. И у нее перехватило дыхание.
Авторизация не потребовалась. Приложение открылось прямо в переписке. Аккаунт был авторизован под старым номером Максима, тем, который он сменил три года назад. И вверху списка чатов был Игорь. И сотни непрочитанных сообщений там не было. Это был другой разговор.
Алина расширила окно чата. Даты стояли за последние две недели. Сообщения шли одно за другим, сухие, деловые, жуткие в своей откровенности.
Она стала читать, и ком в горле сжимался все туже. Это был не разговор братьев. Это были инструкции.
Сообщение от Игоря, недельной давности:
— Документы на квартиру Лизы я забрал у мамы. Там не все чисто с завещанием, но это поправимо. Наш юрист говорит, что есть рычаги.
— Главное — не передумай в последний момент. Мама не переживет, если эта халява уйдет в чужие руки. Это же наше, семейное.
Ответ Максима:
— Я не уверен. Лиза хотела именно так.
Игорь:
— Лиза была не в себе, когда это писала. Больная, одинокая, на нее могли повлиять. Ты же сам говорил.
— И потом, о какой «уверенности» речь? Ты думаешь о каких-то там принципах, а мама думает о будущем семьи. Твоей семьи, кстати. Или Алина уже все решила за нас?
Максим:
— При чем тут Алина? Она вообще не в курсе.
Игорь:
— Вот и пусть не будет в курсе. Пока не время. Разберемся с документами — тогда и расскажешь. Или она у нас не в доле? Она что, против того, чтобы у ее мужа была лишняя жилплощадь?
Алина выронила планшет на колени. В ушах стоял гул. Лиза. Сестра Максима, умершая от тяжелой болезни полтора года назад. Та самая милая, тихая Лиза, с которой они иногда пили кофе, когда та приезжала в гости. О квартире она знала только то, что Лиза ее снимала. Оказывается, нет. У нее была своя квартира. И было завещание. И теперь родная мать и родной брат строили планы, как это завещание обойти.
Она скроллила дальше, глаза застилали слезы ярости и обиды. Упоминание ее имени, этот презрительный тон — «она у нас не в доле?» — ранил сильнее всего.
Последние сообщения были вчерашние.
Игорь:
— Завтра встреча с тем человеком из суда. Тот самый, о котором я говорил. Не проспи. Деньги скоро понадобятся.
Максим:
— Я не дам денег на взятку, Игорь. Договорились — только консультация.
Игорь:
— Ладно, ладно, консультация. Будь там в десять.
Вот оно. Ночное сообщение было об этом. О встрече с каким-то сомнительным «человеком из суда». И о деньгах, которые скоро понадобятся явно не на консультацию.
Алина откинулась на спинку кровати, закрыв лицо руками. Перед глазами стояли не строки переписки, а лицо Лизы. Ее усталая, добрая улыбка. И голос Максима вчера вечером: «Главное, что у нас с тобой все хорошо».
Какой лицемер. Какая ложь. Он не просто скрывал просьбу брата о деньгах. Он скрывал целую войну, которую его семья тихо объявила последней воле умершей сестры. И втянул его в эту грязную игру. А ее, Алину, поставили перед фактом: «она не в доле». Она — посторонняя.
Слезы сменились ледяным спокойствием. Она взяла планшет и, методично, как робот, стала фотографировать экран. Отправила снимки себе в закрытый чат. Сохранила в облако, о котором Максим не знал. Она создавала досье. Улики.
Потом она осторожно положила планшет обратно на полку, стерла историю открытых приложений, поставила его на зарядку в том же положении.
Теперь она знала. И это знание было тяжелым и токсичным грузом. Она смотрела на свою спальню, на свою гостиную, и видела в них уже не просто стены и мебель. Она видела поле битвы, на котором ей предстояло сражаться в одиночку против целой семьи, убежденной в своей правоте. И против собственного мужа, который, вместо того чтобы защитить память сестры и доверие жены, предпочел слушать наглые шепоты из прошлого.
Она ждала его возвращения. Но теперь это было не ожидание любимого человека. Это была тихая, тревожная засада.
Ожидание было хуже любого разговора. Алина сидела на кухне, перед холодной чашкой недопитого чая, и слушала, как в прихожей щелкает замок. Обычный звук, который всегда наполнял ее чувством покоя — муж вернулся домой. Теперь он отдавался в душе глухим, тревожным ударом.
Она не пошла его встречать. Не спросила, как день. Слышала, как он вешает куртку, как ставит сумку на табурет, как идет в ванную умыться. Обычный ритуал. Сегодня он казался театральной постановкой.
Максим зашел на кухню, улыбаясь. Улыбка была немного усталой, но обычной, родной.
— Привет, родная. Что-то тихо ты. Устала?
Он потянулся, чтобы обнять ее за плечи, но Алина инстинктивно отклонилась. Его рука повисла в воздухе. Улыбка на его лице замерзла и потухла.
— Что случилось? — спросил он тихо, опуская руку. В его глазах промелькнула знакомая ей тень беспокойства, но теперь она видела в ней не заботу, а страх быть раскрытым.
Алина медленно подняла на него взгляд. Она держала в руках свой телефон, где в секретном альбоме уже лежали сделанные днем снимки.
— Кто такой «человек из суда», встреча с которым была сегодня в десять утра? — спросила она ровным, холодным тоном, в котором не дрогнуло ни единой нотки.
Максим побледнел. Буквально на глазах. Он отступил на шаг, будто от физического толчка.
— О чем ты? — прозвучало слабо и неубедительно.
— Не делай вид, Максим. Я все видела. Ночное сообщение от Игоря. «Не проспи встречу. Деньги скоро понадобятся.» Я не спала. Я видела.
Она наблюдала, как в его голове проносятся мысли, как он лихорадочно ищет выход, отговорку. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но она его опередила.
— И не пытайся сказать, что это неважно или что я не так поняла. Я зашла в твой старый мессенджер на планшете. Тот, что с того номера. Я прочитала все. Про документы на квартиру Лизы. Про то, что там «не все чисто с завещанием». Про «халяву». И про то, что я «не в доле».
Каждое ее слово било точно в цель. Максим пошатнулся и прислонился к дверному косяку. Его лицо стало серым, постаревшим за секунды. В глазах читался не просто испуг, а настоящий ужас — ужас человека, пойманного с поличным в самом грязном своем поступке.
— Алина... — голос у него сорвался. — Ты не должна была...
— Не должна была что? — она резко встала, и стул с грохотом отъехал назад. — Не должна была узнать, как ты и твоя семья пляшете на костях твоей сестры? Не должна была видеть, как ты называешь квартиру, которую Лиза заработала своим трудом, «халявой»? Или как твой брат интересуется, не буду ли я против «лишней жилплощади»? Как будто мы с тобой воры с большой дороги!
— Это не так! — крикнул он, и в его голосе прорвалась отчаянная, животная защита. — Ты ничего не понимаешь!
— Тогда объясни! — парировала она, и ее холод сменился горячей, сжигающей яростью. — Объясни, ради какого такого «будущего семьи» ты готов переступать через волю собственной сестры! Объясни, какие «рычаги» нашел твой брат с вашим юристом! И объясни, на какие именно «деньги» ты должен был с ним встретиться!
Максим закрыл лицо руками. Его плечи затряслись. Стояла долгая, тягостная тишина, нарушаемая только прерывистым звуком его дыхания. Когда он заговорил, его голос был глухим, приглушенным ладонями.
