Тихий вечер в их уютной квартире был похож на сотню других. Аромат ужина, приглушенный свет торшера, тихое потрескивание лампы. Наташа, свернувшись калачиком в углу дивана, листала каталог красок для будущей детской. В голове крутились оттенки «мягкое облако» и «ласковое солнце». Они с Алексеем наконец-то решились, и эта тайна, теплым комочком счастья, грела ее изнутри.
Алексей что-то возился на кухне, звенела посуда. Все было прочно, надежно. Их крепость, выстроенная за семь лет брака. Ипотека, которую они исправно платили еще три года, машина в рассрочку, две стабильные работы. Они не были богачами, но у них было свое. Заработанное, не подаренное.
Звонок мобильного Алексея прозвучал как выстрел в этой тишине. Он посмотрел на экран, и Наташа краем глаза заметила, как его лицо стало вдруг каменным.
— Алло? — голос у него был ровный, слишком ровный.
Он вышел на балкон, притворив за собой стеклянную дверь. Наташа перестала листать каталог. Сквозь матовое стекло она видела лишь его силуэт: сначала он стоял прямо, потом плечи его ссутулились, одной рукой он схватился за перила. Длинная пауза. Потом резкие, отрывистые движения. Он что-то говорил, отрицательно мотал головой.
Теплый комочек внутри Наташи стал медленно превращаться в ледышку.
Когда он вернулся, лицо его было пепельно-серым. Глаза избегали ее взгляда.
— Кто это был? — спросила Наташа, откладывая каталог в сторону.
— Ничего важного. По работе, — он прошел мимо нее, налил себе стакан воды. Рука дрожала, и вода расплескалась на столешницу.
— Леша, — ее голос прозвучал тихо, но так, что он замер. — Кто звонил?
Он поставил стакан, вытер лоб ладонью. Дышал тяжело, будто только что поднялся на десятый этаж.
— Банк.
Одно слово повисло в воздухе, холодное и тяжелое.
— Какой банк? У нас все платежи… мы же в графике. Машина, квартира…
— Не наш, — перебил он ее, наконец подняв на нее глаза. В них читался такой ужас и такая вина, что Наташе стало физически плохо. — Это… это насчет кредита Максима.
— Какого кредита Максима? — она медленно поднялась с дивана. — Твой брат брал кредит? И при чем здесь ты?
Алексей откинулся на спинку кухонного стула, и слова полились из него, сбивчивые, путаные, полные самооправдания и отчаяния. Год назад. Брат Максим, вечный стартапер, нашел «гениальную возможность» — франшизу по производству кофе с собой. Нужен был первоначальный взнос. Кредитная история у Максима была убита еще в студенческие годы, родители уже закладывали свои паспорта, чтобы покрыть его прошлые «прожекты». И Максим пришел к успешному, надежному брату.
— Он умолял, Нать. Говорил, это последний раз. Что это шанс встать на ноги, обеспечить семью. Он плакал, ей-богу… Родители сказали, что я должен помочь, что иначе он пропадет. А я… я просто подписал бумаги. Как поручитель. Я думал, он справится. Он же клялся!
Наташа слушала, и мир вокруг медленно терял цвета. Звуки стали приглушенными. Она смотрела на мужа, на его искренне страдающее лицо, и не могла поверить.
— Ты… подписал. Поручился. На какую сумму? — каждое слово давалось ей с усилием.
Он прошептал цифру. Сумму, равную половине стоимости их квартиры. Сумму, которую они с Алексеем копили годами на первоначальный взнос.
В ушах зазвенело.
— И ты… ТЫ МНЕ НИ СЛОВА! ЦЕЛЫЙ ГОД! — ее крик сорвался неожиданно даже для нее самой. — Мы тут каждый рубль считали, на отпуск не ездили, чтобы быстрее ипотеку закрыть, а ты… ты подписался за его авантюру! И молчал?!
— Я боялся! Я думал, он вот-вот раскрутится, закроет кредит, и ты никогда не узнаешь! Я хотел помочь семье!
— Какой семье? — Наташа задышала часто-часто. — Твоя семья — это я! Это наше будущее, о котором мы с тобой мечтали! А они… они смотрят на тебя как на кошелек! И ты дал себя использовать!
— Не смей так говорить о моих родителях и брате! — Алексей тоже вскочил, в его голосе зазвучали ноты защиты, которые окончательно добили Наташу.
— А они смогли! Они смогли уговорить тебя рискнуть всем, что у нас есть! И где твой брат теперь, а? Где его гениальный бизнес?
— Он… он перестал выходить на связь. Месяц как. А в банке сказали, — Алексей сглотнул, — что последние три месяца платежи не вносились вообще. Теперь долг, со всеми штрафами и пенями, взыскивают с поручителя. То есть с меня. Они сказали… они подали в суд. И если мы не начнем гасить, то арестуют наши счета. Могут наложить взыскание на… на квартиру.
Тишина, которая воцарилась после этих слов, была густой и ледяной. Наташа увидела не лицо мужа, а стены их гнездышка, которое они с такой любовью выбирали. Увидела каталог с красками для детской, который теперь казался издевкой.
Она медленно, очень медленно подошла к окну, отвернулась от него. Глядя в темноту за стеклом, где отражалось ее бледное, искаженное болью лицо, она произнесла тихо, но с такой железной твердостью, от которой у Алексея похолодело внутри:
— Запомни раз и навсегда. Я не наследница твоего брата и платить за его, да и за твои, чужие долги не собираюсь. Ни копейки. Ты в эту яму полез — ты и вылезай. Но мой дом, мое будущее и будущее моего ребенка под угрозой из-за твоей глупости я не оставлю. Будешь вылезать один — затянут с головой.
Она повернулась к нему. В ее глазах не было ни слез, ни крика. Только холодное, обжигающее решением пламя.
— Завтра мы идем к юристу. А потом — к твоим дорогим родителям. Послушаем, что они теперь предложат. Раз уж они так «помогли» советом.
Она вышла из комнаты, тихо закрыв за собой дверь в спальню. Щелчок замка прозвучал как приговор.
Алексей остался стоять посреди кухни, в тишине, нарушаемой лишь навязчивым тиканьем часов. Звонок из банка оборвал не просто вечер. Он перерезал незримую нить, на которой держалась его прежняя, такая понятная жизнь. И теперь впереди была только пропасть, в которую он толкнул их обоих.
Дорога до дома родителей Алексея на окраине города заняла полтора часа. Эти полтора часа в машине прошли в гробовом молчании. Наташа смотрела в окно на мелькавшие унылые спальные районы, закусив губу до боли. Алексей молча вцеплялся в руль, его костяшки побелели. В голове у Наташи крутился один вопрос: что они скажут? Как посмотрят ей в глаза?
Она знала эту квартиру — типовую «двушку» в панельной девятиэтажке. Знакомый запах старости, лаванды и пережаренного масла в подъезде. Алексей, не глядя на нее, нажал на звонок.
Дверь открыла мать Алексея, Валентина Ивановна. Невысокая, пухленькая женщина в стеганом домашнем халате. Ее лицо, обычно расплывашееся в радостной улыбке при виде сына, было напряженным и усталым.
— Заходите, — сказала она без обычных ласковых причитаний, отступив вглубь прихожей.
В гостиной, в своем привычном кресле у телевизора, сидел отец, Николай Петрович. Он не встал, лишь кивнул, тяжело глядя на них поверх очков. На журнальном столике стоял недопитый стакан чая, и лежала пачка бумаг. Наташа внутренне сжалась. Они ждали.
— Садитесь, — Николай Петрович махнул рукой в сторону дивана.
Алексей опустился на край, Наташа села рядом, но не близко. Барьер в сантиметрах между ними казался пропастью.
— Ну? Что там банк сказал? — начал отец, минуя любые предисловия.
Алексей глухо, сбивчиво повторил суть: повестка, сумма, угроза счетам и квартире.
Валентина Ивановна закрыла лицо руками.
— Господи, до чего дожили… — простонала она.
— Тихо, мать! — рявкнул Николай Петрович, и Наташа вздрогнула. Он всегда был спокойным. Он повернулся к Алексею, и его взгляд стал жестким, обвиняющим. — А ты чего молчал-то? Ждал, когда гром грянет? Надо было сразу к нам! Мы бы с матерью что-нибудь придумали!
— Что придумали, пап? — сорвался Алексей. — У вас что, есть полмиллиона? Вы и так все на него потратили!
