— Ты зачем скормила собаке буженину?! Это деликатес! Я её три дня мариновала, она две тысячи стоит!
— Ой, да не кричи ты так, голова раскалывается, — Галина Петровна демонстративно поморщилась и отхлебнула рассол прямо из банки, которую достала из холодильника. — Несвежая она была. Склизкая какая-то. Я понюхала — мне не понравилось. Вот я и отдала Шарику. Животное хоть поест нормально, а то он у вас одними костями гремит. А нам я гречку разогрела, полезнее будет после праздников-то.
Я стояла в дверях кухни, чувствуя, как пол уходит из-под ног. На часах было одиннадцать утра. Второе января. Голова гудела после вчерашней уборки и готовки, которую я тянула в одиночку, пока «дорогие гости» смотрели «Голубой огонек».
— Галина Петровна, — мой голос дрожал от бешенства, которое я пыталась подавить. — Какая гречка? Какая «склизкая»? Я эту буженину вчера вечером только из духовки достала! Она в фольге лежала! Это фермерская свинина, я за ней на рынок через весь город ездила! Мы её даже на стол не ставили, я её на сегодня берегла, чтобы похмелиться нормально, закусить!
Свекровь поставила банку с рассолом на стол. Звук стекла о липкую клеенку прозвучал как выстрел. Она посмотрела на меня своим фирменным взглядом — смесью жалости к убогой и презрения.
— Вот именно, Мариночка. Берегла она. Жадничала. А продукт испортился. У меня нюх, слава богу, отличный, я тридцать лет в столовой проработала. Если я говорю — испортилось, значит, испортилось. И вообще, скажи спасибо, что я о здоровье твоего мужа забочусь. Травите мужика всякой химией, а потом удивляетесь, что у него гастрит.
Я перевела взгляд на пол. Наш пес, дворняга Шарик, лежал возле своей миски и с блаженным видом догрызал кусок того самого мяса. Мяса, которое должно было стать украшением сегодняшнего обеда. Мяса, ради которого я пожертвовала премией.
В кухне пахло кислым оливье, который никто не убрал в холодильник, перегаром и дешевыми духами свекрови «Красная Москва». В раковине громоздилась Эверестом грязная посуда: тарелки с засохшим кетчупом, жирные салатницы, бокалы с липкими ободками. На столе, среди крошек и пятен от вина, стояла пепельница мужа, полная окурков.
Я потерла виски. Перед глазами все плыло. Я не спала двое суток. Тридцатого я сдавала годовой отчет. Тридцать первого я с шести утра стояла у плиты, строгая салаты, запекая гуся, делая заливное, потому что Олег, мой муж, сказал: «Мама приедет, надо встретить достойно».
Олег. Он, кстати, где?
— А где ваш сын? — спросила я тихо.
— Спит Олежек, — умилительно произнесла свекровь, ковыряя вилкой в банке со шпротами (моей заначке на черный день). — Устал мальчик. Выпил вчера лишнего, с кем не бывает. Праздник же. Ты бы, Марина, не стояла тут столбом, а чаю нам сделала. И посуду помой, а то зайти противно. Хозяйка, называется.
Я посмотрела на свои руки. Кожа на пальцах потрескалась от воды и моющих средств. Маникюр, который я сделала неделю назад, был безнадежно испорчен.
— Устал? — переспросила я. — От чего он устал, Галина Петровна? От того, что лежал на диване и переключал каналы, пока я таскала пакеты с продуктами? Или от того, что он жрал водку, пока я мыла полы перед вашим приездом?
Галина Петровна поперхнулась шпротиной.
— Ты как со старшими разговариваешь? — взвизгнула она. — Я гостья! Я мать твоего мужа! Ты обязана меня уважать! Ишь, королева нашлась! Буженину ей жалко! Да я в твои годы свекрови ноги мыла и воду пила!
В этот момент в дверях появился Олег. В одних трусах, с всклокоченными волосами и лицом цвета несвежей наволочки. Он почесал живот и мутным взглядом обвел кухню.
— Че вы орете? — прохрипел он. — Дайте воды. Или пива. Есть пиво?
— Пива нет, — отрезала я. — Есть рассол, который твоя мама уже допивает. И есть собачья миска, в которой лежит мой ужин.
Олег поморщился, как от зубной боли.
