— А этот кусок мяса, я смотрю, даже не прожарен как следует. Кровь на тарелке — это прямой путь к гельминтам, Жанна. Или ты решила, что раз уж дома не готовишь, то и здесь можно травить организм чем попало?
Жанна замерла с вилкой у рта. Этот голос она узнала бы даже в шуме взлетающего истребителя, не то что в гуле обеденного зала бизнес-центра. Она медленно подняла глаза. Перед ней, загораживая проход и нависая темной тучей над её маленьким столиком у окна, стояла Вероника Евгеньевна. Свекровь выглядела как всегда безупречно и угрожающе: серое кашемировое пальто, идеально уложенные волосы, на лице — выражение брезгливой жалости, с которым обычно смотрят на раздавленное насекомое.
— Добрый день, Вероника Евгеньевна, — Жанна аккуратно положила вилку на край тарелки. Аппетит исчез мгновенно, словно его выдуло сквозняком. — Не знала, что вы бываете в этом районе. Я сейчас на обеденном перерыве, у меня всего тридцать минут.
— Я прекрасно знаю, где ты работаешь и во сколько у тебя перерыв. У меня, в отличие от тебя, график гибкий, и я умею планировать своё время, — свекровь без приглашения отодвинула стул напротив и села.
Она делала это с такой хозяйской уверенностью, будто кофейня принадлежала ей лично. Вероника Евгеньевна небрежно стянула кожаные перчатки, палец за пальцем, и положила их рядом с тарелкой Жанны, едва не задев край недоеденного стейка. От неё пахло дорогими, тяжелыми духами, которые мгновенно перебили аромат кофе и еды. Это был запах холодного металла и старой пудры.
— Вы что-то хотели? — спросила Жанна, чувствуя, как внутри начинает закипать глухое раздражение. Это было её время. Её законные полчаса тишины между отчетами и звонками клиентов. И теперь в это убежище нагло вторглись.
— Хотела посмотреть, чем питается женщина, которая кормит моего сына полуфабрикатами, — Вероника Евгеньевна обвела взглядом стол, задержавшись на чашке с кофе и тарелке. — Знаешь, Жанна, я вчера заезжала к вам, пока вы были на работе. У меня есть свои ключи, если ты забыла. Открыла холодильник... И мне стало дурно.
Она сделала паузу, ожидая реакции, но Жанна молчала, глядя на неё в упор. Свекровь недовольно цокнула языком и продолжила, чуть повысив голос, чтобы её слышали за соседним столиком, где сидели двое мужчин в костюмах.
— Пустота. Повесившаяся мышь. Два засохших куска сыра и банка каких-то маринованных огурцов. Ах да, и в морозилке пельмени. Магазинные. Ты вообще понимаешь, что ты делаешь с желудком Дениса? У него с детства гастрит, ему нужно диетическое, паровое, домашнее питание. А ты пихаешь в него химию.
— Денис взрослый мужчина, Вероника Евгеньевна, — спокойно ответила Жанна, хотя пальцы её сжались в кулак под столом. — Если он захочет паровых котлет, он в состоянии купить фарш и попросить меня их приготовить. Или сделать это сам. Мы оба работаем до восьми вечера.
— «Оба работаем», — передразнила свекровь, кривя губы, накрашенные темно-бордовой помадой. — Вот в этом и корень всех бед. Ты слишком увлечена своей... карьерой. Если перекладывание бумажек в офисе можно так назвать. Ты женщина, Жанна. Твоя главная работа — это дом и муж. А ты выглядишь...
Вероника Евгеньевна подалась вперед, бесцеремонно рассматривая лицо невестки, словно дерматолог на осмотре.
— ...Ты выглядишь ужасно. Мешки под глазами, кожа серая. Макияж наспех. Неудивительно, что Денис в последнее время задерживается на работе. Домой идти не хочется, когда там встречает уставшая, вечно недовольная жена, у которой в голове только дебет с кредитом, а на ужин — размороженное тесто с мясом сомнительного происхождения.