— Квартира... она была в ипотеке. Лиза ее выплачивала. Мама помогала с первым взносом, много лет назад, почти половину внесла. Понимаешь? Фактически это семейные деньги.
— Фактически это была ее квартира! — выкрикнула Алина. — Она ее выплатила! Она имела право распорядиться ей как хочет!
— Она отписала ее своей подруге! Кате! — Максим отнял руки от лица, и Алина увидела в его глазах не злость, а мучительную, невыносимую боль. — Чужой женщине! Бросила нас, свою семью, ради какой-то подруги! Мама... мама не могла этого принять. Она кричала на похоронах, что Лиза нас предала. Что она и жила-то не как люди, и умерла, нарочно сделав нам больно.
Алина слушала, и ей становилось страшно. Не от его слов, а от той искренней, искаженной боли, которая в них звучала. Это была не логика, это была рана.
— И что? — тихо спросила она. — Из-за этой боли вы решили ограбить ту самую подругу? Ту, которая, наверное, была с Лизой в самые тяжелые месяцы, когда вы все обижались на ее «неправильную» жизнь?
— Мы не грабим! — загорячился Максим. — Мы хотим оспорить завещание! Юрист говорит, что есть основания. Что Лиза могла быть под давлением, что она была нездорова...
— То есть вы собираетесь в суде доказывать, что твоя сестра была невменяемой? — Алина смотрела на него с ледяным изумлением. — Чтобы отобрать у единственного человека, которого она сама выбрала? Максим, да ты слышишь себя?!
— А ты слышишь меня?! — он ударил кулаком по столешнице. — Это не я! Это мама! Она не переживет, если эта квартира уйдет к чужим! Для нее это символ! Символ того, что дочь ее предала, отдала все, что было «семейного», «нашего», первому встречному! Она сойдет с ума! Игорь просто... он просто пытается найти какой-то выход, как все это уладить с наименьшими потерями.
— Уладить? С помощью «человека из суда»? За деньги? — Алина презрительно фыркнула. — Это называется взятка, Максим. Коррупция. Преступление. Или «улаживание» — это теперь такое семейное слово?
Он снова сник. Все его пыло мгновенно ушло, сменившись тяжелой, беспросветной усталостью.
— Я не дам им денег на взятку, — туго сказал он. — Я сказал Игорю. Только на консультацию. Он пошел сам.
— Но ты участвуешь в этом, — безжалостно констатировала Алина. — Ты скрывал это от меня. Ты слушал их. Ты допустил, чтобы они называли последнюю волю Лизы «халявой». Ты даже не попытался защитить ее память. Ты выбрал сторону. Сторону против нее. И, как выясняется, против меня тоже.
Она увидела, как эти слова достигают цели. Он смотрел на нее, и в его взгляде было отчаяние загнанного в угол зверя.
— Я не выбирал сторону против тебя. Я просто... я разрываюсь. Понимаешь? С одной стороны мама, которая рыдает каждый вечер. С другой — Лиза, которую я тоже любил... и я не знаю, что правильно! А ты... ты сразу с обвинениями. Сразу — я предатель, я вор.
В его голосе слышалась обида, и эта обида возмутила Алину до глубины души.
— А как еще называть человека, который в тайне от жены строит планы по отъему чужого имущества? — ее голос дрогнул. — Ты знаешь, что самое мерзкое? Этот твой Игорь спрашивает: «Или Алина уже все решила за нас?» Как будто я какая-то чужая, которая лезет в ваши семейные делишки! Я твоя жена, Максим! Или для твоей семьи я навсегда останусь посторонней, которую просто надо поставить перед фактом, когда все «уладится»?
Он не нашелся что ответить. Его молчание было красноречивее любых слов.
Алина почувствовала, как последние силы покидают ее. Гнев выгорел, оставив после себя пустоту и острую, физическую боль под ребрами. Она взяла свою чашку, отнесла к раковине. Поставила. Все движения были медленными, механическими.
— Я не знаю, кто ты после этого, — тихо сказала она, глядя в окно на темнеющее небо. — И не знаю, что теперь делать с этим знанием. Но я точно не буду частьой этой грязи. Ни на какой «доле».
Она вышла из кухни, оставив его одного посреди комнаты, в центре бури, которую он сам и допустил в их дом.
Она пошла в спальню, закрыла дверь. Не для того, чтобы запереться. Просто чтобы оказаться в пространстве, где он сейчас отсутствует. Она села на кровать, на ту самую сторону, с которой видела мерцание экрана.
Теперь она знала правду. Горькую, некрасивую, пахнущую алчностью и старыми обидами. И эта правда лежала между ними тяжелым, невидимым камнем. Сдвинуть который, казалось, было не под силу никому.
На следующее утро Максим ушел на работу, не завтракая. Они не говорили больше ни слова. Гулкая тишина в квартире стала их третьим, незваным сожителем. Алина механически собиралась на свою работу в дизайн-студию, но мысли были далеко — в том липком клубке лжи и семейных обязательств, который теперь опутал ее дом.
В половине десятого раздался звонок в домофон. Неожиданный, резкий. Алина вздрогнула. На табло высветилось знакомое, всегда немного напрягавшее ее лицо — Тамара Ивановна, свекровь.
Сердце у Алины упало. Она понимала, что это не случайный визит. Не мог быть. После вчерашнего разговора с Максимом всё было слишком очевидно. Она медленно нажала кнопку открытия, чувствуя, как по телу разливается тяжелая, неприятная теплота. Предчувствие.
Минут через пять в дверь постучали. Три четких, неторопливых удара, которые Алина научилась узнавать за годы. Она сделала глубокий вдох, поправила халат и открыла.
На пороге стояла Тамара Ивановна. Невысокая, плотная женщина с тщательно уложенной седой волной. На ней было осеннее пальто и добротная сумка через плечо. Ее лицо, обычно строгое, сейчас пыталось изобразить нечто вроде приветливой полуулыбки, но глаза оставались холодными, оценивающими.
— Алина, здравствуй, — сказала она, не дожидаясь приглашения, и переступила порог. — Зашла по соседству, решила заглянуть. Ты же не занята?
— Здравствуйте, Тамара Ивановна, — Алина отступила, давая место. — Нет, я как раз собиралась...
— Я ненадолго, — перебила свекровь, уже снимая пальто и оглядывая прихожую. Ее взгляд на мгновение задержался на мужских кроссовках Максима, стоявших у тумбы. — Просто по-человечески поболтать. Сын-то уже на работе?
— Да, — коротко ответила Алина, принимая пальто и вешая его в шкаф. Она чувствовала себя не хозяйкой, а гостьей в собственном доме.
Тамара Ивановна прошла в гостиную, привычной, уверенной походкой. Она села в большое кресло, которое обычно занимал Максим, и положила сумку рядом.
— Садись, не стой, — сказала она, указывая на диван. — Чаю, может, сварю? У тебя вид уставший. Молодые совсем о себе не думают.
Алина молча села на край дивана, сцепив руки на коленях. Она знала этот тон. Это была прелюдия.
— Я в порядке, спасибо, — сказала она. — Просто дел много.
— Дела, дела... — вздохнула Тамара Ивановна, рассматривая вазу на полке. Она потянулась и поправила ее на сантиметр, будто возвращая на единственно правильное место. — Все мы в делах. Но семья, Алина, семья — это главное дело. Его нельзя запускать.