— Не смей на брата голос повышать! — Валентина Ивановна вдруг сбросила с себя маску страдалицы, ее глаза загорелись знакомым Наташе фанатичным огнем защиты своего младшенького. — Он пытался! Он хотел как лучше! У него голова светлая, просто не повезло!
— Не повезло? — Наташа не выдержала. Ее голос прозвучал резко, перебивая свекровь. — Не повезло три месяца подряд не платить по кредиту? Не повезло исчезнуть и не отвечать на звонки? Это не неудача, это схема!
В комнате повисла шокированная тишина. Они смотрели на нее, как на чужую. Как на дерзкую девочку, которая осмелилась нарушить их семейный ритуал оправданий.
— Ты чего это… — начала Валентина Ивановна.
— Я говорю правду, — перебила Наташа, чувствуя, как внутри все дрожит, но голос ее звучал ровно. — Максим подставил Алексея. Зная, что у него есть что терять. И вы это знали.
Николай Петрович грузно поднялся с кресла.
— Ты вот что, дочка. Не надо тут умничать. Семь бед — один ответ. Сейчас не время искать виноватых. Сейчас надо решать, как вытаскивать Максима, а заодно и вас, из этой ямы.
— Как «вытаскивать»? — Наташа тоже встала. Рядом молчал Алексей, уставившись в пол. — Николай Петрович, вы слышали, что сказал Алексей? Банк требует деньги с него. С вашего сына. Где Максим?
— Найдем мы его! — махнул рукой отец. — Он, может, в шоке, боится. Это же его бизнес рухнул, он больше всех переживает!
У Наташи в глазах потемнело от этой чудовищной логики.
— Он переживает? А мы что, по-вашему, должны ему посочувствовать? Нам квартиру терять!
— Ну, может, и не потеряете! — вклинилась Валентина Ивановна, ее голос стал сладким, заискивающим. Она подвинулась к Алексею, пытаясь поймать его взгляд. — Сынок, ты же не дашь семью на улицу выставить… У тебя же машина новая. В кредит, да, но ты ее почти выплатил. Ее можно продать. Быстро. Выручишь… сколько там, триста тысяч? Почти половину долга закроете!
Наташа не поверила своим ушам.
— Что?
— Мама, — голос Алексея был пустым. — Это наша машина. Наша с Наташей. Нам на работу ездить, за продуктами…
— Так на метро можно! — парировала свекровь, уже не смотря на него, а быстро-быстро говоря, выкладывая свой «спасительный» план. — Или на старую «девятку» вашего отца пересесть на время! А вы продавайте! И… и квартиру вашу можно переоформить! Ведь она в ипотеке, но вы же почти выплатили! Можно взять под нее новый заем, рефинансировать этот долг, растянуть на годы…
Николай Петрович поддержал, кивнув:
— Дельное предложение. Вы молодые, зарплаты у вас хорошие. Потяните. А мы Максима найдем, в чувство приведем, он потом вам все вернет. Родной же брат, не кинет.
Наташа смотрела на них — на мать, с горящими эгоистичным азартом глазами, на отца, рассуждающего о чужих деньгах и жизнях так, будто решает шахматную задачу. И на мужа, который сидел, сгорбившись, словно под невидимым грузом их ожиданий.
— Вы с ума сошли, — тихо сказала она. И потом громче, обращаясь уже к Алексею: — Ты слышишь? Их план — оставить нас без машины, вогнать в новую долговую яму под залог нашего единственного жилья, чтобы спасти твоего взрослого, сорокалетнего брата-безответственного ребенка, который даже не удосужился позвонить и сказать «прости»!
— Он не ребенок! — крикнула Валентина Ивановна. — И как ты разговариваешь со старшими? Мы семье предлагаем выход!
— Это не выход! Это наше разорение по вашему сценарию! — Наташа повернулась к ним, больше не в силах сдерживаться. — Вы годами покрывали его безответственность, вы позволили ему вырасти человеком, который топит других, а теперь предлагаете в жертву нас? Потому что мы «сильные», «молодые», «потянем»? Нет.
Она сделала шаг назад, к выходу из гостиной.
— Мы ничего продавать и переоформлять не будем. Алексей, поехали.
Но Алексей не двигался. Он поднял на нее глаза, и в них была мука.
— Наташа… может, действительно… Машина она ведь всего лишь вещь…
В этот момент Наташа все поняла. Поняла окончательно. Его «да» год назад было не случайной слабостью. Это была система. Глубинная, впитанная с молоком матери установка: семья — это когда ты за всех в ответе, особенно за того, кто вечно ныряет, а ты вытаскиваешь. И он готов был тащить. Даже если это утопит его собственную, новую семью.
— Хорошо, — сказала она ледяным тоном, от которого у Алексея похолодело внутри. — Оставайся. Обсуждай, как тебе лучше распродать нашу жизнь. Но учти: если подпишешь хоть одну бумагу о продаже нашего общего имущества без моего согласия, это будет уже не семейный разговор. Это будет разговор в суде. О разделе всего, что у нас есть. И о долгах, которые ты на себя один взял.
Она повернулась и пошла к выходу. За ее спиной взорвался голос Валентины Ивановны:
— Да как ты смеешь угрожать! Это ты его сбила с пути, ты его из семьи выдернула! Эгоистка!
Наташа не обернулась. Она вышла в подъезд, хлопнув дверью. Холодный воздух встретил ее с облегчением. Она спустилась вниз и села на лавочку у подъезда. Руки тряслись. Через несколько минут вышел Алексей. Он выглядел разбитым.
— Они сказали, что мы их предали. Что в тяжелую минуту мы отвернулись от семьи.
Наташа молчала.
— Наташ… они в шоке. Они просто не понимают масштаба…
— Они прекрасно понимают, — перебила она его, глядя прямо перед собой. — Они просто выбрали, кого им выгоднее спасать. Максима — инвалида по ответственности, или нас с тобой, которые могут и потерпеть. И ты… ты готов был их слушать.
Она встала.
— Такси я вызвала себе. Еду к адвокату. Ты со мной или остаешься с ними решать, как мне жить без машины?
Он посмотрел на нее, потом на темные окна квартиры родителей, где за шторами маячили их силуэты. В его глазах шла война. Война между долгом, вбитым с детства, и осознанием, что его истинный долг — перед той женщиной, что сидит рядом, и перед их нерожденным ребенком, о котором он все еще не знал.
— Я… я поеду с тобой, — наконец выдохнул он.
Но Наташа уже шла к подъехавшей желтой машине. Она слышала его шаги сзади, но не обернулась. Мост доверия между ними, такой прочный еще вчера, теперь трещал по всем швам. И самое страшное было в том, что она не знала, выдержит ли он путь до юриста, или рухнет окончательно под тяжестью слов «предатель» и «эгоист», летевших ему вслед из родительских окон.
Три дня после визита к родителям прошли в призрачной тишине. Их квартира, когда-то наполненная общими планами и смехом, теперь напоминала поле после боя, где каждый отсиживался в своем окопе. Алексей пытался звонить Максиму — раз за разом, с утра до ночи. Вечный гудок, а потом — неприятный женский голос: «Абонент временно недоступен». Он оставлял сообщения в мессенджерах, которые оставались без отметки «прочитано». Каждое такое «недоступен» и серая галочка отзывались в нем новой волной отчаяния и стыда.
Наташа действовала молча и методично. Ее ноутбук теперь постоянно был открыт на сайтах юридических консультаций и форумах, где люди в похожих ситуациях делились горьким опытом. Она собирала информацию, как снаряды для будущей битвы. Проговаривать это с Алексеем было бесполезно — он сидел, уткнувшись в телефон, в очередной раз набирая номер брата, и не слышал ее. Его мир сузился до этой одной точки — дозвониться, объясниться, найти выход «в семье».
На четвертый день тишину разорвал звонок. Но не Максима. Снова банк. Алексей, побледнев, взял трубку, вышел на балкон. Вернулся через десять минут, лицо было землистым.
— Это был уже не менеджер. Юрист банка. Они… они официально уведомили, что подают иск в суд. И что для обеспечения иска могут наложить арест на наше имущество. И… — он сглотнул, — на мою зарплатную карту.
— То есть ты не сможешь даже снять деньги? — у Наташи похолодели руки. Она думала, что удар уже состоялся, но нет — это был лишь первый толчок, а теперь земля уходила из-под ног.
— Половину заработка будут списывать. Начиная со следующего месяца. Если суд примет их сторону.
