— Ты хоть понимаешь, что я сейчас наступила в его мочу? В прямом смысле, Кирилл. Я зашла в собственный туалет, в доме, за ипотеку которого я плачу половину зарплаты, и вляпалась носком в липкую, вонючую лужу. Потому что твой драгоценный друг, видимо, считает ниже своего достоинства поднимать стульчак или, боже упаси, целиться.
Марина стояла в дверном проеме кухни, сжимая в руке мокрый, брезгливо свернутый носок. Её голос не срывался на визг, он звучал глухо и страшно, как скрежет металла по стеклу. Она только что вернулась с двенадцатичасовой смены, мечтая лишь о горячем душе и тишине, но вместо этого получила очередную порцию бытового унижения.
Кирилл сидел за кухонным столом, втянув голову в плечи. Перед ним стояла кружка с недопитым чаем, а взгляд бегал по узору клеенки, стараясь не встречаться с тяжелым, налитым свинцовой усталостью взглядом жены. Из гостиной доносились оглушительные звуки стрельбы и визг тормозов — Толик смотрел очередной боевик на такой громкости, что, казалось, вибрировали даже чайные ложки в сушилке.
— Марин, ну чего ты начинаешь с порога? — пробормотал Кирилл, нервно теребя край футболки. — Ну, может, промахнулся человек, с кем не бывает. У него стресс, ты же знаешь. Светка его из дома выгнала, он сам не свой.
— Стресс? — Марина швырнула мокрый носок в мусорное ведро. Он с глухим шлепком ударился о пластик. — У него стресс выражается в том, что он забывает смывать за собой дерьмо? Я серьезно, Кирилл. Я зашла, а там в унитазе плавает его «благодарность» за гостеприимство. И полотенце. Моё лицевое полотенце валяется в углу, скомканное, мокрое и серое от грязи. Он что, им ботинки протирал?
Она прошла к плите, надеясь увидеть хотя бы ужин. Вчера она простояла у сковородки два часа, нажарила целую гору котлет — двенадцать штук, рассчитывая, что этого хватит им с мужем на пару дней. Она подняла крышку большой эмалированной кастрюли. Пусто. На дне сиротливо застыл белесый жир и валялся одинокий лавровый лист.
— Где котлеты? — спросила она, не оборачиваясь.
Кирилл кашлянул.
— Ну... Толян проголодался. Он же весь день дома сидит, скучно, вот и аппетит разыгрался. Я думал, ты не будешь против, мы же не жадные.
Марина медленно опустила крышку. Звон металла о металл прозвучал как гонг, объявляющий начало последнего раунда. Она развернулась к мужу. Её лицо посерело от бешенства, но руки даже не дрожали. Это была стадия, когда эмоции уже выгорели, оставив только холодную, расчетливую ярость.
— Двенадцать котлет, Кирилл. Он сожрал полтора килограмма мяса за один день. А я, придя с работы, должна теперь пить пустой чай? Или мне начать грызть мебель?
— Я могу яичницу пожарить... — жалко предложил муж, пытаясь привстать.
— Сидеть! — рявкнула она так, что Кирилл плюхнулся обратно на табурет. — Мне не нужна твоя яичница. Мне нужно, чтобы в моем доме исчез этот паразит.
Из комнаты снова донесся взрыв хохота, перекрывающий звуки перестрелки. Толик чувствовал себя прекрасно. Он был сыт, ему было тепло, и его совершенно не волновало, что хозяйка квартиры, возможно, хочет отдохнуть. Он вел себя не как гость, и даже не как родственник. Он вел себя как оккупант, уверенный в своей безнаказанности.
— Пусть валит из нашей квартиры, Кирилл! Мне надоело, что твой дружок постоянно находится у нас дома и живёт за наш счёт! Пусть мирится со своей женой и проваливает! А если не помирится, то пусть валит на улицу, но тут он не останется!
— Да там всё очень сложно! Ты просто не понимаешь…
— Я месяц это терпела. Месяц я слушаю его храп, собираю его грязные носки по всей квартире и мою за ним унитаз. Хватит.
