— Отдай сюда ключи! Больше ты сюда не войдёшь! Я не нанималась терпеть твои визиты в семь утра в выходной, когда мы спим! У тебя совести вообще нет?! — орала невестка, вырывая связку ключей из рук свекрови, которая стояла посреди спальни монументально, как памятник человеческой бестактности.
Елена тряслась. Её била крупная, неконтролируемая дрожь, от которой зуб на зуб не попадал, и дело было вовсе не в утренней прохладе, ворвавшейся в комнату вместе с этой грузной женщиной. Дело было в унижении. Минуту назад Лена спала, уютно свернувшись калачиком под теплым пуховым одеялом, прижимаясь спиной к горячему боку мужа. Суббота. Единственный день, когда можно было не вздрагивать от звонка будильника, а просто провалиться в тягучую, сладкую дрему до полудня. И вдруг — лязг замка входной двери, который сквозь сон показался выстрелом, торопливые тяжелые шаги по коридору, скрип двери спальни и резкий, безжалостный рывок.
Надежда Петровна не просто вошла. Она вторглась, как оккупационная армия. Она сдернула одеяло одним мощным, отработанным движением, словно фокусник, обнажая не стол с кроликом, а абсолютно голых, беззащитных в своей наготе людей.
— Мать честная, срам-то какой, — вместо приветствия выдала свекровь, брезгливо поджимая губы, накрашенные морковной помадой. — Время восьмой час, солнце встало, а они лежат, преют. Вонь-то какая спертая, хоть бы форточку открыли. Тьфу.
Лена взвизгнула. Это был инстинктивный, животный звук человека, которого застали врасплох. Она подскочила на матрасе, пытаясь прикрыться руками, но одеяло валялось на полу, у ног Надежды Петровны, обутой в грязные уличные сапоги. Свекровь стояла прямо на пушистом прикроватном коврике, и с протекторов её обуви на белый ворс стекала серая каша из талого снега и песка.
— Выйдите! — заорала Лена, шаря рукой по полу в поисках халата. — Вы что творите?!
— Не ори на мать, — спокойно отрезала Надежда Петровна, расстегивая пуговицы своего необъятного драпового пальто. От неё пахло холодной улицей, сыростью и тяжелыми, сладковатыми духами «Красная Москва», которые моментально заполнили собой всё пространство спальни, вытесняя запах сна и интима. — Я не смотреть на твои прелести пришла, больно надо. Я проверить, как вы тут хозяйство ведете. А то Витенька звонил, голос уставший, думаю, небось, эта опять его голодом морит да в грязи держит.
Лена наконец нащупала шелковый халат, скользнула в него, путаясь в рукавах, и, даже не завязав пояс, бросилась к свекрови. Адреналин ударил в голову, выжигая остатки стыда. Сейчас перед ней была не родственница, не мать мужа, а враг. Наглый, уверенный в своей правоте враг, нарушивший границы её дома.
Она вцепилась в руку свекрови, в которой та всё ещё сжимала дубликат ключей — тот самый комплект, который Виктор дал ей «на всякий пожарный случай» полгода назад.
— Отдайте! — прошипела Лена, дергая руку на себя.
Надежда Петровна стояла крепко, широко расставив ноги. Она была женщиной деревенской закалки, с руками, привыкшими таскать ведра с водой, и сдвинуть её с места было так же просто, как сдвинуть груженый шкаф. Она лишь удивленно вскинула выщипанные брови, глядя на невестку как на назойливую моську.
— Ты чего кидаешься, психованная? — гаркнула она, сжимая кулак с ключами так, что побелели костяшки. — Это квартира моего сына! Я имею полное право приходить сюда, когда посчитаю нужным! Может, у вас тут притон? Может, ты тут наркотики варишь? Посмотри на себя — волосы дыбом, глаза бешеные, худая, как вобла. Точно наркоманка.