— Примет, — безжалостно констатировала Наташа. — У них на руках твоя подпись. Ты поручитель. Это железно.
В ее голове, помимо страха, зашевелилось холодное, ясное чувство — необходимость доказательств. Слов родителей, их давления год назад, было недостаточно. Нужно было понять, что это было — отчаянная авантюра или спланированное действие. И тут ее взгляд упал на ноутбук. Соцсети. Жена Максима, Ирина. Та самая, которая всегда выкладывала яркие сторис с кофе, цветами и подписями о «настоящем успехе», пока ее муж готовил эту ловушку.
Наташа нашла ее профиль. Последняя публикация была недельной давности: Ирина в новом платье, в ресторане, с подписью «Цени моменты». Ни тени беспокойства. Ни слова о пропавшем муже или развалившемся бизнесе.
Она написала ей. Сначала осторожно, как родственница, обеспокоенная судьбой брата.
«Ира, привет. Мы с Лешей не можем дозвониться до Макса. Родители волнуются. У тебя все в порядке?»
Ответ пришел почти мгновенно. Как будто Ирина ждала.
«Наташ, привет! Ой, да все хорошо-хорошо! Макс просто в отъезде, по делам. У него там новые проекты, связи. Он так загружен, даже телефон не всегда берет. Не переживайте вы так!»
Новые проекты. Связи. Наташа показала переписку Алексею.
— Видишь? «Новые проекты». Пока мы тут с судом и арестом счетов, он «загружен связями».
— Может, он правда что-то решает… — слабо попытался предположить Алексей, но в его голосе уже не было прежней веры, только тлеющая надежда, за которую он цеплялся, как утопающий за соломинку.
— Решает, как еще кого-то кинуть, — жестко сказала Наташа. Она снова набрала сообщение, решив пойти ва-банк.
«Ира, дело в том, что пришли бумаги из банка по тому кредиту, где Леша поручителем. Большие проблемы. Надо срочно с Максом связаться. Может, у тебя есть какой-то другой его номер или ты знаешь, где он точно?»
На этот раз ответ задержался на несколько минут.
«Ой, Наташ, я же говорила, он недоступен! А по кредиту… да, я знаю, там небольшие задержки. Но Макс все уладит, как вернется. Он же не бросит брата в беде! Не паникуйте раньше времени».
«Небольшие задержки». «Не бросит». Каждое слово было фальшивым, как пластмассовая бижутерия. Наташа почувствовала, как по спине пробегают мурашки от холодной ярости. Она поняла, что личной встречи не избежать. Ирина чувствовала себя в безопасности за экраном телефона. Нужно было выманить ее, увидеть глаза.
Она пригласила ее на кофе. «Просто поболтать, чтобы не через сообщения, я очень переживаю». Ирина после некоторого колебания согласилась.
Они встретились в нейтральном кафе в центре города. Ирина пришла с маникюром в модном стиле и с новой сумкой, чей логотип Наташа узнала — недешевый бренд. На лице — легкая, беззаботная улыбка.
— Наташ, ну ты выглядишь уставшей! — начала Ирина, делая заказ на дорогой капучино с сиропом. — Не надо так нервничать из-за этих банковских вопросов. Бумажки, формальности.
— Ира, это не формальности, — Наташа опустила ложку в свой эспрессо. Она не стала что-либо заказывать себе, кроме воды. — Нам грозит арест имущества и счетов. Сумма астрономическая. Где Максим на самом деле?
Улыбка на лице Ирины дрогнула, но не исчезла.
— Я же сказала, в отъезде. Он решает финансовые вопросы.
— Какие финансовые вопросы он может решать, если у него трехмесячная просрочка по кредиту и он скрывается? — голос Наташи стал тише, но тверже. — Ира, давай без игр. Мы с Лешей в яме. И мы знаем, что вы с Максом знали, на что шли, когда просили его подписать поручительство.
Ирина отставила свою чашку. Беззаботная маска начала трескаться по краям, и в ее глазах появилось что-то острое, насмешливое.
— Знаешь, Наташа, я не знаю, о чем ты. Максим просил помочь брата. Алексей согласился. Взрослый мужчина, голова на плечах. Кто виноват, что бизнес-климат сейчас такой? Все прогорают.
— Не все исчезают, бросив родных разгребать завалы за собой, — парировала Наташа.
— Ой, родные! — Ирина фыркнула, и в этом звуке было столько презрения, что Наташа внутренне вздрогнула. — Ты так проникновенно говоришь, будто вы одна семья. А сама приперлась выпытывать, где мой муж. Я тебе ничего не должна. И Алексей — сам дурак, что повелся. Макс говорил, что он мягкотелый, что на него можно давление оказать через родителей — и он подпишет. Так и вышло. Ну, не повезло в этот раз с бизнесом, бывает. Ваш муж сам виноват, что не проконтролировал.
Наташа застыла. Слова «мягкотелый», «давление оказать», «сам виноват» висели в воздухе, как отравленные иглы. Это было не оправдание, это было циничное признание. Спокойное, без тени раскаяния.
— Значит, это был… расчет? — прошептала Наташа.
— Каждый выживает как может, — Ирина пожала плечами, сделав глоток кофе. — Вы со своей ипотечной крепостью и стабильностью никогда не поймете. Иногда нужно рисковать. Иногда — привлекать ресурсы. Ваш муж был ресурсом. Неудачным, как оказалось. Но это не наши проблемы.
Она встала, достала из сумки деньги за кофе, положила их на стол.
— Передавай Алексею, чтобы не волновался. Как Максим решит свои дела — может, и вернет что-то. Когда-нибудь. А тебе, Наташенька, совет: меньше нервничай. Морщинки появятся.
И она ушла, оставив после себя шлейф дорогих духов и ощущение ледяной, беспросветной гадости.
Наташа сидела, глядя в пустоту. Телефон в ее кармане тихо гудел — диктофон завершил запись. Она включила его в начале разговора. Теперь у нее был голос. Подтверждение. Это не была авантюра. Это был подлог. Мошенничество с холодными глазами и модным маникюром.
Она вышла на улицу. Вечерний воздух не принес облегчения. Она понимала, что только что пересела незримую черту. Раньше это была семейная драма с непутевым родственником. Теперь это была война с расставшимися по своим углам врагами. И у одного из этих врагов было лицо человека, который год назад сидел у них на кухне, ел ее пирог и называл «семьей».
Когда она вернулась домой, Алексей, как и прежде, сидел с телефоном. Он взглянул на нее.
— Ну что? Что она сказала?
Наташа медленно вынула телефон, нашла запись и нажала «воспроизведение». Она наблюдала, как его лицо, полное тревожного ожидания, сначала напряглось, потом побелело, а затем на нем появилось выражение такого глубокого потрясения и боли, какого она у него никогда не видела. Когда прозвучала фраза «Ваш муж был ресурсом», он зажмурился, словно от физического удара.
Запись закончилась. В квартире стояла оглушительная тишина. Тишина, в которой рушился последний оплот его веры — в брата, в семью, в какую-то, пусть и иллюзорную, справедливость.
Он поднял на Наташу глаза. В них не было ни злости, ни оправданий. Только пустота и стыд.
— Прости меня, — хрипло произнес он. — Прости за все.
Она не ответила. Она подошла к окну, спиной к нему. Простить было нельзя. Слишком больно, слишком разрушительно. Но в его голосе она услышала наконец не мальчика, оправдывающегося перед родителями, а мужчину, увидевшего бездну. И это было единственное, за что пока можно было зацепиться. Это и запись на телефоне, которая теперь была не просто голосом, а первым, хрупким, но реальным оружием в этой необъявленной войне.
Три дня после разговора с Ириной были днями тягучего, молчаливого прозрения. Запись, сохраненная в нескольких экземплярах и на облачном сервере, лежала между ними, как обугленный мост. Алексей больше не пытался звонить Максиму. Его телефон молчал. Но и разговаривать они почти не могли — слова застревали в горле, обожженные ядом услышанного.
Алексей ушел в себя, в работу, но и там его преследовало. Он ловил на себе взгляды коллег, ему мерещился шепот за спиной — а вдруг уже кто-то знает? Вдруг звонок из банка был не последним? Он проверял почту каждые десять минут в ожидании судебной повестки. По ночам он ворочался, а если засыпал, то просыпался в холодном поту от кошмаров, где его выставляли из квартиры, а родители с Максимом стояли в стороне и указывали на него пальцами.