Алина промолчала, чувствуя, как у нее внутри все сжимается.
— Я к Максиму вчера заезжала, — продолжила свекровь, переставая крутить вазу и переводя на Алину прямой, пронизывающий взгляд. — Вижу — сам не свой. Молчит, хмурый. Спрашиваю — что случилось? Он отмалчивается. Но я мать. Я все чувствую. Вы поссорились.
Это была не просьба об информации. Это было утверждение.
— У нас был разговор, — осторожно подтвердила Алина.
— О квартире Лизы, — четко сказала Тамара Ивановна, не оставляя места для игр. — Он сказал, что ты... узнала. И, судя по всему, не одобряешь.
В ее голосе прозвучала легкая, но отчетливая нотка упрека, будто речь шла не о попытке оспорить завещание, а о несогласии с выбором обоев.
— Я не одобряю идею оспаривать последнюю волю человека, — сказала Алина, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Особенно родной сестры.
Свекровь наклонила голову, ее взгляд стал жестким, почти колючим.
— Последнюю волю... — она произнесла эти слова с горькой усмешкой. — Ты знаешь, какую «волю» оставила моя дочь? Она выбросила свою семью, как использованную тряпку. Всю жизнь жила в свое удовольствие, не думая о матери, не думая о брате. А в конце... в конце отдала все, что у нее было, первой встречной. Это не воля, Алина. Это плевок в лицо тем, кто ее вырастил, кто для нее кровь из носу тянул.
Алина слушала, и ей становилось страшно от этой искаженной, но абсолютно искренней логики.
— Тамара Ивановна, я понимаю, что вам больно, но... квартира была ее. Она ее заработала. Она имела право...
— Имела право? — свекровь резко перебила ее, и ее голос зазвучал холодно и властно. — А право матери, которая отдала ей лучшие годы? А право семьи, которая всегда, в любой ситуации, должна быть на первом месте? Нет, милая. Есть вещи выше бумажек, написанных под влиянием чужих людей. Есть долг. Есть кровь. А все остальное — от лукавого.
Она выдержала паузу, давая словам осесть.
— Я пришла к тебе не как к посторонней, — продолжила она, меняя тактику, и в ее голосе появились нотки назидательной теплоты. — Ты теперь часть нашей семьи. И в такой момент семья должна держаться вместе. Не раскалываться. Максим сейчас слаб, он мучается, разрывается между долгом перед матерью и какими-то... сомнениями. Ему нужна поддержка. Твоя поддержка.
— В чем именно? — спросила Алина, уже догадываясь об ответе.
— Убеди его, — просто сказала Тамара Ивановна. — Убеди его, что он поступает правильно. Что он должен защитить интересы семьи. Подать в суд. Вернуть то, что по праву должно принадлежать нам. Это вопрос нашей чести, Алина. Понимаешь? Чести. Нельзя позволить, чтобы над нами смеялись, чтобы нашу собственность раздавали кому попало.
Алина смотрела на эту женщину и видела перед собой не человека, а монумент. Монумент непоколебимой уверенности в своей правоте, возведенный на фундаменте обид и собственнических инстинктов.
— А если я считаю, что это бесчестно? — тихо спросила Алина. — Отбирать у женщины то, что ей завещала подруга, умирая? Суд, взятки, давление... Разве это честь?
Лицо Тамары Ивановны застыло. Та мнимая теплота испарилась без следа.
— Ты молодая, — холодно произнесла она. — Ты многого не понимаешь в жизни. Мир жесток. И если ты не будешь забирать свое, у тебя отнимут последнее. А эта... Катя. Она чужая. У нее своих корней здесь нет. Она найдет себе другой угол. А наша семья должна остаться целой. Должна передать что-то детям. Тебе и Максиму.
Она снова сделала паузу, и ее следующий удар был точен и беспощаден.
— Или ты не думаешь о будущем своих детей? О том, что у них должно быть надежное гнездо? Или ты настолько чужая в этой семье, что наши интересы тебе безразличны?
Это был ультиматум. Призыв к солидарности, обернутый в обвинение. Либо ты с нами, либо ты против нас. Либо ты семья, либо ты чужая, которую терпят.
Алина поднялась с дивана. Она была бледна, но ее голос, к ее собственному удивлению, звучал твердо.
— Я думаю о том, чтобы мои дети выросли честными людьми, Тамара Ивановна. А не теми, кто отнимает последнее у слабых под прикрытием «семейных интересов». Я не могу и не буду уговаривать Максима на это. И я очень надеюсь, что он сам это поймет.
Свекровь медленно поднялась из кресла. Ее лицо было каменным. Она взяла свою сумку, поправила складки на кофте.
— Я вижу, — сказала она ледяным тоном. — Ты сделала свой выбор. Очень жаль. Я надеялась, что мы найдем общий язык. Что ты станешь нам настоящей дочерью.
Она направилась к прихожей. Алина молча последовала за ней, помогла надеть пальто.
У порога Тамара Ивановна обернулась. Ее глаза снова пробежались по Алине, но теперь в них не было и тени притворной теплоты. Только холодное разочарование и предупреждение.
— Помни одно, девочка, — тихо произнесла она. — Семья — это навсегда. А жены... жены приходят и уходят. Подумай, на чьей стороне ты хочешь быть, когда дойдет до дела.
Она вышла, не попрощавшись. Дверь закрылась с мягким, но окончательным щелчком.
Алина прислонилась к косяку, чувствуя, как дрожь, которую она сдерживала все это время, наконец вырывается наружу. Она только что открыто объявила войну. И противником был не просто человек. Это была целая система взглядов, кодекс, устав. И она осталась в этой войне одна.
Она посмотрела на пустое кресло в гостиной, где только что сидела свекровь. Казалось, в воздухе еще витал запах ее духов и тяжелое, давящее чувство чуждости.
«Жены приходят и уходят». Эти слова звенели в ушах, сливаясь со вчерашним: «Она не в доле».
Они уже решили за нее. Они уже поставили ее на грань чужака. Осталось только дождаться, когда Максим сделает окончательный выбор. И от этого ожидания, тихого и беспомощного, становилось невыносимо страшно.
После ухода свекрови квартира погрузилась в гнетущую, звенящую тишину. Слова Тамары Ивановны висели в воздухе, как тяжелый, отравленный газ: «Жены приходят и уходят». Алина стояла посреди гостиной, обхватив себя за плечи, и чувствовала, как внутри все обугливается. Это была не просто ссора. Это была декларация войны, где ей отвели роль предателя, чужака, которого нужно либо поставить на место, либо изгнать.
Она не пошла на работу. Позвонила, сказалась больной. Мысли путались, мешаясь с обрывками диалогов — вчерашнего с Максимом и сегодняшнего со свекровью. Она пыталась представить лицо Лизы, но вместо него всплывало холодное, каменное лицо Тамары Ивановны.
К вечеру напряжение достигло предела. Она слышала каждый звук в подъезде, вслушивалась в шаги, ожидая возвращения Максима. Но когда ключ наконец повернулся в замке, облегчения не наступило. Была лишь глухая, тянущаяся резиной тревога.
Максим вошел. Он выглядел измотанным, тени под глазами стали глубже. Он увидел ее, стоящую в дверном проеме кухни, и в его взгляде промелькнуло что-то сложное — вина, усталость, раздражение.