— Это наша квартира! — Лена вцепилась второй рукой в запястье свекрови, пытаясь разжать её пальцы. Металл ключей врезался в ладонь Надежды Петровны, но та даже не поморщилась. — Мы ипотеку платим! Вашего здесь нет ничего, даже гвоздя! Вон отсюда!
Виктор на кровати зашевелился. Он сел, щурясь от утреннего света, и подтянул колени к груди, пытаясь прикрыться подушкой. Его лицо выражало смесь детской растерянности и глухого раздражения, но раздражения не на мать, а на ситуацию в целом, которая требовала от него каких-то действий.
— Мам? — прохрипел он со сна. — Ты чего так рано? Случилось что?
— Случилось! — рявкнула Надежда Петровна, не отпуская ключи и продолжая бороться с невесткой, словно это было не перетягивание каната, а воспитательный процесс. — Жена твоя случилась! Ты погляди, Витя, она ж на меня с кулаками лезет! Я вошла, смотрю — пылища клубами, дышать нечем, шторы задернуты, как в склепе. Думаю, дай проветрю, людей разбужу, субботник устроим. А она мне — «вон»! Это благодарность за то, что я вам картошки ведро приперла? Вон, в коридоре стоит!
Лена, воспользовавшись тем, что свекровь отвлеклась на сына, с силой крутанула её кисть. Раздался хруст суставов, Надежда Петровна ойкнула, и хватка на долю секунды ослабла. Этого хватило. Лена вырвала связку, царапнув себе ладонь, и отскочила назад, к окну, тяжело дыша.
— Картошки? — задохнулась она, сжимая ключи так, что металл вонзился в кожу. — Вы вломились в семь утра ради картошки? Вы нормальная вообще? Мы голые спим!
— А чего вам скрывать? — фыркнула свекровь, поправляя сбившийся берет. — Муж и жена — одна сатана. А передо мной чего стыдиться? Я Витьку еще вот таким помню, когда он в штаны дул. А у тебя там смотреть не на что, доска два соска. Ты лучше скажи, почему у тебя на тумбочке кружка с вечера стоит грязная? Тараканов разводишь?
Надежда Петровна демонстративно ткнула толстым пальцем в сторону прикроватного столика Елены, где действительно стояла чашка с недопитым чаем. Свекровь вела себя так, будто ничего экстраординарного не произошло. Ну подумаешь, разбудила. Ну подумаешь, увидела голыми. Главное — кружка грязная. Это в её системе координат было преступлением куда более тяжким, чем нарушение неприкосновенности жилища.
Виктор наконец нашел трусы под кроватью и начал поспешно натягивать их под прикрытием подушки, стараясь не встречаться глазами с женой.
— Лена, ну не кричи ты так, соседей разбудишь, — промямлил он. — Мама просто... ну, она старой закалки человек. Беспокоится.
Лена посмотрела на мужа. В её взгляде было столько холода, что, казалось, температура в комнате упала еще на пару градусов.
— Беспокоится? — тихо переспросила она. — Витя, она стоит в уличных сапогах на нашем ковре. Она видела меня голой. Она имеет ключи, которые ты ей дал тайком от меня. И ты говоришь — не кричи?
— Ой, не начинай драму, артистка погорелого театра, — перебила её Надежда Петровна, хозяйским шагом направляясь к двери спальни. — Пойду на кухню, погляжу, что у вас там в холодильнике делается. А то Витя худой, как глист, небось, одними пельменями кормишь магазинными.
Она развернулась своей широкой спиной, обтянутой серым драпом, и двинулась прочь из спальни, оставляя за собой грязные следы на паркете. Для неё инцидент был исчерпан. Ключи забрали — неприятно, но не смертельно. Главная цель была впереди — ревизия территории.
Лена стояла у окна, сжимая в руке отвоеванную связку. Её грудь ходила ходуном. Внутри неё, где-то в районе солнечного сплетения, завязывался тугой, горячий узел ярости. Она поняла, что это не просто визит. Это война. И пленных в этот раз брать никто не будет.