— Мариш, ну куда он пойдет на ночь глядя? — заныл Кирилл, и в его голосе слышалась та самая бесхребетность, которая начала раздражать Марину больше, чем хамство Толика. — На улице ноябрь, холодно. У него денег нет, Светка карты заблокировала. Мы же люди, мы должны помогать. Он мой друг детства, мы с ним в один горшок ходили!
— Вот и иди к нему в горшок! — отрезала Марина. — Мне плевать, где вы с ним ходили. Он взрослый, здоровый лось, который целый месяц не работает, лежит на моем диване, жрет мою еду и гадит мимо моего унитаза. Он не ищет работу, Кирилл. Он не пытается помириться с женой. Он просто нашел удобную шею — твою. И заодно мою.
Марина подошла к окну и дернула ручку, распахивая форточку. В кухню ворвался холодный осенний воздух, но он не мог выветрить затхлый запах чужого пота и перегара, который, казалось, въелся в обои.
— У него есть ровно час, — произнесла она, глядя в темноту двора.
— В смысле час? — опешил Кирилл.
— В прямом. Сейчас восемь вечера. В девять ноль-ноль его духу здесь быть не должно.
— Ты не можешь так поступить! — Кирилл вскочил, впервые проявив подобие характера. — Это и моя квартира тоже! Я имею право приводить гостей!
Марина медленно повернула голову. Её взгляд был пустым и тяжелым, как у человека, который держит палец на спусковом крючке.
— Гостей — да. А крыс, которые разносят грязь и съедают наши запасы, ты приводить не имеешь права. Или он уходит через час сам, или я захожу в ту комнату, беру его шмотки и выкидываю их в окно. С пятого этажа. И поверь мне, Кирилл, я это сделаю. А потом я сменю замки. И если ты не выставишь его сейчас, то можешь собирать вещи вместе с ним.
Она говорила тихо, но каждое слово падало, как камень. Кирилл знал этот тон. Он видел его всего пару раз в жизни, и каждый раз это означало, что Марина не шутит. Она не кричала, не билась в истерике, не плакала. Она просто констатировала факт.
— Ты... ты звереешь, Марина, — прошипел он, но в глазах его плескался страх. — Из-за котлет и немытого пола ты готова выгнать человека на улицу?
— Не из-за котлет, — она устало потерла висок. — А из-за того, что я перестала чувствовать себя дома. Я прихожу сюда как в ночлежку, где должна обслуживать постороннего хама. Всё, Кирилл. Время пошло. Пятьдесят восемь минут.
Марина демонстративно посмотрела на настенные часы, развернулась и вышла из кухни, плотно прикрыв за собой дверь, чтобы хоть немного заглушить звуки войны, доносящиеся из телевизора. Она направилась в спальню, но знала, что не сможет там усидеть. Ей нужно было дождаться развязки.
Марина не пошла в спальню. Ярость, которая раньше кипела где-то в желудке, теперь поднялась к горлу, требуя немедленного выхода. Она резко развернулась и шагнула в гостиную.
Здесь царил полумрак, разрываемый вспышками с экрана телевизора. Воздух был спертым, тяжелым, пропитанным запахом немытого тела и лука. Толик лежал на их диване — том самом, велюровом, который они с Кириллом выбирали три недели, — по-царски раскинув ноги. Его босые ступни с желтоватыми пятками покоились прямо на журнальном столике, рядом с пустой тарелкой, на которой еще недавно лежали её котлеты. Жирные разводы на стекле столика блестели в свете экрана.
Марина подошла к тумбе и одним движением выдернула шнур телевизора из розетки.
Звук автоматной очереди оборвался мгновенно. Комната погрузилась в звенящую, оглушительную тишину. Толик, не успев понять, что произошло, замер с открытым ртом, а потом медленно повернул голову. Его лицо, лоснящееся от сытости, выражало не вину, а искреннее, хамское возмущение.
— Э, мать, ты чего творишь? — он приподнялся на локтях, щурясь. — Там самый замес начался. Включи обратно.
— Вставай, — тихо сказала Марина.