Наташа же, наоборот, вышла из оцепенения. Циничный голос Ирины стал для нее отрезвляющим ударом холодной воды. Шок прошел, сменившись холодной, методичной решимостью. Она понимала, что слезами и скандалами делу не поможешь. Нужен был план. И специалист.
Она потратила два вечера, изучая отзывы, специализации, цены. Ей нужен был не просто юрист по гражданским делам, а тот, кто разбирается именно в кредитных спорах, поручительстве и, желательно, имел опыт в делах, где присутствовали признаки мошенничества. Она выбрала троих и разослала им краткое изложение ситуации с просьбой о консультации. Первым ответил Михаил Аркадьевич Ковалев. Его канцелярия находилась в центре, недалеко от судов. Его ответ был краток, без скидок и сожалений, но по делу. Она записалась на ближайшее время.
Вечером накануне визита Наташа, наконец, заговорила с Алексеем.
— Завтра в три у адвоката. Консультация платная, час стоит как наш хороший ужин в ресторане. Но она необходима. Ты идешь?
Алексей оторвал взгляд от пустого экрана телефона. В его глазах читалась усталость до самого дна.
— А что он скажет такого, чего мы сами не знаем? Что я подписал и теперь должен. Все.
— Он скажет, как нам быть, — твердо ответила Наташа. — Как строить защиту. Как, возможно, привлечь к ответственности тех, кто это спланировал. Или ты предпочитаешь сидеть и ждать, когда судебные приставы опишут нашу мебель?
Он промолчал, что было знаком слабого согласия.
Кабинет Михаила Аркадьевича был таким, каким Наташа и представляла себе кабинет солидного юриста: темное дерево, стеллажи с толстыми томами кодексов, строгий порядок на столе. Сам он — мужчина лет пятидесяти, с внимательным, ничего не выражающим лицом. Он выслушал их, изредка задавая уточняющие вопросы. Наташа говорила четко, по делу, изложила хронологию, показала копии кредитного договора с подписью Алексея. Алексей лишь мрачно кивал, подтверждая ее слова.
Потом Наташа достала телефон.
— Михаил Аркадьевич, у меня есть одна аудиозапись. Я считаю, она важна.
Она включила запись разговора с Ириной. В кабинете зазвучали ее собственный напряженный голос и циничный, насмешливый голос невестки. Адвокат слушал, не перебивая, лишь слегка постукивая карандашом по блокноту. Когда прозвучала фраза «Ваш муж был ресурсом», его глаза сузились.
Запись закончилась. Юрист откинулся в кресле.
— Первое. В отношении вас, Алексей, ситуация юридически прозрачна и крайне неприятна. Вы — поручитель. В соответствии со статьей 363 Гражданского кодекса вы несете солидарную ответственность с заемщиком. Банк вправе требовать с вас всю сумму долга, включая проценты и штрафы. И, как вы уже знаете, будет это делать через суд. Шансов оспорить сам факт поручительства практически нет. Ваша подпись есть.
Алексей опустил голову.
— Второе. Судебный иск и решение в пользу банка — вопрос времени. После этого начнется исполнительное производство. Взыскание обратят на ваше совместное имущество, на ваши доходы. Это данность, с которой надо работать. Мы можем пытаться оспаривать размер штрафов, просить о рассрочке, но не факт.
Наташа почувствовала, как сжимается сердце. Она ожидала жестких слов, но чтобы так прямо…
— А что с этим? — она указала на телефон. — Это же доказательство сговора, мошенничества?
Михаил Аркадьевич сложил пальцы домиком.
— Запись интересная, но ее доказательственная сила в суде по иску банка к поручителю будет стремиться к нулю. Она не отменяет вашей подписи. Однако, — он сделал паузу, — она является серьезным основанием для подачи отдельного, уже вашего, иска. Но не к банку.
— К кому? — спросил Алексей, наконец подняв глаза.
— К вашему брату, Максиму, а в перспективе, возможно, и к его супруге. Иск о возмещении ущерба. Вы, как поручитель, оплачиваете долг банку, но тем самым у вас возникает право регрессного требования к основному должнику. То есть вы можете требовать с брата все, что заплатите за него. А эта запись, — он кивнул на телефон, — вкупе с его исчезновением, может помочь нам доказать в другом процессе, что его действия носили недобросовестный характер. Возможно, даже заявить о мошенничестве в правоохранительные органы. Но это сложный и долгий путь.
— Значит, нам все равно придется платить? — голос Наташи дрогнул от бессилия.
— Скорее всего, да. Сначала. Но это не значит, что нужно сложить руки. Нам нужно действовать по двум фронтам. Первый — минимизировать удар от банка: готовиться к суду, пытаться договориться о реструктуризации, защитить от взыскания хотя бы часть доходов и имущества, жизненно необходимого. Здесь придется отступать с боями. Второй фронт — наступательный. Искать вашего брата, собирать все доказательства его недобросовестности, его финансового положения тогда и сейчас. Подавать на него в суд. Возвращать свои деньги уже с него.
— Он же ничего не имеет! — с горькой усмешкой вырвалось у Алексея. — У него никогда ничего не было!
— А у его жены новая сумка, — холодно заметила Наташа. — И рестораны. И «новые проекты». Значит, деньги где-то есть. Просто не на его имени.
— Это уже детали, которые нужно выяснять, — заключил адвокат. — Но для этого нужны силы, время и, что немаловажно, средства. Мои услуги, возможные расходы на частного детектива для поиска активов или самого должника…
— У нас скоро не будет и средств, если арестуют счета, — мрачно сказал Алексей.
— Поэтому первое, что мы делаем на следующей неделе, — это подаем ходатайство в суд, который будет рассматривать иск банка, об обеспечении иска в части, позволяющей вам сохранить минимальный прожиточный уровень. Это не гарантия, но шанс. Второе — я готовлю досудебную претензию Максиму с требованием погасить долг во избежание суда. Отправим ее по всем известным адресам. Третий шаг — вы начинаете собирать все, что связано с его финансовой жизнью за последний год. Выписки, переписки, фото, свидетельства. Все.
Они вышли из кабинета, оглушенные лавиной информации и холодным расчетом, с которым адвокат разложил их жизнь по полочкам. На улице уже смеркалось.
— Значит, будем платить, — сказал Алексей, закуривая у входа. Он бросил курить два года назад. — Будем платить за его долги. И еще платить адвокату. И все ради призрачного шанса когда-нибудь что-то с него взыскать.
— Нет, — резко сказала Наташа, отходя от дыма. Она не выносила этого запаха сейчас. — Будем платить, чтобы спасти то, что еще можно спасти. Чтобы нас не выселили. А потом будем охотиться.
— Охотиться? На моего брата? — в его голосе прозвучала старая, измученная боль.
— На того, кто тебя подставил и назвал ресурсом! — она повернулась к нему, и в ее глазах горел тот самый огонь, который он видел в ночь первого звонка. — Проснись, Алексей! Он не твой брат! Он мошенник, который использовал тебя! И твои родители ему в этом помогали, может, и не сознательно, но помогали! Или ты после той записи все еще веришь в его «новые проекты»? Хочешь опять сидеть и ждать, пока они все решат? Пока они предложат продать почку «на время»?
Он молчал, затягиваясь, избегая ее взгляда.
— Я так не могу, — тихо, но очень четко сказала Наташа. — Я не буду жить в долг и в страхе из-за их подлости. Я объявляю им войну. Всю свою зарплату, все свои силы я направлю на это. И я пойду до конца. Даже если мне придется делать это одной.
Она пошла по направлению к метро, не оглядываясь. Алексей стоял, докуривая сигарету, и смотрел ей вслед. В его голове боролись два чувства. Одно — привычное, тягучее, голос родителей: «семья», «стыдно», «брат», «как же так». Другое — новое, острое, рожденное болью от слов Ирины и холодным анализом адвоката: «война», «охота», «спасти свою семью». И он понимал, что его молчаливое согласие в кабинете адвоката уже было первым шагом на эту войну. Но чтобы сделать второй, нужно было перерубить внутри что-то очень важное и старое. Он бросил окурок, раздавил его каблуком и медленно побрел за ней, отставая на десяток шагов. Пропасть между ними все еще зияла, но теперь по ее краям стояли они оба, и отступать им было уже некуда. Оставалось только выбрать — прыгнуть в эту пропасть с развязанными руками или сражаться, стоя спиной к спине.