Лена выскочила в коридор, едва не поскользнувшись на грязной луже, натекшей с сапог свекрови. Холодный ламинат обжигал босые ступни, но она этого не замечала. Из кухни уже доносился характерный звук открываемой дверцы холодильника и звон переставляемых кастрюль. Этот звук — звук хозяйничанья постороннего человека на её личной территории — ударил по нервам сильнее, чем пощечина.
Надежда Петровна стояла перед распахнутым холодильником, склонившись внутрь так глубоко, что виднелась только её необъятная корма в сером драповом пальто. Она бесцеремонно перебирала продукты, словно инспектор санэпидемстанции в привокзальном буфете.
— Вы что делаете? Закройте немедленно! — закричала Лена, подбегая к свекрови и хватаясь за ручку дверцы. — Убирайтесь из моего дома! Сейчас же!
Надежда Петровна медленно выпрямилась, держа в одной руке пачку обезжиренного творога, а в другой — контейнер с остатками вчерашнего рагу. Она повернулась к невестке с выражением брезгливой жалости на широком лице.
— И вот этим ты кормишь мужика? — спросила она, потрясая творогом перед носом Лены. — Трава да вода? Неудивительно, что у Витеньки круги под глазами черные. Мужику мясо нужно, наваристый борщ, котлеты, а не эта размазня. У тебя в холодильнике мышь повесилась, аж эхо гуляет. Стыдоба!
— Не ваше дело! — Лена попыталась выхватить творог, но свекровь ловко отвела руку, словно играла с нашкодившим ребенком. — Положите на место! Я не просила вас приходить с ревизией! Вы не у себя в деревне!
В дверном проеме кухни появился Виктор. Он успел натянуть тренировочные штаны и старую футболку, но вид у него был помятый и виноватый. Он переминался с ноги на ногу, не решаясь войти в зону боевых действий. Лена резко обернулась к нему, ища защиты, ища хоть слово поддержки.
— Витя! — её голос сорвался на визг. — Скажи ей! Скажи, чтобы она ушла! Она лазит по нашему холодильнику! Она пришла в семь утра без спроса! Витя, сделай что-нибудь!
Виктор поморщился, словно от зубной боли, и провел ладонью по лицу. Он посмотрел на мать, которая возвышалась посреди кухни как монумент правосудию, потом на трясущуюся от ярости жену, и его плечи опустились еще ниже.
— Лен, ну не начинай, а? — прогундосил он. — Мама просто приехала проведать. Ну, рано, да. Ну, без звонка. Но она же не чужой человек. Она добра желает. Мам, ну правда, положи ты этот творог, чего ты завелась?
Надежда Петровна победоносно хмыкнула и швырнула пачку творога обратно на полку, да так, что та ударилась о заднюю стенку.
— Добра я желаю, сынок, только добра, — запричитала она, мгновенно меняя тон с прокурорского на елейно-страдальческий. — Я ж сердце чую, неспокойно мне. Всю ночь ворочалась, дай, думаю, поеду, проведаю деточек, гостинцев отвезу. А тут — встречают как врага народа! Невестка голая скачет, орет, ключи из рук вырывает, чуть пальцы матери не переломала. А ты, Витя, стоишь и смотришь, как мать родную из дома гонят?
Лена замерла. Слова мужа прозвучали как приговор. «Не чужой человек». «Добра желает». В этот момент она отчетливо увидела, как невидимая нить, связывающая их брак, натянулась и с сухим треском лопнула. Он не собирался её защищать. Для него вторжение матери было досадным недоразумением, а не катастрофой.
— Ты считаешь это нормальным? — тихо спросила Лена, глядя мужу прямо в глаза. — То, что она в сапогах ходит по квартире? То, что она нас с кровати сдернула? Ты сейчас серьезно защищаешь её?