— Чего? — Толик усмехнулся, почесывая живот под задравшейся футболкой. — Марин, у тебя ПМС, что ли? Чего ты бесишься? Ну съел я твои котлеты, подумаешь, трагедия. Кирилл сказал — угощайся. Ты ж баба, еще нажаришь. Тебе что, для друга мужа жалко?
— Я сказала: вставай и собирай вещи, — повторила она, глядя на него как на таракана. — У тебя нет часа. У тебя есть десять минут.
В этот момент в комнату бочком протиснулся Кирилл. Он выглядел как побитая собака, которая знает, что нагадила, но надеется, что хозяин не заметит.
— Толян... — начал он заискивающим тоном. — Тут такое дело... Марина немного устала с работы, нервы...
— Нервы? — перебил его Толик, наконец спуская ноги со стола и садясь рывком. — Кирюха, это не нервы, это клиника! Я тут живу, никого не трогаю, сижу тихо, а она влетает, телик вырубает, орет. Ты мужик или кто? Объясни своей жене, как с гостями разговаривать надо. Я, между прочим, гость, а не приживалка какая-то!
— Ты именно приживалка, — ледяным тоном отчеканила Марина. — Ты паразит, Толик. Ты месяц живешь за наш счет. Ты не дал ни копейки на продукты. Ты превратил мою квартиру в свинарник. Ты даже смыть за собой не в состоянии.
— Ой, ну началось! — Толик картинно закатил глаза и всплеснул руками. — Подумаешь, забыл кнопку нажать! Великое преступление! Ты, Марин, мелочная. Вот Светка моя, дура конечно, но хоть не считала каждый кусок хлеба. А ты... Ты Кирилла совсем под каблук загнала. Посмотри на него! Стоит, трясется. Кирюха, ты что, позволишь ей так со мной разговаривать? Мы ж с тобой с первого класса! Я тебя от гопников в девятом защищал, забыл?
Кирилл переводил взгляд с побагровевшего лица друга на белое как мел лицо жены. Он оказался между молотом и наковальней, и эта позиция была для него невыносима. Ему хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, лишь бы не делать выбор.
— Толян, ну правда... — промямлил он. — Может, тебе и вправду... ну, того... Пора?
— Что значит «пора»? — взвился Толик. Он вскочил с дивана, и Марина невольно отметила, какой он грузный и неприятный. — Ты меня выгоняешь? Из-за этой истерички? Брат, я сейчас в такой жопе, мне идти некуда! А ты меня на улицу? Серьезно?
— Кирилл, — голос Марины прозвучал как щелчок затвора. — Если он сейчас не уйдет, уйду я. Но если уйду я, то завтра утром я подаю на развод и раздел имущества. И эта квартира, Кирилл, пойдет с молотка. Ты останешься и без жены, и без жилья, зато с другом. Выбирай. Прямо сейчас.
В комнате повисла тяжелая пауза. Было слышно, как на кухне капает кран, который Кирилл обещал починить еще полгода назад. Толик смотрел на друга с вызовом, уверенный в нерушимости мужского братства. Он был убежден, что «бабские истерики» не могут перевесить годы дружбы и пива в гаражах.
Кирилл сглотнул. Он посмотрел на Марину и увидел в её глазах такую пустоту и решимость, что у него похолодело внутри. Он понял: она не блефует. Она действительно сделает это.
— Толик... — голос Кирилла дрогнул, сорвался на сип. — Собирайся.
Толик замер. Его лицо вытянулось, а самодовольная ухмылка сползла, сменившись гримасой недоумения и злобы.
— Чего? — переспросил он тихо.
— Собирайся, я сказал, — Кирилл отвел глаза, разглядывая узор на ковре. — Марина права. Ты засиделся. Месяц прошел. Я не могу больше... Я не могу семью рушить из-за тебя.
— Семью? — Толик сплюнул прямо на ковер, под ноги Марине. — Да нет у тебя семьи, Кирюха. У тебя есть хозяйка, а ты у неё на поводке. Тьфу, смотреть противно. Предатель.