— Марин, ну не начинай, а? Голова трещит. Че ты завелась из-за ерунды? Мама же как лучше хотела.
— Как лучше? — я шагнула к нему. — Олег, она выкинула мясо за две тысячи! Она сказала, что я вас травлю!
— Ну, может, и правда несвежее было, — отмахнулся муж, садясь на табуретку. — Маме виднее, у нее опыт. Ты лучше скажи, у нас деньги остались? Надо бы в магазин сгонять, похмелиться. А то трубы горят.
Я смотрела на них. На эту парочку, сидящую за моим столом, на моей кухне.
Квартира эта — моя. Добрачная. Ипотеку я закрыла сама, еще до свадьбы, пахала на двух работах. Олег пришел сюда с одним чемоданом и долгами по кредитке. Он работает «на перспективе» — то есть, сидит в офисе за тридцать тысяч, которых едва хватает ему на сигареты и бензин для его старой машины. Все продукты, коммуналка, отпуск, одежда — все на мне.
И вот сейчас, второго января, я стою в своей кухне, униженная, уставшая, ограбленная собственной свекровью, а мой муж просит денег на пиво, оправдывая хамство своей матери.
Что-то щелкнуло у меня внутри. Будто лопнула натянутая до предела струна. Звук этого разрыва был громче их голосов, громче работающего телевизора в комнате, где бубнили новости.
— Деньги, говоришь? — переспросила я. Голос стал странно спокойным, холодным.
— Ну да, — Олег зевнул. — Дай карту свою, я сбегаю.
— Нет, — сказала я.
— Чего нет? — не понял он.
— Денег нет. И карты нет. И пива не будет.
Галина Петровна перестала жевать.
— Это как это? — нахмурилась она. — Ты что, мужа без опохмела оставишь? Сердца у тебя нет! Хочешь, чтобы у него инсульт случился?
— Я хочу, — я подошла к столу вплотную, — чтобы вы встали и ушли.
— Куда? — вылупил глаза Олег.
— Вон, — я указала на дверь. — Оба.
На секунду повисла тишина. Было слышно, как чавкает Шарик.
Потом Галина Петровна рассмеялась. Каркающим, неприятным смехом.
— Ой, напугала! Истеричка. Олежек, не слушай её. Это у неё ПМС или климакс ранний. Поорет и успокоится. Иди лучше в кармане у неё поищи, должна быть наличка.
Олег хмыкнул и действительно протянул руку к моему халату, висевшему на спинке стула.
Это стало последней каплей.
Я схватила со стола тарелку с засохшим оливье. Тяжелую, керамическую салатницу. И со всего размаха швырнула её на пол.
Грохот был такой, что Шарик подпрыгнул и забился под батарею. Осколки разлетелись по всей кухне, майонезная масса шлепнулась на тапки Олега.
— Вон!!! — заорала я так, что у самой в ушах зазвенело. — Встали и пошли вон отсюда! Сию секунду!
Олег вскочил, поскользнулся на салате, едва не упал.
— Ты че, больная?! — завопил он. — Ты че творишь?!
— Я творю уборку! — рявкнула я. — Я выношу мусор! Крупногабаритный!
Я метнулась в коридор. Схватила с вешалки куртку Олега. Его ботинки. Пальто свекрови. Её сапоги.
— Марина, стой! — Галина Петровна, кряхтя, выбежала следом, все еще держа в руке вилку. — Ты не имеешь права! Это дом моего сына! Мы тут прописаны!
— Никто тут не прописан, кроме меня! — я открыла входную дверь настежь. Из подъезда пахнуло холодом и сыростью. — Это моя квартира! А твой сын здесь — приживалка!
Я вышвырнула ботинки Олега на лестничную площадку. Один покатился вниз по ступенькам.
— Ты ответишь за это! — визжала свекровь, пытаясь выхватить у меня свое пальто. — Я милицию вызову!
— Вызывайте! — крикнула я, запихивая ей в руки её сумку, которую она бросила в прихожей. — Пусть приезжают! Я им расскажу, как вы меня обворовывали!
Я вернулась в комнату. Олег стоял посреди гостиной, натягивая джинсы. Он был растерян и зол.
— Марин, ты перегибаешь, — буркнул он. — Ну погорячилась, ну с кем не бывает. Закрой дверь, дует.