Виктор отвел взгляд и начал ковырять ногтем заусенец.
— Лен, ну зачем утрировать? Ну, зашла. Ну, характер у неё такой, простой. Она же мать. Не выгонять же мне её на улицу, — пробормотал он. — Давай чай попьем, успокоимся. Мама картошки привезла...
— Картошки... — повторила Лена, чувствуя, как внутри разливается холодная пустота, вытесняя истерику.
Надежда Петровна, почувствовав, что сын на её стороне, окончательно осмелела. Она подошла к плите и провела толстым пальцем по варочной панели. На пальце остался жирный след от вчерашней жарки.
— О господи, — театрально вздохнула она, демонстрируя палец Виктору. — Витя, ты посмотри! Слой жира в палец толщиной! Тут же тараканы скоро пешком ходить будут! Эх, сынок, сынок... Говорила я тебе, не бери городскую белоручку. Ни сготовить, ни убрать, только спать до обеда да орать горазда. В свинарнике живешь, Витенька. Как есть в свинарнике.
Свекровь вытерла жирный палец о висящее рядом кухонное полотенце Лены — белоснежное, с вышивкой, которое Лена берегла для красоты. На ткани осталась грязная бурая полоса.
— Ты что делаешь, старая ведьма? — выдохнула Лена. Это вырвалось само собой. Тормоза отказали.
В кухне повисла звенящая пауза. Виктор испуганно округлил глаза. Надежда Петровна побагровела, её щеки налились дурной кровью, а губы затряслись.
— Как ты меня назвала? — прошипела она, наступая на Лену грудью, как ледокол. — Витя, ты слышал?! Она мать твою ведьмой обозвала! В моем доме! При мне!
— Это не твой дом! — заорала Лена, и этот крик пошел уже из самой диафрагмы. — Это мой дом! Я плачу за него! Я здесь убираю! Я здесь живу! А ты — гостья, которую никто не звал! Виктор, либо ты сейчас выводишь её отсюда, либо я за себя не ручаюсь!
Виктор вжался в косяк. Он выглядел жалким. Он был похож на нашкодившего щенка, который не знает, к кому бежать — к строгой хозяйке или к злой собаке.
— Лена, извинись перед мамой, — выдавил он из себя, глядя в пол. — Ты перегибаешь палку. Нельзя так со старшими.
— Извиниться? — Лена рассмеялась, и этот смех был страшным, лающим. — Перед ней? За то, что она меня унизила? За то, что она испортила мне выходной? За то, что она вытирает руки о мои вещи?
— Я тебя сейчас научу уважению, дрянь такая! — взревела Надежда Петровна.
Она сделала шаг вперед и замахнулась, явно намереваясь отвесить невестке оплеуху, как делала это в детстве с сыном. Это стало последней каплей. Лена увидела занесенную над собой тяжелую руку, увидела испуганное, но безучастное лицо мужа, увидела грязный след на полу и поняла: разговоры кончились. Дипломатия умерла. Осталась только голая, первобытная сила.
Она перехватила руку свекрови в полете. Пальцы Лены, тонкие, но крепкие от занятий фитнесом, сомкнулись на толстом запястье Надежды Петровны.
— Руки убрала, — процедила Лена сквозь зубы. В её глазах больше не было страха, только ледяная решимость убийцы. — Я сказала — вон.
— Пусти! — взвизгнула свекровь, пытаясь вырваться, но Лена держала крепко. — Витя! Она меня бьет!
— Никто тебя не бьет, — тихо сказала Лена. — Но сейчас ты отсюда вылетишь. Сама или с помощью. Выбирай.
Виктор сделал робкий шаг вперед.
— Девочки, не надо драться, — пролепетал он.
— Заткнись, — не оборачиваясь, бросила ему Лена. — Твое мнение больше никого не интересует. Ты свой выбор сделал.