— Не смей плевать в моем доме! — крикнула Марина, делая шаг вперед, готовая вцепиться ему в лицо.
— Да пошла ты, — огрызнулся Толик, отталкивая её плечом так, что она пошатнулась. — Подавитесь вы своей квартирой и своими котлетами. Чтоб у вас поперек горла встало.
Он резко развернулся и пошел в комнату, где спал все это время, с грохотом распахнув дверь шкафа. Полетели вещи: джинсы, футболки, грязные носки. Он швырял их в спортивную сумку как попало, бормоча проклятия.
Марина стояла, прислонившись к косяку двери, и смотрела на мужа. Кирилл так и не поднял на неё глаз. Он стоял посреди комнаты, ссутулившись, униженный, раздавленный, но самое страшное — он винил в этом унижении не хама-друга, а её. Марина видела, как ходят желваки на его скулах. Победа была за ней, но вкус у этой победы был горький, как полынь.
— Довольна? — прошептал Кирилл, не глядя на неё. — Рада теперь?
Марина ничего не ответила. Она лишь скрестила руки на груди, ожидая, когда захлопнется входная дверь, отсекая эту грязную главу их жизни. Но она еще не знала, что грязь так просто не отмывается.
Сборы Толика напоминали дурной спектакль, в котором актёр намеренно переигрывает, чтобы вызвать у зрителей чувство вины. Он не просто складывал вещи, он швырял их в недра своей спортивной сумки с такой силой, будто каждый носок был личным врагом. Молния на сумке заедала, он дёргал её, матерясь сквозь зубы, и специально громко хлопал дверцами шкафа, проверяя полки.
Кирилл стоял в коридоре, привалившись плечом к стене. Он выглядел жалко: плечи опущены, руки глубоко засунуты в карманы домашних штанов, взгляд упёрся в плинтус. Он не смел поднять глаза ни на друга, которого предавал, ни на жену, которая заставила его это сделать.
Марина наблюдала за происходящим из дверного проёма кухни. В руках она сжимала тряпку, словно щит. Ей хотелось немедленно начать отмывать квартиру, вытравить этот дух, но она понимала — пока «гость» не переступит порог, расслабляться нельзя.
— Ну, вроде всё, — громко объявил Толик, выходя в коридор. Он был в куртке, застёгнутой неправильно, одна пола выше другой, что придавало ему вид помятый и злой. — Ничего вашего, барского, не прихватил. Можете потом пересчитать серебряные ложки, если они у вас вообще есть.
Он поставил сумку на пол, прямо на коврик, и начал обуваться. Делал он это подчёркнуто медленно, кряхтя и сопя, словно каждое движение причиняло ему невыносимую боль, виновником которой был Кирилл.
— Толян, ты это... не держи зла, — тихо выдавил из себя Кирилл, делая неуверенный шаг к другу. — Сам понимаешь, ситуация...
Толик выпрямился, не завязав шнурок до конца. Он посмотрел на Кирилла с такой смесью презрения и жалости, что тот отшатнулся.
— Ситуация? — переспросил Толик, кривя губы. — Ситуация, Кирюха, это когда у мужика яиц нет. Вот это ситуация. А у нас с тобой всё просто. Ты продал друга за спокойствие своей бабы. За борщи и чистый унитаз.
— Прекрати хамить, — вмешалась Марина. — Обувайся и уходи.
Толик медленно повернул к ней голову. В его глазах не было раскаяния, только злобный блеск загнанной в угол крысы.
— А ты рот не открывай, хозяйка, — выплюнул он. — Радуйся, добилась своего. Выгнала человека в ночь. Героиня. Только запомни, Кирюша тебе этого не простит. Никогда. Ты думаешь, ты победила? Ты мужика своего кастрировала сейчас прилюдно. Живи теперь с этим евнухом.
Он подхватил сумку, но перед тем как выйти, сделал шаг к полке с обувью Кирилла. Там стояла початая бутылка дорогого коньяка, которую Кирилл прятал для особого случая. Толик, не спрашивая, схватил её за горлышко.