Прошла неделя. Семь дней, наполненных гулким ожиданием и суетливой подготовкой. Они жили в странном, временном измерении. Утром адвокат прислал проект досудебной претензии Максиму — холодный, сухой текст с цифрами и сроками. Алексей, стиснув зубы, проверил все реквизиты и подписал его. Это была первая в его жизни официальная бумага, направленная против брата. Подписывая, он чувствовал, как под подушкой указательного пальца пульсирует воспоминание о детстве: они с Максимом подписывали «договор» о разделе конфет, смешные каракули на листке из школьной тетради.
Потом пришло смс от матери. Короткое и неожиданно смиренное: «Сынок, папа нездоров, давление. Переживает сильно. Приезжайте, поговорим спокойно. Очень прошу. Мама».
Алексей показал сообщение Наташе. Она прочла и усмехнулась — сухо, без веселья.
— Давление. Классика. «Приезжайте» — это значит, собрали полный зал. Ждут нас на ковре.
— Но если папа правда плохо… — начал Алексей, и в его глазах вспыхнула привычная тревога.
— Если плохо, вызывают скорую, а не требуют нашего присутствия для спокойного разговора, — отрезала Наташа. Она помолчала, обдумывая. — Но мы поедем. Нам надо это сделать. Чтобы поставить точку. Или многоточие.
— Ты хочешь устроить сцену? — спросил он с опаской.
— Нет, — ответила она, глядя ему прямо в глаза. — Я хочу сказать правду. Всем. Один раз и четко. И я хочу, чтобы ты был рядом. Или ты предпочитаешь, чтобы я одна говорила с твоей семьей?
Он отвернулся. Выбора, по сути, не было. Поехать одному — значило снова оказаться под прессом, сдаться. Не ехать — окончательно стать изгоем в их глазах, что, в глубине души, пугало его почти так же, как долги. Поехать с Наташей — значило встать на ее сторону окончательно. Он кивнул.
— Хорошо. Поедем.
Они молча ехали в такси. Наташа держала на коленах большую папку с копиями документов. Адвокат посоветовал: «Будьте готовы к эмоциям. Опирайтесь на факты. Документы — ваши лучшие союзники».
Дверь им открыла Валентина Ивановна. Она выглядела постаревшей на десять лет. Глаза были заплаканы, на ней был тот же стеганый халат.
— Заходите, — прошептала она, избегая встретиться взглядом с Наташей.
В гостиной, кроме Николая Петровича, который сидел в своем кресле, действительно бледный и осунувшийся, были еще двое: тетя Люда, сестра отца, вечная «миротворица» с вечно осуждающим взглядом, и дядя Витя, брат матери, человек малоразговорчивый и суровый. «Семейный совет» в полном составе. На столе стоял недопитый чай и тарелка с не тронутым печеньем.
Все смолкли, когда они вошли. Взгляды, тяжелые, изучающие, уставились на них.
— Садись, сынок, — хрипло произнес Николай Петрович, указывая на стул рядом с собой. Место было одно. Рядом с отцом, отдельно от Наташи.
Алексей колебался секунду, потом потянул с балкона еще один пластиковый стул и поставил его рядом с диваном, куда села Наташа. Простой жест, но в тишине комнаты он прозвучал громко. Тетя Люда выдохнула с осуждением.
— Ну что, — начала Валентина Ивановна, ломая руки. — Собрались мы… потому что жить так больше нельзя. Семья в ссоре. Родные люди… Отец заболел от переживаний.
— Мы не ссорились, мама, — тихо, но внятно сказал Алексей. — Нас поставили перед фактом. Фактом долга в полмиллиона и суда.
— Все через суд! Сразу суд! — всплеснула руками тетя Люда. — А по-хорошому, по-семейному нельзя? Максим, он же, наверное, сам не рад! Может, у него депрессия!
— У Ирины, судя по ее новым сумкам и ресторанам, депрессия очень специфическая, — холодно заметила Наташа.
— Вот видите! — Валентина Ивановна обратилась ко всем, как к судьям. — Опять она! Опять язвит! Мы хотели собраться, чтобы мирно обсудить, как помочь, а она… она сразу с ножом к горлу!
— Помочь кому? — перебила ее Наташа. Она больше не собиралась молчать. — Помочь Максиму, который скрывается? Или помочь себе, за наш счет? Давайте обсуждать. У нас есть конкретное предложение. Или, вернее, его отсутствие. Родители предложили нам продать машину и перезаложить квартиру. Чтобы отдать деньги банку за Максима. Вы считаете это справедливым?
Дядя Витя хмуро сдвинул брови. Тетя Люда заерзала.
— Ну, в семье… иногда приходится жертвовать, — пробормотала она.
— Жертвовать должны все, — сказала Наташа, открывая папку. Она достала копию кредитного договора и положила на стол. — Вот. Подпись Алексея. Его просили помочь. Он помог. Он уже принес жертву — свою финансовую репутацию и наше спокойствие. Теперь жертва требуется от вас. Конкретно. Как вы, как семья, готовы помочь Алексею выплатить этот долг?
В комнате повисло тяжелое молчание. Валентина Ивановна смотрела на документ, как на змею.
— У нас… у нас нет таких денег, — выдавила она.
— У меня есть распечатка разговора с Ириной, — продолжала Наташа, кладя на стол следующую папку. — Той самой, чей муж «в депрессии». Хотите послушать, что она думает о вашем сыне, о его «мягкотелости» и о том, что он был всего лишь «ресурсом»?
— Не надо! — резко вскрикнул Николай Петрович, ударив ладонью по подлокотнику. — Не надо выносить сор! Это наши внутренние дела!
— Это уже не внутренние дела, когда к нам придут судебные приставы! — голос Алексея прозвучал неожиданно громко. Все вздрогнули. Он говорил, глядя на отца, и в его глазах горела давно копившаяся боль. — Вы, папа, называете это сором? Меня, своего сына, кинули в долговую яму, обозвали ресурсом, и это — сор? А где ваша помощь мне? Где хоть слово: «Сынок, мы с тобой, мы найдем выход»? Нет! У вас есть только слова помощи ему! Всегда ему!
— Он слабее! — заломила руки Валентина Ивановна. — Он без нас пропадет!
— А я что, железный? — Алексей встал, его трясло. — У меня своя семья! Моя жена! И вы предлагали ей продать ее машину! Заложить ее дом! Вы хоть раз подумали о нас? Или мы для вас просто те, кто всегда «потянет», потому что мы сильные и правильные? А знаете, каково быть всегда правильным? Каково знать, что твоя любовь и готовность помочь — это твоя же слабость, на которую давят?
Наташа смотрела на него, и впервые за долгое время она почувствовала не злость, а острую жалость. Он, наконец, говорил. Выговаривал то, что копилось годами.
— Как ты смеешь так говорить! — встал и Николай Петрович, его лицо побагровело. — Мы тебя растили, учили! А ты… из-за женщины… против семьи!
— Эта женщина, — Алексей указал на Наташу, — сейчас единственный человек, который реально пытается найти выход из кошмара, в который вы меня втянули! Она нашла адвоката. Она собирает документы. А вы? Вы зовете меня на «семейные советы», чтобы мне еще раз объяснить, как я должен страдать за брата!
— Да вы оба сговорились! — заверещала тетя Люда. — Деньги вас испортили! Раньше бы Алексей ни секунды не думал, семья прежде всего!
— Семья? — Наташа поднялась и взяла Алексея за руку. Его ладонь была холодной и влажной. — Семья — это когда защищают своих, а не сдают их в жертву. Мы уходим. Мы направили Максиму официальную досудебную претензию. Следующий шаг — иск в суд к нему о возмещении ущерба. И да, мы будем подавать на мошенничество. У нас есть доказательства.
— Ты… ты подашь в милицию на родного брата? — Валентина Ивановна смотрела на сына с ужасом.
Алексей глубоко вдохнул. Он смотрел на мать, на ее лицо, искаженное непониманием и обидой, на отца, который снова тяжело дышал, на родственников, которые видели в нем лишь предателя. И он сделал выбор.
— Да, — тихо сказал он. — Если это будет нужно, чтобы защитить свою семью. Ту, которую я создал сам. Простите.
Он развернулся и пошел к выходу, не отпуская руку Наташи. За их спиной раздался истеричный всхлип Валентины Ивановны, приглушенное бормотание тети Люды: «До чего дожили… родня в суды таскается…»
Дверь закрылась, отсекая этот мир. Они спускались по лестнице, и Алексей вдруг остановился, прислонился к холодной стене подъезда. Его плечи затряслись. Он не плакал, его просто била крупная дрожь — от напряжения, от боли, от окончательности разрыва.