— Мама звонила, — хрипло сказал он, снимая обувь. — Ты с ней говорила?
— Она была здесь, — тихо ответила Алина. — Приезжала «поболтать».
Максим замер. Потом кивнул, как будто этого и следовало ожидать.
— Я так и думал. Извини. Она не должна была...
Его слова прервал резкий, настойчивый звонок в дверь. Не в домофон, а сразу в дверь. Короткие, нетерпеливые гудки. Они переглянулись. В глазах Максима вспыхнуло что-то вроде паники.
— Не открывай, — быстро сказал он. — Скажи, что меня нет.
Но было уже поздно. Алина, действуя на автомате, подошла к двери и посмотрела в глазок. На площадке, тяжело дыша после подъема по лестнице, стоял Игорь. Его лицо было раскрасневшимся, в руках он сжимал пластиковый пакет из магазина.
Она медленно отступила, обернулась к Максиму. Он стоял, зажмурившись, будто надеясь, что это исчезнет.
— Это твой брат, — ровным голосом констатировала Алина и повернула ключ.
Игорь ввалился в прихожую, как ураган. Он был похож на Максима, но грубее, шире в кости, с жестким, нагловатым взглядом.
— Привет-привет, — бросил он, с ходу протягивая пакет Алине. — Держи, гостинец. Пиво, закуска. Разговор у нас с братом мужской назрел.
Он не смотрел на нее, его внимание было всецело приковано к Максиму, который вышел из гостиной.
— Игорь, я не звал тебя, — тихо, но твердо сказал Максим.
— А я так, по-родственному, — отмахнулся Игорь, снимая куртку и навешивая ее на крючок поверх пальто Алины. — Мама сказала, что ты сегодня сам не свой. Решил поддержать. Неблагодарный, да? Иди, Алина, намолоти салатику там чего-нибудь, а мы поговорим.
Это было сказано таким тоном, каким отсылают прислугу. Алина почувствовала, как кровь ударила в лицо. Но она взяла пакет и молча направилась на кухню. Не из-за приказа, а потому что хотела слышать. Дверь в гостиную оставалась полуоткрытой.
Первые минуты говорил в основном Игорь. Голос у него был громкий, напористый.
— Ну что, Макс, собираешься нас всех кинуть? Мама плачет, не спит. Думаешь, ей легко? Она же на тебя одну надежду возложила. Ты мужик или где? Надо семью защищать, а не сопли жевать из-за каких-то там бумажек.
— Я не кидаю никого, — глухо ответил Максим. — Я просто не хочу влезать в эту грязь. Взятки, суды... Это неправильно.
— Какие взятки? О чем ты? — голос Игоря стал сладковато-изумленным. — Речь о консультации грамотного юриста. Чтобы восстановить справедливость. Маме же хуже становится, давление скачет. Ты хочешь, чтобы она из-за этой твоей щепетильности в больнице оказалась? Из-за какой-то чужой бабы?
Алина, стоя у раковины и глядя в окно на темный двор, сжимала край столешницы до побеления костяшек. Она слышала, как Максим тяжело вздыхает.
— Не дави ты на меня через маму.
— Я не давлю, я реальность показываю! — Игорь повысил голос. — Ты в своем уюте тут сидишь, а у мамы сердце рвется на части. И у меня, кстати, тоже. Мы же родня. Кровная. И должны держаться друг за друга, а не раскисать.
Наступила пауза. Потом Игорь заговорил снова, но теперь его тон изменился. Стал тише, доверительнее, но от этого еще более опасным.
— Ладно, забудь. Пойдем-ка, браток, покурим на балкон, а то я с дороги. Освежиться надо.
Алина услышала, как они выходят из гостиной, как открывается дверь на застекленный балкон. Она осторожно проскользнула в гостиную и встала у стены, за плотной шторой, ведущей в спальню. Через приоткрытую створку балконной двери доносились обрывки фраз, заглушаемые уличным шумом. Она затаила дыхание.
— ...не могу просто так взять и все бросить, — доносился голос Максима. — У меня своя жизнь. Алина...
И тут голос Игоря прозвучал совсем близко, жестко и отчетливо. Он больше не играл в братскую заботу.
— Алина, говоришь? Ну-ну. Слушай сюда, брат. Пока ты тут с женушкой нежничаешь, мы с мамой реальные проблемы решаем. Эта твоя Алина — она вообще в теме? Она понимает, что к чему?
— Она не хочет в этом участвовать. И я ее понимаю.
— Ага, понимаешь. Прекрасно. — Игорь фыркнул. — Значит, она против семьи. Я так и думал. Чужачка она, Макс. У нее свои интересы. Или ты думаешь, она будет с тобой, если у тебя ничего не будет? Она же на твою зарплату привыкла жить.
— Перестань, — резко сказал Максим. — Она не такая.
— Все они такие, — холодно парировал Игорь. — Но дело не в этом. Дело в том, что если твоя тёлка не в теме, то ей пора объяснить, на каких правах она здесь вообще находится. Пока мы с мамой стараемся, кровь из носу, чтобы семью сохранить, чтобы тебе же лучше было, она тут настроения портит. Так не пойдет.
Алина прижалась лбом к холодной стене. В висках стучало.
— Что ты хочешь сказать? — голос Максима стал напряженным, оборонительным.
— Хочу сказать, что пора ей расставить точки над i. Либо она с нами — и тогда ведет себя соответственно, уважает решения старших, либо... — Игорь сделал драматическую паузу. — Либо ей нужно напомнить, что она тут не навсегда. Что у нее есть свои скелеты в шкафу. Или ты думаешь, мы не знаем, что у нее там с тем бывшим было? Или как она мать свою в тот дом престарелых устроила? У нас, брат, информация есть. Мы можем ей все это так преподнести, что она сама сбежать захочет. Нам семью сохранять надо. Любой ценой. Понял?
Тишина. Долгая, давящая. Потом Алина услышала, как Максим глухо, сдавленно говорит:
— Убирайся, Игорь.
— Я уйду. Но ты подумай. Решай, на чьей ты стороне. С семьей или... с временщицей.
Послышались шаги, хлопок балконной двери. Алина едва успела метнуться обратно на кухню. Она схватила первую попавшуюся тарелку и стала бессмысленно перекладывать в нее овощи из холодильника. Руки дрожали.
Из прихожии донесся голос Игоря, снова громкий и притворно-бодрый:
— Ну, я пошел! Не провожай! Алина, спасибо за гостеприимство! Салатик твой на следующий раз останется!
Дверь захлопнулась. Потом наступила тишина, которую нарушал только тяжелый, прерывистый звук дыхания Максима в прихожей.
Алина стояла на кухне, глядя на белые пластиковые пакеты на столе. В ушах звенело. «Скелеты в шкафу». «Мать в дом престарелых». Они копались в ее жизни. Они собирали на нее досье. Чтобы шантажировать. Чтобы сломать. Чтобы выгнать.
Но сильнее всего жгло другое. Не угроза. А то, что Максим там, на балконе, не крикнул в ответ. Не встал на ее защиту грудью. Он только сказал: «Убирайся». Словно его выгоняли из собственного дома.
Она услышала его шаги. Он остановился в дверном проеме кухни. Она не обернулась. Не могла.
— Алина... — начал он. Его голос был пустым, разбитым.