Она резко дернула свекровь на себя, заставляя ту потерять равновесие, и второй рукой ухватила её за воротник драпового пальто. Ткань затрещала. Тяжелый запах «Красной Москвы» ударил в нос с новой силой, смешиваясь с запахом пота испуганной пожилой женщины. Но Лене было все равно. Она видела перед собой не человека, а мешок с мусором, который нужно вынести на помойку. Прямо сейчас.
— Пусти! Ты что, белены объелась?! — взвизгнула Надежда Петровна, когда Лена с силой, на которую сама от себя не рассчитывала, рванула её за шиворот пальто.
Тяжелая драповая ткань натянулась, затрещала по швам, врезаясь свекрови в подмышки и горло. Лена не слушала. В ней включился какой-то древний, механический режим берсерка, где не было места сомнениям или жалости. Была только цель — очистить территорию. Она уперлась босыми ногами в скользкий ламинат, перенесла вес тела назад и потащила массивную женщину из кухни в коридор, как мешок с гнилой картошкой.
Надежда Петровна, ошалев от такого напора, первые секунды лишь беспомощно перебирала ногами, пытаясь сохранить равновесие. Её сапоги с грохотом волочились по полу, оставляя черные полосы. Но шок быстро прошел, сменившись яростным сопротивлением. Она была женщиной крупной, тяжелой, и, поняв, что её действительно выкидывают, включила всю свою массу.
— Витя! — заорала она дурным голосом, хватаясь свободной рукой за дверной косяк. — Витя, она меня убивает! Убери эту сумасшедшую! Она мне руку сломает!
Костяшки её пальцев побелели, вцепившись в дерево. Лена дернула ещё раз — резко, всем корпусом. Свекровь охнула, её пальцы соскользнули, оставив на обоях глубокие борозды от ногтей, и туша снова пришла в движение.
— Лена! Ты что творишь?! Остановись немедленно! — Виктор наконец вышел из ступора. Он подскочил к ним в узком коридоре, пытаясь вклиниться между разъяренной женой и упирающейся матерью.
Он схватил Лену за плечо, пытаясь разжать её пальцы на воротнике матери. Его прикосновение было липким, паническим и слабым.
— Отпусти её! Ты в своем уме? Это же мама! Ты ей больно делаешь! — кричал он прямо в ухо Лене.
Лена остановилась на секунду. Не для того, чтобы послушаться, а чтобы перегруппироваться. Она повернула голову и посмотрела на мужа. В её глазах не было ни слез, ни мольбы. Там была ледяная, мертвая пустота.
— Убери. От меня. Руки, — раздельно произнесла она. Голос звучал низко, чуждо, словно из колодца.
— Лена, прекрати истерику! — Виктор, осмелев от её остановки, дернул её за руку сильнее. — Ты ведешь себя как животное! Посмотри на себя!
Это стало ошибкой. Лена разжала хватку на воротнике свекрови ровно настолько, чтобы освободить правую руку. И со всего размаху, вложив в это движение всё презрение, скопившееся за последние полчаса, толкнула мужа в грудь.
Виктор не ожидал удара. Он отлетел назад, споткнулся о брошенную сумку с инструментами и с глухим стуком ударился спиной о вешалку. Сверху на него посыпались куртки и шапки.
— Не смей меня трогать, — прошипела Лена. — Ты потерял право голоса в тот момент, когда позволил этой бабе унижать меня в моем доме. Стой там и не отсвечивай, если не хочешь полететь следом.
Надежда Петровна, воспользовавшись заминкой, попыталась пойти в контратаку. Она замахнулась тяжелой сумкой, висевшей у неё на локте, метя Лене в голову.
— Ах ты, тварь! Проститутка подзаборная! — ревела она, брызгая слюной. — Я тебя в порошок сотру! Я на тебя заявление напишу! Ты моего сына приворожила, а теперь из дома гонишь?!