Наташа стояла рядом, не трогая его, давая ему время. Она смотрела на него и понимала, что только что произошло настоящее чудо. Он перешел Рубикон. Не по ее указке, а сам. Из послушного сына, вечно виноватого, он стал мужем, готовым защищать свой дом. Это было страшное и необходимое преображение.
Через несколько минут дрожь утихла. Он выпрямился, вытер лицо ладонью.
— Поехали домой, — сказал он хрипло. — Надо звонить адвокату. По поводу иска.
Они вышли на улицу. Было темно и холодно. Но впервые за много недель они шли не просто рядом — они шли вместе. Война, которая началась с банковского звонка, теперь была объявлена официально и по всем фронтам. И они, наконец, были в ней одним целым. Одиноким, израненным, но целым.
Утро после семейного совета началось с тяжелого, свинцового молчания. Они проснулись, и несколько минут просто лежали, глядя в потолок, как после физической драки. Вчерашняя решимость Алексея, выплеснувшаяся в гневе и боли, теперь казалась немного призрачной на фоне серой реальности буднего дня. Но отступать было некуда.
Наташа первой встала и, не говоря ни слова, начала собираться на работу. Алексей повернулся к ней.
— Я сегодня возьму отгул. Позвоню адвокату. Надо обсудить следующий шаг, раз уж… раз уж претензия отправлена.
Он сделал паузу, будто проверяя самого себя, сможет ли выговорить это.
— И… может, начать искать его самого. Не ждать, пока приставы или полиция.
Наташа остановилась в дверях спальни и кивнула. Это было все, что ей нужно было услышать — не громкие слова, а конкретный план действий.
— Хорошо. Я тоже в обеденный перерыв поищу в интернете. Все, что связано с его именем, с тем «кофейным» проектом.
Адвокат, Михаил Аркадьевич, выслушал краткий отчет о вчерашнем «совете» без особых эмоций.
— Ожидаемо. Теперь эмоциональная связь разорвана, можно работать без лишнего шума. Досудебная претензия отправлена. Ждем ответа десять рабочих дней, хотя, уверен, ответа не будет. Параллельно я подаю в суд ваш встречный иск к Максиму о взыскании убытков в порядке регресса. Это нужно сделать до того, как банк выиграет свой иск против вас, чтобы была ясная процессуальная позиция. Поиском должника я, разумеется, заниматься не буду, это не моя функция. Но если у вас появятся конкретные данные о его местонахождении или активах — это будет серьезным подспорьем.
Алексей вышел из офиса с ощущением, что попал на конвейер. Механизм запущен, и теперь он должен просто выполнять свою роль: подписывать бумаги, предоставлять информацию, ждать заседаний. Но мысль о том, чтобы пассивно ждать, была невыносима. Он чувствовал потребность действовать, что-то делать своими руками.
Он вернулся домой, сел за компьютер. С чего начать? Соцсети Максима были мертвы — ни новых постов, ни отметок. Ирина тоже перестала обновлять ленту после их встречи. Он полез в почту и стал лихорадочно искать старые письма от брата. Нашел переписку годичной давности, обсуждение того самого «проекта». Упоминалась какая-то компания-франчайзер «КофеБум», городская кофейня «У Ашота». Он загуглил. Сайт «КофеБум» был заброшен, последние новости датировались позапрошлым годом. Про кофейню «У Ашота» в городе никакой информации не было.
Он позвонил нескольким общим знакомым, с кем они пересекались раньше на семейных праздниках. Разговоры были неловкими. «Привет, это Алексей, брат Максима. Ты случайно не знаешь, как с ним связаться? Не могу дозвониться». Ответы были уклончивыми: «О, Леш, давно не слышали! Нет, не знаем, он как-то выпал из виду… Всего доброго!» Щелчок. Было ясно, что Максим либо предупредил всех, либо люди просто не хотели ввязываться.
В отчаянии он начал искать по номеру телефона Максима в интернете. Номер был привязан к старой анкете на сайте бесплатных объявлений, где пять лет назад Максим продавал спортивные тренажеры. Ничего.
Обессиленный, он позвонил Наташе.
— Ничего. Никто ничего не знает. Как сквозь землю провалился.
— Он не провалился, — ответила она. Ее голос доносился из офиса, чуть приглушенный. — Он живет где-то на те деньги, которые не платит банку. Ирина выглядела слишком хорошо для жены пропавшего банкрота. Ищи не его, ищи ее. Или ищи деньги.
Вечером они сидели вместе за кухонным столом, и Наташа показала ему свои находки. Она пробила Ирину через несколько платных сервисов проверки контрагентов, доступных в сети. Никаких открытых ИП или долей в ООО на нее не значилось. Но в одном из общих чатов в мессенджере, куда Наташу добавили подруга, мелькнуло старое, месячной давности фото с девичника. На втором плане, за столиком, была Ирина. И на столе у нее стояла подарочная карта не из местного, а из очень известного сетевого ресторана в соседнем городе-миллионнике, в ста километрах от них.
— Смотри, — Наташа увеличила изображение. — Это не наш город. И карта свежая. Значит, она там бывает. Или была недавно.
— Но это ничего не доказывает, — вздохнул Алексей. — Могла с подругами съездить.
— Одной? На девичник? Сомнительно. Но это направление. Соседний город. Крупный, легче затеряться. И там наверняка есть отделение того банка, где брался кредит.
Они замолчали, обдумывая. Мысли о найме частного детектива витали в воздухе, но были неподъемными финансово. Все свободные деньги теперь уходили на адвоката и на создание «подушки безопасности» на случай ареста счетов.
— Знаешь что, — сказал Алексей неожиданно. — У меня есть старый однокурсник, Сергей. Он там, в том городе, работает в IT. И, кажется, связан с безопасностью. Не детектив, конечно, но… я попробую с ним связаться. Объяснить ситуацию. Может, он даст совет, как искать через сети, IP-адреса, я не знаю…
Он написал Сергею, кратко изложив суть, не вдаваясь в семейные драмы. Тот ответил через час: «Жесть, братан. Сочувствую. Я не маг, но пару легальных способов проверить могу. Скинь все данные, что есть: номер, последние известные адреса, фото. И номер машины, если помнишь».
Алексею стало немного легче. Хотя бы кто-то отозвался не с осуждением, а с желанием помочь. Он собрал все, что было, и отправил.
Через два дня, когда они уже почти потеряли надежду, пришло сообщение от Сергея. Сухое, по делу:
«Машина (старая «Тойота» Максима) три недели назад была на штрафстоянке в том самом городе. Выкуплена. По IP-адресу, с которого в последний раз логинилась его страница в соцсети (месяц назад), тоже тот город, район новостроек на окраине. Точный адрес так не узнать, нужен официальный запрос. Но район можно. И еще один момент. На днях через один сервис онлайн-займов (мелких, до 30 тыс.) была попытка взять заем на его паспорт. Анкета заполнена, но не одобрена автоматически из-за плохой кредитной истории. Заполняли с IP того же города. Он там. И активен».
Алексей распечатал сообщение и положил листок перед Наташей. Они молча смотрели на него. Это была ниточка. Тонкая, но реальная. Не просто догадки, а цифровой след. Максим был жив, здоров и продолжал жить своей жизнью в полутора часах езды от них, пока они теряли сон, работу и отношения с родителями.
— Что будем делать с этой информацией? — тихо спросил Алексей.
— Передадим адвокату, — сказала Наташа, ее глаза сузились. — Для суда это будет доказательством, что он скрывается, а не «в отъезде по делам». А еще… — она задумалась. — Мы знаем город. И мы знаем, что он пытался взять новый заем. Значит, ищет деньги. Рано или поздно он высунется. Или Ирина высунется.
— Ты хочешь поехать туда? Искать их?
— Нет, — покачала головой Наташа. — Мы не сыщики. Мы можем наделать ошибок и спугнуть. Но теперь мы знаем, где искать. И мы можем поручить это профессионалу, когда появятся деньги. Или… мы можем ждать. Он, как крыса, почувствовав, что старый кредит начинает его настигать в лице нашего иска, может совершить ошибку. Попытается взять кредит где-то еще, продать что-то. И мы будем готовы.
Она положила руку на распечатку.
— Главное — он не призрак. Он существует. И у него есть адрес, пусть и примерный. Это уже не беспомощность. Это — цель.