— Это мне за моральный ущерб, — буркнул он. — И на такси. Ты же мне на такси не дал, жмот?
Кирилл промолчал. Толик усмехнулся, пнул ногой дверь, распахивая её настежь, и вышел на лестничную площадку.
— Бывай, брат, — донеслось уже с лестницы, пропитанное ядом сарказма слово «брат». — Звони, когда яйца отрастут. Хотя вряд ли.
Дверь захлопнулась с такой силой, что с потолка в прихожей действительно посыпалась мелкая белая труха штукатурки. Звук удара, казалось, ещё долго висел в воздухе, вибрируя в стенах.
Наступила тишина. Но это была не та благословенная тишина, о которой мечтала Марина. Это была вакуумная, давящая пустота, в которой мгновенно начало нарастать напряжение.
Кирилл медленно повернулся к жене. Его лицо пошло красными пятнами. Стыд, который он только что испытывал перед другом, мгновенно трансформировался в ярость по отношению к свидетельнице его позора. Ему нужно было кого-то обвинить, чтобы не чувствовать себя ничтожеством.
— Ну что? — прошипел он, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Довольна? Ты счастлива теперь?
Марина молча подошла к входной двери и щёлкнула замком, закрывая его на два оборота. Потом наклонилась и подняла с пола кусок отвалившейся штукатурки.
— Я довольна тем, что в моем доме больше не воняет перегаром, — спокойно ответила она, направляясь в ванную за веником.
Кирилл преградил ей путь. Он схватил её за локоть, грубо разворачивая к себе.
— Тебе плевать на меня! — заорал он ей в лицо, брызгая слюной. — Тебе плевать на мои чувства! Толик был единственным человеком, который меня понимал! Мы с ним огонь и воду прошли! А ты... Ты просто эгоистка! «Котлеты он съел», «в туалете не смыл»... Да ты мелочная базарная торговка! Из-за куска мяса ты выставила человека на улицу!
— Отпусти руку, — тихо сказала Марина, глядя на его пальцы, впивающиеся в её кожу. — Мне больно.
— А мне не больно?! — Кирилл тряхнул её руку, прежде чем отпустить. — Ты меня перед пацаном опозорила! Как я теперь ему в глаза смотреть буду? Как я вообще кому-то в глаза смотреть буду? Ты из меня тряпку сделала!
— Ты сам из себя сделал тряпку, Кирилл, когда позволил этому хаму вытирать о нас ноги, — Марина потёрла покрасневшее место на руке. — Он не друг тебе. Друзья не живут за чужой счёт, не оскорбляют твою жену и не воруют твой коньяк. Он паразит. А ты просто трус, который боится в этом признаться.
— Заткнись! — рявкнул Кирилл, ударив ладонью по стене рядом с её головой. — Заткнись! Я не хочу слышать твои оправдания! Ты разрушила всё! Ты всегда всё портишь своим порядком, своими правилами! «Здесь не клади, там не ставь»... Душно с тобой, понимаешь? Душно! Толян хоть живой был, с ним поговорить можно было, посмеяться. А ты — робот! Робот с тряпкой!
Он оттолкнулся от стены и пошёл в гостиную, на ходу пиная диванную подушку, валявшуюся на полу.
— Не подходи ко мне сегодня, — бросил он через плечо. — Видеть тебя не могу. Тошно.
Марина осталась стоять в коридоре. Она слышала, как Кирилл упал на диван, на то самое место, где ещё десять минут назад лежал Толик, и включил телевизор на полную громкость, словно пытаясь заполнить пространство шумом, чтобы не слышать собственных мыслей.
Она медленно пошла в ванную. Взяла тряпку, налила в ведро воду с хлоркой. Едкий запах химии ударил в нос, но сейчас он казался ей самым чистым запахом на свете. Она вышла в коридор и опустилась на колени перед входной дверью, там, где стояли грязные ботинки Толика. Она начала тереть пол, с остервенением оттирая следы чужого присутствия.