Она медленно повернулась. Посмотрела на него. На этого человека, которого любила. И увидела в его глазах такую мучительную, такую беспомощную растерянность, что ненависть смешалась с жалостью, и от этого стало еще больнее.
— Что они могут мне «напомнить», Максим? — спросила она шепотом. — О каком «доме престарелых» говорит твой брат? И что у меня было с «тем бывшим»? О чем они, интересно, насобирали?
Он побледнел еще больше. Он стоял, опустив голову, и молчал. И это молчание было страшнее любого признания. Оно значило, что он знал. Значит, они обсуждали это. Значит, в их «семейном кругу» уже перемывали ее косточки, выискивая уязвимые места.
— Они просто... пытаются давить на все кнопки, — наконец выдавил он.
— А ты позволил им эти кнопки найти, — безжалостно закончила она. — Или, может, сам подсказал?
Она не стала ждать ответа. Прошла мимо него в спальню, закрыла дверь. На этот раз — на ключ.
Щелчок поворотного механизма прозвучал на удивление громко. Как выстрел. Но это был не выстрел войны. Это был звук отступления. Звук того, как последний оплот доверия и безопасности — их общая спальня — превращался в одиночную камеру.
Ночь за закрытой дверью была долгой и беспросветной. Алина не спала. Она лежала, уставившись в потолок, и в голове непрерывно крутилась пленка с одними и теми же кадрами: презрительное лицо Игоря, холодные глаза свекрови, растерянное, беспомощное лицо Максима. Слова «временщица» и «скелеты в шкафу» жгли изнутри, как раскаленные угли. Они не просто оскорбляли. Они систематически стирали ее личность, ее историю, ее право находиться в собственном доме.
Утром она услышала, как Максим осторожно, почти крадучись, движется по квартире. Звук кипящего чайника, звон ложки. Он пытался жить обычной жизнью, пока их мир лежал в осколках. Это притворство было последней каплей.
Она встала, надела халат и вышла. Он стоял на кухне у окна, спиной к ней, держа в руках дымящуюся кружку. Его плечи были напряжены, будто он ждал удара.
— Я не могу так больше, — тихо сказала Алина с порога. Ее голос прозвучал хрипло от бессонницы, но твердо.
Максим обернулся. Его лицо было серым, осунувшимся.
— Я знаю, — так же тихо ответил он. — Я поговорю с Игорем. Скажу, чтобы он не лез.
— Ты уже говорил. Ты сказал «убирайся». А он в ответ нашептал тебе угроз в мой адрес. И ты… ты проглотил это. Ты позволил ему это сказать. Ты даже не ударил его.
— Я что, по морде должен был бить родного брата? — в голосе Максима прорвалось раздражение, но в нем не было силы, только бессильная злоба.
— Да! — выкрикнула Алина, и ее сдерживаемые всю ночь эмоции хлынули наружу. — Если твой родной брат угрожает твоей жене, собирает на нее компромат, чтобы выжить из дома, то да, ты должен был его ударить! Или хотя бы крикнуть так, чтобы стены задрожали! Но ты просто стоял и молчал! Как будто это в порядке вещей! Как будто я и вправду какая-то «временщица», которую можно припугнуть и выкинуть на улицу!
Максим поставил кружку с таким стуком, что чай расплескался на столешницу.
— Хватит уже давить на меня! — его голос сорвался, стал громким и резким. — Ты думаешь, мне легко? Ты думаешь, я не понимаю, что это грязь? Я разрываюсь на части, Алина! Мать звонит каждый час, рыдает в трубку, говорит, что я ее в гроб уложу! Игорь давит, как танк! А ты… ты смотришь на меня, как на предателя. Как будто у тебя есть простой и ясный ответ на все!
— У меня он есть! — парировала она, подходя ближе. Ее глаза горели. — Не участвовать в грязи! Сказать «нет»! Защитить память сестры и свою жену! Разве это неочевидно?
— Для тебя очевидно! — он отчаянно провел рукой по волосам. — Для тебя это черное и белое. А для меня это мать, у которой и так сгорела дочь! Для меня это брат, который, как бы то ни было, рядом! А эта квартира… Может, они и правда частично правы? Может, и впрямь, Лиза не отдавала себе отчет? Может, проще не биться лбом в стену, а просто… забрать то, что по праву должно вернуться в семью, и всем станет спокойнее?
Алина отшатнулась, будто он ее ударил. В его словах она услышала не просто слабость. Она услышала капитуляцию. Он искал оправдания. Он уже почти согласился с ними.
— Спокойнее? — прошептала она с ледяным изумлением. — Тебе станет спокойнее, когда ты отсудишь у ни в чем не повинной женщины ее единственное жилье? Когда станешь соучастником взятки и клеветы? Когда предашь последнее, что хотела твоя сестра? Какое спокойствие, Максим? Ты будешь спать по ночам после этого?
— Я не знаю! — закричал он, и в его крике было отчаяние загнанного в угол зверя. — Я не знаю! Но я устал! Устал от этого давления со всех сторон! Устал выбирать! Может, они и правы — надо просто сделать так, как они говорят, и вся эта кошмарная история закончится! Закроется! Мы с тобой сможем жить дальше!
Вот оно. Самое страшное. Он готов был сдаться. Не потому, что верил в их правоту, а потому, что это был путь наименьшего сопротивления. Чтобы «закрыть тему». Ценой чужой жизни, своей совести и их доверия.
Алина смотрела на него, и последние остатки надежды угасали в ее душе. Она видела не мужчину, а мальчика, раздавленного авторитетом матери и наглостью брата. Мальчика, который в решающий момент был готов пожертвовать всем, лишь бы его перестали терзать.
— Жить дальше? — ее голос стал тихим и невероятно усталым. — После этого? Ты думаешь, мы сможем жить дальше, зная, что наша совместная жизнь, наш дом построены на воровстве и подлости? Что ты позволил своей семье шантажировать и угрожать мне, чтобы я заткнулась и согласилась? Ты думаешь, я смогу смотреть на тебя и не видеть того, кто в решающий момент струсил и предал?
— Я никого не предавал! — упрямо буркнул он, но уже без веры.
— Ты предал Лизу. Ты предаешь меня. И ты уже почти предал себя. Того честного парня, на котором я вышла замуж. — Ее глаза наполнились слезами, но она не позволила им скатиться. — Я боролась не за квартиру, Максим. Я боролась за тебя. За нас. Я пыталась отстоять хоть какой-то берег, куда мы могли бы вместе отступить от всей этой грязи. Но ты… ты уже почти по уши в ней. И тянешь меня за собой.
Она обвела взглядом кухню — их уютную, солнечную кухню, где они вместе завтракали по выходным, где он учился печь для нее сырники. Теперь это место казалось чужой, красивой декорацией, за которой скрывалась пропасть.
— Я не могу, — сказала она окончательно. — Я не могу быть с человеком, который в ситуации выбора между подлостью и честностью начинает рассуждать о том, какое решение «проще». И который позволяет своей семье топить того, кого должен защищать. Я не хочу такой «семьи». И не хочу такой любви.
Она повернулась и пошла в спальню. На этот раз не для того, чтобы запереться. Она начала доставать из шкафа сумку и молча, методично складывать в нее вещи — самое необходимое, белье, косметичку.
Максим стоял на пороге, наблюдая. Казалось, он парализован.