Алексей смотрел на название города на листке. Все эти годы брат был для него абстракцией — «неудачник», «вечный ребенок», «проблема». Теперь у проблемы был почтовый индекс. И это меняло все. Страх и растерянность начали потихоньку превращаться в сосредоточенность. Охота, о которой говорила Наташа, перестала быть метафорой. Она обрела географические координаты. И следующее движение должно было быть за ними.
Приближалась зима. Дни стали короткими и серыми, точно отражая их внутреннее состояние. Информация о том, что Максим находится в соседнем городе, стала одновременно и облегчением, и новым источником напряжения. Они знали, где он, но не могли ничего сделать с этим знанием. Нужны были деньги на частного детектива или официальные запросы через адвоката, а все свободные средства уходили в воронку подготовки к суду.
В квартиру, словно холодный сквозняк, пришла первая официальная бумага. Конверт с гербовой маркой, адресованный Алексею. Повестка в суд по иску банка о взыскании задолженности по договору поручительства. Дата заседания — через три недели. Они сидели за кухонным столом и молча смотрели на этот листок. Это была не просто бумага. Это была разметка поля боя, дата начала артобстрела.
— Адвокат говорит, нам нужно готовить возражения, — монотонно произнес Алексей, перечитывая текст в десятый раз. — Ходатайствовать об уменьшении неустойки, просить рассрочку исполнения. Это все, что мы можем.
— А наш иск к Максиму? — спросила Наташа, заваривая вечерний чай. Ее движения были медленными, она чувствовала постоянную усталость, но списывала это на стресс. О своей беременности она все еще молчала, откладывая разговор на «после суда», хотя сама не верила, что это «после» наступит скоро.
— Подан. Суд назначил предварительное заседание через месяц. Но адвокат предупредил: даже если мы выиграем, это не отменит выплат банку. Это лишь даст нам право взыскивать с Максима то, что мы уже заплатим. Если у него, конечно, что-то будет.
Он положил повестку на стол и провел рукой по лицу. За последний месяц он сильно похудел, под глазами легли темные круги. Работа из места силы и стабильности превратилась для него в каторгу. Он ловил себя на том, что не может сосредоточиться, пропускал важные детали в проектах. На него уже вызывали «на ковер» — начальник, старый приятель, спросил, все ли в порядке. Алексей пробормотал что-то о семейных проблемах.
— Я не знаю, как я выдержу, если с работы начнут списывать половину зарплаты, — признался он впервые вслух. — Нам же еще ипотеку платить. И коммуналку. И на еду что-то остаться должно.
— Сначала надо пройти через суд, — сказала Наташа, но в ее голосе не было прежней железной уверенности. Она тоже была измотана. Поиски информации, бессонные ночи, бесконечное прокручивание в голове одних и тех же мыслей — все это истощало.
На следующее утро Наташа проснулась от сильного приступа тошноты. Она едва успела добежать до ванной. Когда приступ стих, она, бледная и дрожащая, посмотрела на свое отражение в зеркале. Больше нельзя было откладывать. Ребенок давал о себе знать, напоминая, что жизнь идет вперед, независимо от судов и долгов.
В тот же вечер, когда Алексей вернулся с работы еще более мрачным, чем обычно, она заставила себя заговорить.
— Алексей, мне нужно тебе кое-что сказать.
Он поднял на нее усталые глаза, в которых читалось ожидание новой плохой новости.
— Я беременна. Около трех месяцев.
Он замер. Сначала его лицо ничего не выражало, будто мозг отказывался обрабатывать эту информацию поверх всего остального. Потом, медленно, в его глазах появилась смесь изумления, паники и какой-то дикой, неуместной радости.
— Что? Как? То есть… это… — он встал, сделал шаг к ней, но остановился, словно боясь приблизиться.
— Да, — она кивнула, не в силах сдержать слабую, дрожащую улыбку. — Мы хотели этого. Помнишь?
— Конечно, помню, — он прошептал. — Но сейчас… Боже, Наташа, сейчас же самый неподходящий момент! У нас суд, долги, могут счет арестовать… Как мы… — его голос сорвался.
Их мечта, такая яркая и чистая еще пару месяцев назад, теперь накладывалась на реальность в виде судебной повестки и банковских выписок. Вместо радостных хлопот по обустройству детской их ждали хлопоты по сбору документов для суда. Вместо выбора имени — выбор адвоката.
— Момент никогда не будет идеальным, — тихо сказала она, пожимая плечами. — Но он есть. И мы должны как-то с этим жить. Втроем.
Он подошел, наконец, и осторожно обнял ее, как хрупкую фарфоровую статуэтку. Она почувствовала, как его тело дрожит.
— Прости меня, — прошептал он ей в волосы. — Я все испортил. Я втянул тебя и теперь вот его… нашего ребенка… в этот кошмар.
— Перестань, — она отстранилась, взяла его лицо в ладони. — Ты не один. Мы вместе в этой истории. И мы как-нибудь выкрутимся. Должны.
Но уверенности в ее словах не было. Была лишь упрямая, отчаянная надежда.
Неделю спустя адвокат прислал новые документы для ознакомления — проект их встречного иска к Максиму. В процессе подготовки адвокат наткнулся на интересную деталь. Оказывается, незадолго до оформления кредита, на который подписывался Алексей, Максим продал свою старую, но вполне приличную машину. По договору купли-продажи сумма была символической, в десять раз ниже рыночной стоимости. Покупатель — некий гражданин, дальний родственник Ирины.
— Это классический признак вывода активов, — объяснил по телефону Михаил Аркадьевич. — Перед тем как взять кредит и скрыться, он избавился от ликвидного имущества, переписав его на подставное лицо. Это усиливает нашу позицию о его недобросовестности и может стать дополнительным аргументом для правоохранительных органов. Но опять же, для возбуждения уголовного дела по факту мошенничества нужна его явка с повинной или неопровержимые доказательства умысла на момент получения кредита. Пока их нет.
Алексей слушал и чувствовал, как внутри растет ледяная пустота. Его брат не просто воспользовался его доверчивостью. Он спланировал это. Рассчитал, как вывести активы, кого попросить, на кого переписать машину. Это был не импульсивный поступок, а продуманная операция.
— Что мы делаем? — спросил он, и его собственный голос показался ему чужим.
— Подаем этот иск, прикладываем все доказательства, включая запись с женой и данные о продаже машины. Ждем суда. Параллельно, если у вас появятся конкретные доказательства его нынешнего места жительства и доходов, можно попробовать написать заявление в полицию о мошенничестве. Шансов мало, но попробовать можно. Это создаст для него дополнительное давление.
Вечером того же дня раздался звонок. Незнакомый номер. Алексей, уже наученный горьким опытом, снял трубку с опаской.
— Алло?
— Леха, это я.
Голос в трубке был знакомым до боли, но изменившимся — приглушенным, напряженным. Максим.
Алексей замер. Он посмотрел на Наташу, которая сразу по его лицу все поняла и подошла ближе, жестом потребовав включить громкую связь. Он нажал кнопку.
— Макс. Где ты?
— Это неважно. Послушай, мне передали, что ты… что вы мне иск готовите. И про мошенничество говорите. Это что вообще? Мы же братья!
В его голосе звучала фальшивая нота обиды, та самая, которой он пользовался с детства.
— Братья? — Алексей с трудом сдержался, чтобы не закричать. — Братья так не поступают. Ты знал, на что идешь. Ты вывел машину. Твоя жена назвала меня «ресурсом». Где ты был все это время?
— Я пытался решить вопросы! — голос Максима стал выше, в нем появились знакомые нотки истеричного оправдания. — Бизнес рухнул! Я в депрессии был! А ты вместо поддержки — сразу в суд! Родители говорят, ты от семьи отказался!
— Родители предложили нам продать все и заплатить за тебя! — прорычал Алексей, сжимая телефон так, что костяшки побелели. — Или тебе и это неизвестно?
На том конце провода наступила пауза.
— Ну… семья должна помогать. Ты сильнее, у тебя работа, квартира…
— Все, — перебил его Алексей. Легкость, с которой Максим произносил эти чудовищные вещи, оборвала в нем последние сомнения. — Разговор окончен. Общайся с моим адвокатом. И знай: я буду преследовать тебя по всем законам, пока не верну каждую копейку. И не только за долг. За все.
Он положил трубку. Рука дрожала. Наташа молча обняла его за плечи. Он стоял, тяжело дыша, глядя в одну точку.
— Он не раскаивается, — наконец выдохнул Алексей. — Он просто испугался, что дело пахнет уголовкой. И он до сих пор считает, что мы ему что-то должны.