Марина тёрла ламинат до тех пор, пока не заболели пальцы. Она вымыла коридор, потом пошла на кухню и вымыла пол там. Она выкидывала мусор, мыла посуду, вытирала стол. Она убирала квартиру, но с каждым движением тряпки всё отчётливее понимала: грязь ушла вместе с Толиком, но гниль осталась. И эта гниль теперь сидела в соседней комнате, смотрела телевизор и ненавидела её за то, что она оказалась сильнее.
Кирилл не вышел к ней ни через час, ни через два. Холодная война была объявлена. И Марина, выжимая тряпку над ведром, с ужасом осознала, что ей совершенно всё равно, что он там думает. Внутри неё, там, где раньше жила любовь и терпение, теперь было так же пусто и чисто, как в только что вымытом унитазе.
Неделя прошла в атмосфере вязкого, липкого кошмара. Если раньше источником хаоса был Толик, то теперь эту эстафету с мстительным энтузиазмом перехватил Кирилл. Он словно поставил себе цель доказать Марине, что без друга жизнь в этом доме превратится в ад, и методично воплощал этот план в жизнь.
Он перестал убирать за собой со стола. Оставлял кружки с недопитым кофе на подлокотниках кресел, бросал носки посреди коридора ровно там, где их снимал, и демонстративно не опускал стульчак. Это был бунт подростка, запертого в теле тридцатилетнего мужчины, — бессмысленный и беспощадный. Он не разговаривал с Мариной, общаясь исключительно короткими, ядовитыми фразами, призванными вызвать у неё чувство вины.
Вечер пятницы стал последней каплей. Марина приготовила ужин — обычные макароны с сыром, потому что на кулинарные подвиги сил не осталось. Кирилл сидел напротив, ковыряя вилкой в тарелке с таким видом, будто ему положили туда червей.
— Вкусно тебе? — спросил он, не поднимая глаз. — Кусок в горло лезет?
Марина спокойно намотала макароны на вилку.
— Ешь молча, Кирилл. Или не ешь. Мне всё равно.
— А Толику сейчас не всё равно, — Кирилл отшвырнул вилку, и она с звоном ударилась о край тарелки. — Я звонил ему сегодня. Знаешь, где он ночует? В хостеле, в комнате на восемь человек. С гастарбайтерами. Жрёт «Доширак», потому что денег на нормальную еду нет. У него язва открыться может, но тебе же плевать, да? Главное, что у тебя кафель блестит.
— У Толика есть руки, ноги и голова, — ровно ответила Марина, прожевав. — Он может пойти работать грузчиком, таксистом, курьером. Но он предпочитает ныть тебе в трубку, а ты предпочитаешь транслировать это нытьё мне.
— Ты каменная, — Кирилл посмотрел на неё с искренним отвращением. — Я живу с монстром. Ты же радовалась, когда он уходил. Я видел твои глаза. Ты упивалась своей властью. «Вон из моего дома!» — ты чувствовала себя королевой, да? А по факту ты просто стерва, которая разрушила мужскую дружбу.
Марина отложила приборы. Аппетит пропал окончательно. Она посмотрела на мужа — на его небритую щетину, на сальное пятно на домашней футболке, которое он поставил вчера и не удосужился застирать. Она смотрела и пыталась найти в этом человеке того, за кого выходила замуж три года назад. Но того Кирилла больше не было. Напротив неё сидел обиженный, слабый человек, которому было удобнее жить в грязи и обвинять в этом весь мир, чем взять на себя хоть каплю ответственности.
— Я разрушила не дружбу, Кирилл. Я пыталась сохранить семью. Но я вижу, что сохранять тут нечего.
— Ой, давай без пафоса, — скривился он. — Семью она сохраняла. Ты просто хотела удобного мужа-подкаблучника и стерильную камеру вместо квартиры. Тебе не нужен живой человек рядом. Тебе нужен обслуживающий персонал, который будет ходить по струнке. Толик был прав. Ты меня кастрировала морально. Я чувствую себя здесь чужим. Мне душно с тобой.
— Душно? — переспросила Марина. Внутри неё что-то щёлкнуло. Не было ни боли, ни обиды, только холодное, кристально чистое понимание. — Хорошо. Я открою тебе форточку.