— Куда ты? — наконец выдавил он.
— К Кате. К той самой подруге Лизы, — ответила Алина, не оборачиваясь. — Мне нужно понять, за что, собственно, идет эта война. И объяснить ей, что на нее ополчилась не просто алчная семейка. А человек, который, к сожалению, оказался слишком слаб, чтобы сказать «стоп».
— Ты бросаешь меня? — в его голосе прозвучал детский, испуганный вопрос.
Алина замкнула молнию на сумке и наконец посмотрела на него. В ее взгляде не было ни ненависти, ни любви. Была лишь бесконечная усталость и сожаление.
— Нет, Максим. Я спасаю себя. Потому что ты уже почти позволил им утопить и меня тоже. «Скелеты в шкафу»… «Временщица»… Это только начало. Если я останусь, они раздавят меня окончательно, а ты, в лучшем случае, будешь молча смотреть, как это происходит. Прости. У меня больше нет сил быть твоим щитом и твоей совестью одновременно.
Она взяла сумку, прошла мимо него по прихожей, надела пальто и обувь. Он не двигался, застыв у двери в спальню, будто не веря, что это происходит наяву.
У порога она обернулась в последний раз.
— Когда решишь, на чьей ты стороне — на стороне живых людей и их воли или на стороне мертвых идей и семейной гордыни — знаешь, где меня найти. Если, конечно, к тому времени я еще буду хотеть тебя видеть.
Она вышла. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком.
Максим остался стоять посреди внезапно опустевшей, оглушительно тихой квартиры. Звук отъезжающего лифта в шахте прозвучал как приговор. Он медленно сполз по дверному косяку на пол, закрыл лицо руками. Но слез не было. Была лишь огромная, всепоглощающая пустота, в которой эхом отдавались ее последние слова. Он сидел один посреди руин своего выбора. Вернее, посреди руин своего бездействия, которое и стало самым страшным выбором.
Адрес Кати Алина нашла в старой переписке на своем телефоне. Год назад Лиза, отправляя ей открытку на день рождения, в шутку указала и свой адрес, и адрес подруги: «На всякий пожарный, если я потеряюсь, ищи меня в одной из этих двух точек». Эта милая шутка теперь отдавалась в сердце ледяной иронией.
Район был непарадный, спальный, с типовыми девятиэтажками советской постройки. Подъезд встретил ее запахом сырости и старой краски. Алина поднялась на четвертый этаж, отыскала нужную дверь. Под рукой не было звонка, только старая металлическая ручка-колотушка. Она постучала, чувствуя странную смесь решимости и неловкости. Кто она такая, чтобы приходить сюда?
Из-за двери послышались осторожные шаги, потом щелчок глазка.
— Кто там? — женский голос, усталый и настороженный.
— Меня зовут Алина. Я... жена Максима. Брата Лизы.
За дверью наступила тишина, такая долгая, что Алина уже подумала, что ей просто не откроют. Затем раздался звук нескольких щеколд и цепочек, и дверь приоткрылась на ширину лица.
В проеме стояла женщина лет тридцати пяти. Невысокая, очень худая, с темными кругами под большими серыми глазами. Лицо ее было бледным, почти прозрачным от усталости, но в нем было что-то цепкое и умное. Она смотрела на Алину не со страхом, а с глубоким, иссушенным подозрением.
— Максима? — переспросила она. — Что вам нужно?
— Поговорить. Только поговорить, — быстро сказала Алина, понимая, как это звучит. — Я знаю, что происходит. Про суд. Про... притязания семьи. Я не с ними. Я ушла от Максима сегодня утром.
Катя внимательно, почти физически ощутимо изучила ее лицо. Потом молча отступила, впуская ее внутрь.
Квартира была маленькой, однокомнатной, но в ней чувствовалась душа. Книжные полки до потолка, заставленные не только книгами, но и статуэтками, засушенными цветами, какими-то детскими поделками из пластилина. На диване, заваленном подушками в ярких чехлах, сладко спал маленький мальчик лет четырех, смуглый и кудрявый. На полу аккуратной горкой лежали кубики и машинки.
Катя провела Алину на крохотную кухню, заставленную банками с крупами. Она молча поставила чайник.
— Вы не похожи на них, — наконец сказала Катя, прислонившись к холодильнику и скрестив руки на груди. — Но это может быть маскировкой. Они уже пытались ко мне приходить. Сначала мать. Плакала, требовала «вернуть кровное». Потом брат, Игорь, кажется. Грозил, что «найдем рычаги» и «останетесь вы без всего».
— Я знаю, — тихо сказала Алина. — Я слышала эти угрозы. Они теперь и ко мне относятся. Я для них «временщица» и «чужачка».
Катя кивнула, будто это было ожидаемо.
— Так чего вы хотите? Извинений? Чтобы я сказала, что вы тоже пострадавшая? — в ее голосе прозвучала горькая усталость. — У меня нет на это сил. Если вы пришли сказать, что Максим передумал и не будет подавать в суд, просто скажите. Если нет... мне нечего вам сказать.
Чайник закипел. Катя, не глядя, налила воду в две простые кружки.
— Он не передумал, — сказала Алина, принимая чашку. — Он... разрывается. Но его семья давит на него так, что у него почти не осталось сил сопротивляться. Я ушла потому, что не могу больше смотреть, как он сдается. Но я пришла к вам не поэтому. Я пришла, чтобы понять. Чтобы увидеть, за что идет эта война. Лиза... она мне нравилась. Я не верю, что она могла быть не в себе, когда писала завещание.
Катя долго смотрела на нее, и лед в ее глазах понемногу таял, сменяясь бесконечной грустью. Она вздохнула, провела рукой по лицу.
— Подождите.
Она вышла из кухни и вернулась через минуту с небольшой картонной коробкой. Поставила ее на стол между ними.
— Хотите понять? Вот она. Лиза. Ее жизнь в последний год.
Катя открыла коробку. Там лежали не ювелирные украшения и не деньги. Там были письма. Несколько толстых тетрадей в тканевых переплетах, пачка конвертов, фотографии, рисунки, сделанные детской рукой.
— Она знала, что умирает, — тихо начала Катя, доставая одну из тетрадей. — Но она не хотела, чтобы об этом знали они. Особенно мать. Она говорила: «Если мама узнает, она превратит мою болезнь в спектакль. Будет приходить, плакать, требовать, чтобы я лечилась так, как она считает нужным, попрекать деньгами. Я не вынесу этого». Я была с ней. Каждый день. Возила на процедуры, сидела в больницах, готовила, когда она не могла.
Она открыла тетрадь на последних страницах. Алина увидела неровный, но еще крепкий почерк.
«Катька, сегодня опять звонила мама. Спрашивала, когда я уже выйду замуж и рожу нормальных детей, а не буду рисовать свои «каракули». Сказала, что я эгоистка, что брат о семье думает, а я только о себе. Я положила трубку и плакала два часа. Не от обиды. От жалости к ней. Она так и не поняла, что я — это я. И никогда не поймет. Единственное, что у меня есть по-настоящему свое, что она не сможет оспорить или назвать «семейным» — это квартира. Я ее заработала. Каждая трещинка в стенах оплачена моими бессонными ночами и заказами, от которых тошнило. Я завещаю ее тебе и Матвею. Пусть у моего крестника будет угол. Настоящий, безопасный угол. Который нельзя отнять упреками и чувством вины».