Лена увернулась от удара сумкой — та лишь скользнула по плечу — и снова вцепилась в пальто свекрови, на этот раз обеими руками. Теперь это была не просто борьба, это была драка. Грязная, уродливая бытовая драка без правил.
— Рот закрыла! — рявкнула Лена, перекрывая визг свекрови.
Она развернула Надежду Петровну спиной к входной двери и погнала её вперед, наваливаясь всем весом. Свекровь упиралась ногами, цеплялась за стены, сшибая картины и фотографии в рамках. Стекло одной из рамок с треском лопнуло, осыпавшись на пол, но никто не обратил на это внимания.
— Бесплодная! — орала Надежда Петровна, пока её тащили к выходу. Лицо её побагровело, берет съехал набок, открывая жидкие седые волосы. — Пустоцвет! Поэтому ты и бесишься! Потому что баба ты никчемная! Ни родить, ни мужа ублажить! Только и знаешь, что деньги сосать!
Эти слова должны были ранить, но Лене было все равно. Она чувствовала себя асфальтоукладчиком. Она не чувствовала боли от того, что свекровь наступила ей каблуком на голую ногу, содрав кожу до крови. Она не чувствовала холода от распахнутого халата. Она чувствовала только одно: нужно вынести мусор.
Они достигли "финишной прямой" у входной двери. Здесь стало теснее. Надежда Петровна растопырила руки и ноги, превратившись в гигантскую морскую звезду, застрявшую в проходе.
— Не пойду! — выла она. — Не имеешь права! Витя! Витя, помоги матери! Она меня убивает!
Виктор, выпутавшийся из груды курток, стоял в трех метрах от них. Он был бледен, губы тряслись. Он смотрел на жену, которая с перекошенным от напряжения лицом выталкивала его мать, и в его взгляде был животный ужас. Он не узнавал эту женщину. Он привык видеть Лену мягкой, уступчивой, удобной. А сейчас перед ним была фурия, способная голыми руками разорвать глотку.
— Мам, ну выйди ты... — жалобно пропищал он. — Выйди, пожалуйста, а то хуже будет...
— Предатель! — плюнула в его сторону мать, но в этот момент Лена сделала последний рывок.
Она ударила коленом под зад свекрови — грубо, подло, но эффективно. Ноги Надежды Петровны подогнулись, и она, потеряв опору, вывалилась в тамбур, едва не пропахав носом бетонный пол.
Лена стояла в дверном проеме, тяжело дыша. Её грудь вздымалась, волосы спутались, на шее горели красные пятна. Она схватила сумку свекрови, которая упала в коридоре во время борьбы, и с силой швырнула её вслед хозяйке. Сумка ударилась о стену подъезда и раскрылась, рассыпав по грязному полу помады, ключи и какие-то чеки.
— Вон, — выдохнула Лена.
Надежда Петровна, кряхтя и охая, поднималась с колен. Её пальто было расстегнуто, колготки на одной ноге поехали. Она посмотрела на невестку взглядом, полным чистой, незамутненной ненависти.
— Будь ты проклята, — прошипела она, собирая вещи дрожащими руками. — Ноги моей здесь больше не будет. Но ты ещё приползешь. Ты сдохнешь в одиночестве, слышишь? Витя тебя бросит! Кому ты нужна такая, бешеная?!
Лена даже не моргнула. Она медленно повернула голову вглубь квартиры, туда, где в полумраке коридора, прижавшись к стене, стоял её муж.
— Десять минут, — сказала она ровным, металлическим голосом, в котором не было ни капли истерики. — Время пошло.
— Витя, ты оглох? Я сказала — десять минут. Если через десять минут ты и твоё барахло не исчезнете, я вышвырну всё это с балкона. И тебя следом, — голос Лены был сухим и шершавым, как наждачная бумага. В нём не осталось ни децибела той истерики, что бушевала минуту назад. Только холодный расчет.