— Пусть думает, что хочет, — тихо сказала Наташа. — Теперь это не имеет значения.
Но в ее голосе тоже звучала горечь. Маленькая, детская часть ее все еще надеялась, что в конце концов произойдет чудо: Максим появится с деньгами, извинится, и все как-то разрешится. Этот звонок убил и эту последнюю, наивную надежду. Чудо не случится. Будет долгая, изматывающая борьба в судах, выбивание копейки из человека, у которого ничего нет, кроме наглости. Им предстояло платить, платить и платить. За чужую подлость. За собственную доверчивость. За сломанные отношения с родителями.
Они стояли посреди тихой кухни, и будущее, которое должно было быть наполнено радостным ожиданием, теперь казалось длинным, темным туннелем с одним лишь слабым огоньком в конце — их ребенком. Ради этого огонька они и должны были идти вперед, даже если победа в этой войне будет означать лишь одно: они уцелеют. И не более того.
Прошел год. Тот самый год, который, кажется, состоял не из двенадцати месяцев, а из бесконечных судебных заседаний, нервных ожиданий у дверей кабинетов и тихих вечеров, когда они сидели, уставившись в стену, слишком уставшие даже для разговора.
Их старая квартира, символ стабильности и совместных достижений, теперь принадлежала банку. Решение суда по иску о поручительстве было, как и предсказывал адвокат, не в их пользу. Апелляцию они тоже проиграли. Чтобы погасить часть долга и избежать продажи с молотка по заниженной цене, они сами нашли покупателя и распродали почти все, что было нажито: мебель, технику, книги. Вырученные деньги ушли банку. Разницу — огромную, все еще неподъемную — суд постановил взыскивать с доходов Алексея в течение пяти лет. Каждый месяц с его зарплатной карты списывалась значительная сумма. Они переехали в маленькую съемную однушку на окраине, в доме сталинской постройки с протекающими трубами и скрипучими полами.
Их новая жизнь была жизнью на строгом бюджете. Каждая копейка была на счету. Наташа, уже с большим животом, до последнего ходила на работу, а потом ушла в декрет, который в их ситуации был не радостью, а новой статьей экономии. Алексей работал на износ, беря сверхурочные и любые подработки, какие мог найти. Он помолчал, осунулся, но в его движениях исчезла прежняя растерянность. Появилась какая-то молчаливая, упрямая твердость. Он научился говорить «нет» — коллегам, просившим в долг, навязчивым звонкам из микрофинансовых организаций, которые, видимо, купили их данные.
Их собственный иск к Максиму застрял в судебной трясине. Ответчик числился по последнему известному адресу родителей, повестки возвращались неврученными. Было возбуждено исполнительное производство, но приставы разводили руками: в розыске должник не значится, имущества на его имя не зарегистрировано, счетов нет. Он был тенью, призраком, который продолжал стоить им реальных денег каждый месяц.
Родители Алексея за этот год позвонили ему ровно два раза. Первый раз — после того, как Максим, видимо, пересказал им свой разговор с братом. Валентина Ивановна рыдала в трубку, обвиняла Алексея в том, что он «добивает родного человека уголовным делом». Второй раз звонил Николай Петрович, сухо и официально спросил, не передумали ли они «остановить этот беспредел». Алексей, не повышая голоса, ответил: «Мы платим за него по решению суда пять лет. Когда вы предложите помощь нам, а не ему, позвоните». Больше звонков не было.
Их собственная семья, то, что осталось, сжалось до размеров этой маленькой квартиры. Они почти не говорили о прошлом. Это было похоже на запретную зону, заминированное поле. Говорили о будущем. О том, как расставят кроватку в их единственной комнате. О том, какое имя выбрать — простое, сильное, не обремененное семейными историями. Они научились говорить без слов — взглядом, прикосновением руки к плечу, чашкой чая, поставленной перед другим в трудную минуту.
Их сблизила не только беда, но и титаническая работа по преодолению. Они были как альпинисты, связанные одной веревкой над пропастью. Любые неверные движения, попытки свалить вину, истерики могли стоить жизни им обоим, а теперь — и третьему. И они научились двигаться синхронно, чувствуя страховку друг друга.
Однажды вечером, когда Наташа, уже тяжело передвигаясь, раскладывала на столе купленные по скидке детские вещички, а Алексей что-то чинил на кухне, в их почтовый ящик упал конверт. Не официальный, с гербом, а простой, белый. На конверте — знакомый, корявый почерк свекрови.
Алексей принес его в комнату и положил на стол. Они оба смотрели на него, как на неразорвавшуюся гранату. Никто не торопился открывать.
— Открой, — наконец сказала Наташа, поглаживая живот. — Что бы там ни было, мы это уже пережили.
Он медленно вскрыл конверт. Внутри был один согнутый листок в клеточку, вырванный из блокнота. Текст был написан тем же почерком, неровно, с помарками.
«Сынок, Наташа. Пишет мама. Может, это письмо вы даже не станете читать. Не знаю. Папа после нового года в больнице лежал, сердце. Сейчас дома, слава Богу. Старость не радость. Я тут все думаю... может, зря мы так. Всех запутали. Максим наш... он совсем от рук отбился. Вчера приходил, денег просил, скандал закатил, когда мы отказали. Говорит, мы его не любим. А как любить-то, когда он... в общем. Сказал, что уезжает, работы там какой-то. Опять. Мы остались одни. Старые, больные. Иногда смотрю на ваше старое фото, где ты, Леша, маленький еще... и реву. Простите, если можете. Может, когда у Наташи родится... может, хоть внука увидим. Хотя и на это не рассчитываю. Будьте здоровы. Мама».
Алексей дочитал и передал листок Наташе. Она прочла, сложила письмо обратно и положила его на стол.
В комнате было тихо. С улицы доносился отдаленный гул трамвая. Внутри Наташи кто-то толкнулся ножкой. Она положила руку на живот.
— Ну что, — тихо спросил Алексей. Он смотрел не на нее, а в окно, в темноту. — Что мы будем делать?
Он спрашивал не о письме. Он спрашивал о чем-то гораздо большем. О прошлом, о вине, о возможности прощения, о том, как жить дальше — с этим грузом или как-то иначе.
Наташа долго молчала. Она думала о той женщине, которая предлагала продать ее машину. О том, как они стояли в той гостиной и чувствовали себя чужими. И она думала о этой же женщине, которая сейчас пишет «простите» и плачет над старым фото. И о том маленьком мальчике на той фотографии, который вырос и стал отцом ее ребенка.
— Я не знаю, — честно сказала она. — Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь зайти в тот дом и сесть за тот стол. Слишком много боли. Слишком много злости, которая еще не вся выгорела.
Она посмотрела на него.
— Но это твои родители. И это твое решение. Я не буду тебя останавливать. Если ты захочешь помочь им, навестить... мы как-нибудь выкрутимся. Но я... я не готова. Еще нет. Может, когда-нибудь. Не знаю.
Алексей кивнул. Он и не ожидал другого ответа. Он взял письмо, подошел к шкафу и положил его в коробку, где хранились другие важные бумаги — судебные решения, исполнительные листы, справки из банка. Письмо легло поверх этого архива их боли. Не отменяя его, а просто становясь еще одним слоем их сложной, израненной истории.
Он вернулся, сел рядом с ней на диван и осторожно обнял, положив руку ей на живот.
— Я никуда не пойду, — тихо сказал он. — Сейчас. Может, когда-нибудь... позже. Но сейчас моя семья — здесь. И ей нужны все мои силы. Все мои деньги, — он попытался улыбнуться, но получилось грустно. — И все мое время.
Они сидели так в тишине, прислушиваясь к мерным, сильным толчкам новой жизни внутри нее. За окном горели огни чужого, большого города, в котором у них не было теперь своего угла, но было что-то более важное — хрупкий, выстраданный мир, который помещался в стенах этой старой съемной квартиры.
Война не закончилась. Они все еще платили по счетам, все еще числились в проигравших по всем статьям. Но они выстояли. Они не развалились под давлением. Они нашли в себе силы не превратиться в таких же, как те, кто их предал. И теперь у них было будущее. Не то, о котором они мечтали, не идеальное, не легкое. Но свое. И они будут строить его медленно, кирпичик за кирпичиком, долг за долгом, день за днем. Начиная с этого тихого вечера, с этого дивана, с этих трех сердец, бьющихся в унисон — двух уставших и одного, полного безраздельной, чистой надежды.