Она встала из-за стола, взяла свою тарелку и вывалила содержимое в мусорное ведро. Глухой звук падения макарон в пакет прозвучал как финальный аккорд.
— Ты куда? — насторожился Кирилл, видя, что она не начинает мыть посуду, как обычно, а вытирает руки полотенцем и выходит из кухни.
— Собирать вещи, — бросила она через плечо.
Кирилл хмыкнул и крикнул ей вслед: — Ну давай, давай! Попугай меня! К маме побежишь жаловаться? Или в гостиницу? Давай, вали! Посмотрим, как ты без мужика запоёшь! Через два дня приползёшь прощения просить!
Марина зашла в спальню. Она достала из шкафа чемодан. Она не стала собирать всё — только самое необходимое: документы, бельё, сезонную одежду, ноутбук. Её движения были чёткими, скупыми, лишёнными суеты. Она не плакала. Слёзы закончились ещё неделю назад, когда она оттирала чужую грязь с пола. Сейчас она чувствовала только невероятную лёгкость, словно сбрасывала с плеч мешок с цементом.
Кирилл появился в дверях спальни, когда она уже застёгивала молнию. Он жевал яблоко, прислонившись к косяку, и всем своим видом демонстрировал пренебрежение.
— Цирк устраиваешь? — спросил он с набитым ртом. — Думаешь, я сейчас на колени упаду? «Мариночка, не уходи»? Не дождёшься. Скатертью дорога. Хоть дышать свободнее станет. Толяна верну, будем жить как нормальные люди, без твоего пиления.
Марина выпрямилась, поправила лямку сумки и посмотрела ему прямо в глаза.
— Возвращай, — сказала она спокойно. — Возвращай Толика, возвращай грязь, вонь, пустые кастрюли и тараканов. Вы стоите друг друга. Два неудачника, которые считают, что мир им что-то должен.
Она прошла мимо него, задев его плечом. Кирилл пошатнулся, но не отступил. Его самоуверенность дала трещину. Он ожидал истерики, криков, ультиматумов, но не этого ледяного спокойствия.
— Эй! — крикнул он, когда она уже обувалась в прихожей. — А за ипотеку кто платить будет? Ты же созаёмщик! Ты не можешь просто так свалить!
Марина взяла ключи от машины.
— Адвокат тебе объяснит, кто и как будет платить, — ответила она, открывая входную дверь. — Я подаю на развод и раздел имущества. Квартиру продадим, деньги поделим. А пока... наслаждайся. Это твоё царство теперь.
— Ты не посмеешь! — взвизгнул Кирилл, впервые осознав реальность происходящего. — Ты не оставишь меня тут одного с долгами! Марина! Стой!
Она вышла на лестничную площадку.
— Ключи я оставлю в почтовом ящике, когда заберу остальные вещи, — сказала она. — Посуду помой сам. Или подожди Толика, он, наверное, оближет тарелки.
Дверь закрылась. Не хлопнула, а мягко, но плотно щёлкнула замком, отрезая её от прошлого.
Кирилл остался стоять в коридоре. Вокруг него была квартира, о которой он так мечтал, но теперь она казалась чужой и враждебной. На кухне в раковине горой громоздилась грязная посуда, на столе сохли остатки сыра, на полу валялись его носки. Тишина, наступившая в доме, была зловещей. Это была не тишина покоя, а тишина запустения.
Он медленно сполз по стене на пол, прямо на грязный коврик. Злость ушла, уступив место липкому, холодному страху. Он был один. Абсолютно один в квартире, которая медленно, но верно превращалась в помойку. Он достал телефон, набрал номер друга, но палец замер над кнопкой вызова. Он вдруг отчётливо понял, что Толик не приедет его спасать. Толик приедет жрать его еду и спать на его диване.
Кирилл отшвырнул телефон. Экран погас, отразив на секунду его перекошенное лицо. Он остался сидеть в полумраке, среди грязи, которую сам развёл, слушая, как на кухне капает неисправный кран, отсчитывая минуты его нового, одинокого существования…