Алина читала, и у нее перехватывало дыхание. Она подняла глаза на Катю.
— Матвей... это ваш сын?
Катя кивнула, глядя в сторону комнаты, где спал ребенок.
— Его отец уехал, когда узнал о беременности. Мои родители... далеко, и отношения сложные. Эта квартира, работа Лизиным агентом по продаже ее картин — это было все, что у меня было. А потом Лиза заболела. И стала для нас с сыном всем. А я для нее.
Она достала из коробки официальный конверт, вынула оттуда бумагу — заверенную копию завещания. Простой, четкий документ.
— Она пошла к нотариусу, когда у нее были дни между курсами химии, когда она еще могла ходить. С двумя свидетелями, которых никогда раньше не видела, чтобы никаких вопросов о «давлении» не возникло. Юрист, которого наняли ваши родственники, знает об этом. Он видел и медицинское заключение, что она была полностью вменяема. Но они платят ему не за правду.
Катя замолчала, смотря в окно на серый двор.
— Они звонили мне на прошлой неделе. Предлагали «полюбовную сделку». Чтобы я отказалась от квартиры в их пользу, а они, «из великодушия», выплатят мне «компенсацию» — сумму, которой не хватит даже на год аренды такой же комнаты в этом районе. Я отказалась. Тогда Игорь начал звонить и говорить, что у меня «не все чисто с документами», что я «вымогательница», использовавшая болезнь одинокой женщины. Что они добьются не только квартиры, но и через суд взыщут с меня «неосновательное обогащение» за все время, что я здесь живу. У меня нет денег на адвоката. Я не сплю ночами, слушая, как дышит сын, и думаю... может, и правда сдаться? Отдать им эту каменную коробку? Только бы они оставили нас в покое. Только бы сын не видел, как мать сходит с ума от страха.
Алина слушала, и внутри нее что-то переворачивалось. Она пришла сюда за правдой, но столкнулась не с абстрактной «подругой», а с живым человеком, загнанным в угол. Эта женщина не была алчной хищницей. Она была усталой матерью, единственной поддержкой которой была теперь лишь воля мертвой подруги. И эту волю теперь топтали сапогами, называя «халявой» и «неосновательным обогащением».
— Не сдавайтесь, — хрипло сказала Алина. — Пожалуйста, не сдавайтесь.
Катя горько усмехнулась.
— Легко сказать. А что я могу сделать против них? У них деньги, связи, юрист. У меня только эта бумажка, — она ткнула пальцем в завещание, — и ребенок, которого надо кормить.
— У вас будет я, — твердо сказала Алина. Она даже сама удивилась этим словам. Но, произнеся их, поняла, что это единственно возможное решение. — У меня есть снимки их переписки. Там упоминания о «человеке из суда», о деньгах. Это пахнет взяткой. У меня есть запись разговора, где Игорь угрожает мне. И у меня... у меня теперь есть понимание. Полное. Раньше я боролась за принцип. Теперь я буду бороться за вас. За Лизу. Чтобы ее последний поступок не растоптали.
Катя смотрела на нее широко раскрытыми глазами. В них появилась крошечная, дрожащая искра надежды.
— Зачем вам это? Вы же ушли от мужа. У вас своя жизнь.
— Потому что они уже перешли все границы, — сказала Алина, и в ее голосе зазвучала сталь, которой не было даже в ссоре с Максимом. — Они решили, что могут все. Забрать ваше жилье. Сломать мой брак. Решать, кто свой, а кто чужой. Запугивать и шантажировать. Если сейчас не остановить их, они и правда уничтожат все на своем пути. Я не юрист. Но я могу быть свидетелем. И я могу не дать вам сдаться.
Она достала телефон, открыла папку с фотографиями переписки и протянула Кате.
— Вот. Это то, с чего все началось. Их «рычаги» и их «планы». Теперь это не только ваше дело. Теперь это и мое.
Катя медленно, будто боясь обжечься, взяла телефон. Она стала листать снимки, и с каждой новой страницей ее лицо становилось все более серьезным, а поза — более собранной. Усталость отступала, ее место занимала сосредоточенная решимость.
Она подняла глаза на Алину.
— Они не знают, что вы здесь?
— Нет. И не узнают. Пока мы не будем готовы.
Катя кивнула. Она аккуратно вернула телефон, затем встала и подошла к кухонному шкафчику. Достала оттуда пачку печенья и поставила на стол.
— Матвей скоро проснется. Он любит это печенье с молоком. Останьтесь, — сказала она просто. — Расскажите все с самого начала. И про Лизу, которую вы знали. Давайте... давайте думать, что мы можем сделать.
И в этих простых словах — «останьтесь», «давайте думать» — Алина почувствовала нечто большее, чем союз. Она почувствовала рождение новой, хрупкой, но настоящей семьи. Не по крови, а по выбору и по общей боли. Впервые за многие дни в ее душе появилось не холодное упрямство, а теплое, живое чувство цели. Она была не одна. И это меняло все.
Прошло три дня. Три дня, которые Алина провела в маленькой квартире Кати и Матвея. Три дня странной, новой жизни, где было место усталости, бессонным разговорам за кухонным столом, играм с кудрявым мальчишкой и тихому, но твердому планированию. Они не нашли мгновенного решения, но нашли нечто большее — взаимную опору. Алина помогала с Матвеем, пока Катя ходила по инстанциям, консультировалась с юристом из благотворительной организации. Они собирали документы, распечатывали переписку, которую сохранила Алина, строили хронологию событий. Это была подготовка к долгой осаде, и само действие придавало сил.
На четвертый день, ближе к вечеру, когда Матвей смотрел мультфильмы, а Катя разбирала папку с бумагами, в домофон позвонили.
Алина вздрогнула. Катя встревоженно посмотрела на нее.
— Вы никого не ждете?
— Нет. Только курьера с документами, но он предупреждает.
Алина подошла к панели, сердце заколотилось. Она боялась увидеть в глазке оскаленное лицо Игоря или холодные глаза Тамары Ивановны. Но на маленьком экранчике было другое лицо. Изможденное, небритое, с глубокими тенями под глазами. Максим.
Она замерла. Катя, поняв по ее позе, тихо спросила:
— Он?
Алина кивнула.
— Открывать?
Катя взвесила это взглядом, потом покачала головой.
— Только если ты сама захочешь. И только если он один. Это твое решение.
Алина смотрела на экран. Он стоял, опустив голову, не нажимая на кнопку повторно, будто просто ждал приговора. В его позе не было ни агрессии, ни demands. Была лишь огромная, всепоглощающая усталость. Такая же, как у нее три дня назад.
Она нажала кнопку разблокировки подъездной двери, не сказав ни слова в трубку. Потом обернулась к Кате.
— Я выйду на лестничную клетку. Если что... позвони в полицию.
Катя твердо кивнула.
Алина накинула кардиган и вышла в подъезд, прикрыв за собой дверь квартиры. Она услышала его тяжелые, медленные шаги на лестнице. Он появился из-за пролета. Одетый в ту же одежду, что и в день ее ухода, будто время для него остановилось. Он остановился в нескольких шагах, не решаясь подойти ближе.
Они молча смотрели друг на друга. В этом взгляде было все: боль, вопрос, ожидание, страх.
— Я не пришел просить тебя вернуться, — наконец тихо сказал Максим. Его голос был хриплым, сорванным. — Я принес... отчет. И выбор.