— Я не перегибаю, Олег. Я заканчиваю, — я схватила его свитер и кинула ему в лицо. — Проваливай к маме. Вместе с ней. Жрите там её гречку и нюхайте её буженину.
— Да ты без меня загнешься! — он наконец-то начал злиться по-настоящему. — Кому ты нужна, разведенка в тридцать пять лет? Я на тебя лучшие годы потратил!
— Это я на тебя потратила свои нервы и деньги! — я схватила его за плечо и толкнула к выходу. — Вон!
Он упирался. Он не хотел уходить. Там, на улице, был мороз, а здесь — тепло, телевизор и диван. Но я, закаленная годами таскания тяжелых сумок, оказалась сильнее. Адреналин бурлил в крови.
В коридоре уже голосила свекровь, собирая соседей.
— Убивают! Грабят! Выгоняют мать-старушку на мороз!
На лестничную клетку выглянула соседка тетя Валя. Увидев Олега в одном ботинке (второй улетел вниз) и растрепанную свекровь, она понимающе хмыкнула и скрылась за дверью.
Я вытолкнула Олега на площадку.
— Ключи! — потребовала я, протянув руку.
— Не дам! — огрызнулся он. — Я еще вернусь! Мы еще поговорим!
— Не вернешься, — сказала я.
Я увидела связку ключей, торчащую из заднего кармана его джинсов. Рывок — и они у меня в руке.
— Эй! Отдай! Там ключи от гаража!
— Гараж, кстати, тоже на моем участке стоит, — напомнила я. — Так что забудь.
Я захлопнула дверь перед их носами. Грохот металла отсек вопли свекрови и маты мужа.
Дрожащими руками я закрыла верхний замок. Потом нижний. Потом задвижку.
За дверью бушевал ураган. Они колотили кулаками, пинали дверь ногами, обещали все кары небесные. Галина Петровна проклинала меня до седьмого колена. Олег требовал отдать ему приставку.
Я сползла по двери на пол.
В квартире повисла тишина, нарушаемая только глухими ударами снаружи.
Из кухни вышел Шарик. Он виновато вилял хвостом, облизываясь. Он не понимал, что происходит, но чувствовал, что хозяйка расстроена.
— Ну что, друг, — сказала я, гладя его по лобастой голове. — Поел деликатесов?
Шарик ткнулся мокрым носом мне в щеку.
Я поднялась. Ноги были ватными, но в голове прояснилось.
Удары в дверь прекратились. Видимо, ушли искать второй ботинок. Или устали.
Я прошла на кухню. Взяла телефон.
Первым делом я зашла в приложение банка. Заблокировала карту, которая была привязана к телефону Олега. Потом перевела все деньги с общего счета (куда капала моя зарплата) на свой накопительный.
Потом я открыла контакты и заблокировала номера Олега, Галины Петровны и всех их родственников, которые сейчас, несомненно, начнут мне названивать с поучениями.
Я посмотрела на гору посуды. На разбитую салатницу. На грязный пол.
И вдруг поняла: мне всё равно.
Мне не нужно это мыть прямо сейчас. Мне не нужно готовить обед. Мне не нужно слушать нытье мужа и критику свекрови.
Я открыла холодильник. Там стояла бутылка шампанского, которую я не успела открыть вчера под бой курантов, потому что бегала подавать горячее. И банка красной икры, которую свекровь, к счастью, не нашла.
Я достала шампанское. Достала икру. Взяла большую ложку.
Села прямо за грязный стол, отодвинув в сторону банку со шпротами.
Хлопнула пробка. Пена побежала по горлышку.
Я сделала глоток прямо из горла. Холодное, колючее вино обожгло горло.
Потом зачерпнула ложкой икру и отправила в рот.
Вкусно. Господи, как же вкусно и тихо.
Я одна. В своей квартире. С деньгами на карте. И без двух паразитов на шее.
Шарик положил голову мне на колени и вздохнул.
— Ничего, пёс, — сказала я ему. — Сейчас закажем клининг. Пусть убирают этот свинарник. А мы с тобой будем смотреть кино и есть то, что хотим мы.
Я улыбнулась. Впервые за все праздники. Это был лучший Новый год в моей жизни. Потому что он стал началом моей свободы.
А как вы считаете, дорогие читатели, должна ли жена терпеть хамство родственников мужа ради сохранения "мира" в семье, или свое достоинство дороже любого брака? Пишите в комментариях!