Виктор стоял, прислонившись спиной к стене, и хлопал глазами. Он выглядел как человек, который попал под поезд, но почему-то остался жив и теперь пытается понять, на какой станции он находится. Его мозг отказывался принимать реальность. Мама за дверью, жена превратилась в монстра, а привычный мир рухнул за полчаса.
— Лен, ты сейчас серьезно? — он попытался улыбнуться, но вышла жалкая гримаса. — Ну перебесилась и хватит. Это же мама. Ну, погорячились все. Давай я сейчас выйду, успокою её, она поедет домой, а мы...
Лена не дослушала. Она молча развернулась и пошла в спальню. Её шаги были твердыми, пятки впечатывались в ламинат с глухим стуком. Виктор, почуяв неладное, засеменил следом, путаясь в штанинах своих растянутых треников.
— Лен, ты чего удумала? — заныл он, входя в комнату.
Лена уже распахнула створки шкафа-купе. Она не искала чемодан. Чемодан — это слишком долго, слишком цивилизованно. Чемодан подразумевает путешествие, а здесь происходила эвакуация. Она сгребла в охапку висящие на плечиках рубашки Виктора — вместе с вешалками, не разбирая, где офисные, а где дачные.
— Эй! Ты что творишь?! Это же «Хендерсон», они помнутся! — взвизгнул Виктор, бросаясь к ней.
Лена резко развернулась и швырнула ворох одежды прямо ему в лицо. Пластиковые вешалки больно ударили его по носу и щекам, рубашки опутали голову, как сеть.
— Забирай! — рявкнула она. — Это твоё. Мне чужого не надо.
Пока Виктор барахтался в рукавах, пытаясь освободиться, Лена уже выдвинула ящики с его бельем. Трусы, носки, футболки — всё это полетело на пол, образуя пеструю, жалкую кучу. Она работала как робот-уборщик на максимальной мощности: захват, бросок, захват, бросок. Никаких сантиментов. Та футболка, которую она подарила ему на годовщину? В кучу. Свитер, который связала ему мама? Туда же.
— Прекрати! Ты ненормальная! — заорал Виктор, наконец скинув с себя рубашки. Лицо его пошло красными пятнами. — Это моя квартира тоже! Я здесь прописан! Ты не имеешь права!
Лена остановилась. Она медленно повернула к нему голову. Взгляд её был пуст и страшен, как дуло пистолета.
— Твоя квартира? — переспросила она тихо, но так, что у Виктора похолодело внутри. — Ты забыл, на чьи деньги был первый взнос? Ты забыл, на кого оформлена ипотека и кто её платит, пока ты полгода «ищешь себя»? Твоего здесь — только этот хлам и мамины банки с огурцами. Вон отсюда!
Она схватила его джинсы, валявшиеся на стуле, и швырнула их в сторону коридора. Пряжка ремня со звоном ударилась о дверной косяк, оставив вмятину.
— Собирай манатки и вали к маме! Она же так хотела о тебе позаботиться! Вот пусть и кормит тебя своими жирными котлетами, пусть стирает тебе трусы и проверяет уши перед сном! Вы же идеальная пара!
Виктор задохнулся от возмущения.
— Да как у тебя язык поворачивается... — начал он, сжимая кулаки.
— Быстро! — заорала Лена так, что задрожали стекла в серванте. — Пять минут осталось!
Она подскочила к кровати, схватила его подушку и с силой запустила её в мужа. Следом полетел его ноутбук. Виктор едва успел поймать гаджет в воздухе, прижимая его к груди как младенца.
— Ты больная... Ты реально больная... — бормотал он, пятясь в коридор. Страх за технику пересилил желание спорить. Он понял: она не остановится. Она сейчас разобьет всё, что ему дорого, и даже не поморщится.
Лена шла на него, как танк. Она выгребала всё, что попадалось под руку, и толкала мужа к выходу. В коридоре уже образовалась баррикада из его вещей. Куртка, ботинки, сумка со спортзала, коробка с проводами — всё валялось вперемешку, создавая картину полного хаоса.