Он сделал шаг вперед, протянул ей тонкую пластиковую папку-файл.
— Что это?
— Открой.
Алина осторожно взяла папку. Внутри лежали два документа. Первый — официальное заявление, заверенное нотариусом. «Отказ от права на принятие наследства... в отношении имущества, принадлежавшего Елизавете... в пользу гражданки Катерины...» Подпись Максима стояла четко и твердо.
Второй документ был простой распечаткой с сайта по поиску работы. Подборка вакансий в другом городе, в пятистах километрах отсюда. Менеджерские позиции. Город был обведен кружком.
Алина подняла глаза на него, не понимая.
— Я пошел к их юристу, — начал Максим, глядя куда-то мимо нее, в грязное окно на лестничной клетке. — Вчера. Сказал, что отказываюсь от любых притязаний. Что не буду ни подписывать их иск, ни участвовать в суде, ни давать деньги. Что считаю завещание Лизы законным и единственно правильным. Юрист начал что-то бормотать про «неосновательное обогащение» и «давление на больную». Я сказал, что если они подадут иск, я буду свидетельствовать в суде на стороне Кати. Расскажу про их план с «человеком из суда» и про то, как мама называла квартиру Лизы «халявой» у нее на похоронах.
Он замолчал, сглотнув.
— Потом я пошел к маме.
Алина затаила дыхание.
— И?
— И сказал то же самое. Что я выбираю тебя. Что я выбираю память Лизы. Что если она и Игорь не оставят в покое Катю и не примут волю дочери как факт, они больше не увидят меня никогда. Что я уеду. Навсегда.
Он произнес это без пафоса, монотонно, как заученный урок, который дался кровью.
— Что она сказала?
Максим горько усмехнулся, и в его глазах блеснули слезы, которые он не стал скрывать.
— Сначала была истерика. Потом проклятия. Потом тихий, ледяной голос. Она сказала: «Значит, ты все-таки продал нас за свою тёлочку. Предатель. Я тебе этого никогда не прощу. Игорь тебе не простит. Поживешь с этим у себя в животе»... И выгнала меня.
Он вытер лицо ладонью.
— Я пошел домой. Нашу квартиру. Она была пустой. И тихой. И я наконец-то ее услышал. Эту тишину. Там не было тебя. И не было их голосов в голове. Была только тишина. И я понял, что это и есть тот самый дом, который я хочу построить. Тихий. Честный. Без этой вечной грязи, обид и дележа. И его можно построить только с тобой. И только начав все с чистого листа. Вне этой истории. Вне этого города. Вне досягаемости их ядовитых шепотов.
Он указал на распечатку с вакансиями.
— Я уже отправил резюме. Мне уже позвонили с одного места, пригласили на собеседование на следующей неделе. Квартиру нашу... я готов сдать. Или продать, если ты не захочешь туда возвращаться. Деньги будут стартом там. Это мое предложение. Мой выбор.
Алина листала документы в папке. Отказ от наследства был не просто бумажкой. Это был щит, который он наконец1то поднял, чтобы защитить слабого. Это был разрыв с системой, которая его душила.
— А что с Игорем? С его угрозами? Со «скелетами в шкафу»?
— Пусть попробует, — тихо, но с новой, железной нотой в голосе сказал Максим. — У меня теперь есть копии всей их переписки, которую ты сохранила. Я сделал свои. И я записал на диктофон наш вчерашний разговор с матерью, где она снова говорила про «халяву» и про «предательство». Если Игорь хочет войны — у него теперь будет война на два фронта. С Катей и ее завещанием. И со мной, с доказательствами их давления и клеветы. Думаю, он не дурак. Он отступит. Ему не нужны проблемы, ему нужна легкая добыча. Добычи не будет.
Алина закрыла папку. В душе бушевали противоречивые чувства. Облегчение. Грусть. Неверие. Осторожная, робкая надежда.
— Почему ты так решил? Что перевернулось?
Он посмотрел на нее прямо, и в его взгляде впервые за долгое время не было уклончивости.
— Ты ушла. И когда ты ушла, ты забрала с собой весь свет. И весь смысл. Я остался в темноте наедине с их голосами. И я вдруг ясно услышал, какую чушь они несут. Какую грязь. И понял, что я чуть не променял тебя, живого, любящего человека, на одобрение тех, кто любит только собственность и контроль. Я чуть не стал соучастником в разрушении жизни двух женщин — Кати и... моей жены. Прости меня. Я был слаб. Слеп. Труслив.
Он говорил это не для того, чтобы вызвать жалость. Он констатировал факты. И в этой суровой констатации было больше честности, чем во всех его прошлых оправданиях.
— Я не прошу тебя забыть все и вернуться ко мне завтра, — продолжил он. — Я прошу... дай мне шанс доказать, что я это сделал не на словах. Дай мне время устроить там работу, найти жилье. А ты... подумай. Если захочешь — приедешь. Если нет... я пойму. Я заслужил это. Но я хочу попробовать. Попробовать построить тот самый дом. С тобой. Если ты еще можешь мне доверять хоть на каплю.
Алина молчала, глядя на него. Она видела в нем того самого честного парня, в которого когда-то влюбилась. Он был постаревшим, израненным, но он был настоящим. Он совершил тяжелый, болезненный выбор, заплатив за него разрывом с семьей. Это был поступок взрослого мужчины, а не мальчика.
— Мне нужно время, — честно сказала она. — Я не могу просто щелкнуть пальцем и стереть все, что было. Боль, предательство, страх. И мне нужно помочь Кате довести это дело до конца. Чтобы быть уверенной, что они действительно отступили.
— Я понимаю, — кивнул он. — Я буду ждать. И помогать, чем смогу. Сюда или издалека.
Он сделал шаг назад, давая ей пространство.
— Папка — у тебя. В ней все доказательства моих намерений. Решай.
Он повернулся, чтобы уйти.
— Максим.
Он остановился.
— Собеседование... удачи.
Он обернулся. На его губах дрогнуло подобие улыбки. Невеселой, но настоящей.
— Спасибо.
Он ушел. Его шаги затихли внизу. Алина осталась стоять на лестничной площадке, прижимая к груди пластиковую папку. В ней был не просто отказ от квартиры. В ней было обещание. Хрупкое, но выстраданное. Обещание построить новый дом. Не на фундаменте страха и долга, а на фундаменте выбора и тишины.
Она вернулась в квартиру. Катя смотрела на нее вопросительно. Алина молча протянула ей папку. Катя открыла, прочла, и ее глаза наполнились слезами. Не от горя. От того самого, долгожданного облегчения.
— Значит... конец? — прошептала она.
— Не конец, — сказала Алина, глядя в окно, где зажигались вечерние огни. — Начало. Начало чего-то нового. Для всех нас.
Она знала, что путь будет трудным. Что раны еще долго будут болеть. Что впереди — сложный разговор с юристами, возможные новые выпады Игоря, тоска по старой жизни и страх перед новой. Но теперь у нее было то, чего не было раньше: союзник в лице Кати. И выбор в лице Максима. Выбор, который он наконец сделал. И она тоже должна была сделать свой.
Она подошла к окну, за которым простирался огромный, незнакомый, пугающий и манящий мир. И впервые за много дней она не чувствовала себя загнанной в угол. Она чувствовала себя на пороге.