За входной дверью было тихо, но Лена знала, что Надежда Петровна там. Стоит, прижав ухо к металлу, и греет свою ненависть. Ждет.
— Одевайся, — скомандовала Лена, пиная к ногам мужа его ботинки. — Или пойдешь босиком, как твоя мамаша. Мне плевать.
Виктор, трясущимися руками, попытался влезть в ботинки, не развязывая шнурков. Он пыхтел, сопел, бросал на жену взгляды, полные обиды и непонимания. Он всё ещё ждал, что она сейчас опомнится, заплачет, бросится ему на шею просить прощения. Но Лена стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на таймер в своей голове.
— Лен, давай поговорим спокойно, — предпринял он последнюю жалкую попытку, стоя в одном ботинке и прижимая к себе ноутбук и охапку мятых рубашек. — Ну куда я пойду? У меня даже зубной щетки нет.
— Купишь, — отрезала она. — У мамы пенсия хорошая, спонсирует. Вон.
Она подошла к входной двери и резко распахнула её.
На лестничной клетке, сидя на своей растерзанной сумке, действительно сидела Надежда Петровна. Вид у неё был потрепанный: пальто распахнуто, колготки порваны, но взгляд горел торжеством мученицы. Увидев сына с вещами в руках, она всплеснула руками.
— Витенька! Сыночек! — заголосила она на весь подъезд, и эхо разнесло её голос по этажам. — Выгнала! Змея подколодная, выгнала мужа родного! Я же говорила тебе, сынок, я же предупреждала! Она тебя не достойна!
Лена не стала слушать этот концерт. Она начала выпинывать вещи мужа на грязный бетон площадки. Свитера, джинсы, кроссовки летели прямо под ноги свекрови, смешиваясь с пылью и окурками.
— Забирайте! — крикнула Лена, швыряя последнюю партию — куртку Виктора. — Это ваш приз! Вы победили! Забирайте свое сокровище и валите в ад!
Виктор, спотыкаясь, вывалился на лестничную площадку. Он едва удержал равновесие, чуть не наступив на мать. Он выглядел смешно и жалко: в трениках, в одном ботинке, с ноутбуком под мышкой и ворохом тряпья в руках.
— Лена! — крикнул он, оборачиваясь. — Ты пожалеешь! Ты приползешь ко мне! Ты никому не нужна будешь с таким характером!
— Пошел вон, маменькин сынок, — спокойно ответила Лена.
Она посмотрела на них в последний раз. На грузную, красную от злости свекровь, которая уже начала причитать и отряхивать сыночку коленки. На мужа, который стоял с открытым ртом, не в силах осознать, что его комфортная жизнь закончилась ровно в тот момент, когда он решил отмолчаться.
Картина была омерзительной и прекрасной одновременно. Это был конец. Гнойник вскрылся.
Лена поймала взгляд свекрови. Та набрала воздух в грудь, чтобы выплюнуть очередное проклятие, но Лена её опередила. Она просто шагнула назад, в свою квартиру. В свою тишину. В свою свободу.
Дверь захлопнулась с тяжелым, плотным звуком, отрезая вопли снаружи. Лена провернула замок на два оборота. Щелк. Щелк.
Потом накинула цепочку. И только после этого выдохнула. Она прислонилась лбом к холодному металлу двери и закрыла глаза. Руки всё ещё дрожали от напряжения, мышцы ныли, как после марафона, а на ноге засыхала кровь от царапины. Но внутри было удивительно пусто и чисто. Как в квартире после генеральной уборки, когда весь хлам наконец-то вынесли на помойку.
Она медленно сползла по двери на пол, сидя в пустом коридоре среди разбросанных остатков чужих вещей, которые не успела выкинуть. Взгляд упал на грязный след от сапога на ламинате.
«Надо помыть пол», — подумала Лена. И впервые за это утро улыбнулась…