Жанна почувствовала, как краска приливает к щекам. Не от стыда, а от злости. Вокруг звенели приборы, люди смеялись, обсуждали дела, официанты разносили подносы, но для неё мир сузился до этого столика и женщины напротив, которая излучала токсичность, как радиоактивный элемент.
— Вероника Евгеньевна, давайте не будем устраивать сцен. Я не просила вас проверять мой холодильник. И тем более не просила оценивать мою внешность. Если Дениса что-то не устраивает, он скажет мне сам.
— Он не скажет! — резко оборвала её свекровь, и в её голосе прорезались визгливые нотки. — Он слишком воспитанный. Я воспитала его джентльменом. Он будет терпеть, будет молчать, будет глотать твои пельмени и улыбаться, потому что он благородный. Но я мать. Я вижу, как он страдает. Я вижу, как он осунулся. У него рубашки не отглажены! Я видела его на прошлой неделе — воротничок мятый! Это позор, Жанна. Позор для жены.
Она говорила всё громче. Люди за соседними столиками начали оборачиваться. Кто-то перестал жевать, прислушиваясь к разгорающемуся скандалу. Веронике Евгеньевне, казалось, это только придавало сил. Она расправила плечи, чувствуя себя актрисой на сцене, читающей обличительный монолог.
— Вы специально пришли сюда, чтобы обсудить воротнички? — Жанна откинулась на спинку стула. Еда остыла окончательно и выглядела теперь так же неаппетитно, как и весь этот разговор. — Вы могли позвонить.
— По телефону ты бросаешь трубки, ссылаясь на занятость. А здесь тебе некуда бежать, — злорадно усмехнулась свекровь. — Я пришла, чтобы открыть тебе глаза, милочка. Ты живешь в иллюзии, что всё нормально. Но это не так. Ты думаешь, что если приносишь в дом зарплату, то этого достаточно? Мужчине не нужны твои копейки. Ему нужен уют. Ему нужна забота. Ему нужно восхищение. А ты? Ты приходишь и падаешь на диван.
Вероника Евгеньевна брезгливо отодвинула салфетницу, словно та мешала ей донести мысль, и её взгляд стал колючим, пронизывающим.
— Знаешь, что мне сказала соседка вчера? Она видела, как ты выносила мусор. В спортивных штанах. В растянутой майке. На людях! Ты позоришь не только себя, ты позоришь фамилию моего сына. Как он должен себя чувствовать, зная, что его жена выглядит как оборванка?
— Я была дома. И вышла к мусоропроводу, — Жанна попыталась сохранить остатки логики в этом абсурде. — Вероника Евгеньевна, это уже перебор. Моя одежда — это моё дело.
— Твоё дело закончилось, когда ты надела кольцо на палец! — отрезала свекровь, ударив ладонью по столу. Звук получился хлестким, неприятным. — Теперь ты — лицо семьи. И это лицо, уж прости, выглядит весьма непрезентабельно. Я не позволю тебе тянуть Дениса на дно. Я вложила в него слишком много сил, денег и души, чтобы какая-то... офисная мышь превратила его жизнь в бытовое болото.
Жанна посмотрела на часы. Прошло всего пять минут, а казалось — вечность. Она поняла, что спокойно доесть ей не дадут. Вероника Евгеньевна пришла не разговаривать. Она пришла уничтожать. Это была спланированная акция устрашения, показательная казнь в общественном месте, где жертва, по замыслу палача, должна была постесняться давать отпор.
— Послушайте, — Жанна подалась вперед, и её голос стал жестче. — Я уважаю вас как мать моего мужа. Но сейчас вы переходите черту. Я не ваша подчиненная, и это не планерка.
— Не смей мне указывать про черту! — глаза Вероники Евгеньевны сузились. — Ты еще не знаешь, где черта. Ты думаешь, ты главная? Ты думаешь, штамп в паспорте дает тебе гарантии? Глупая, наивная девочка. Сейчас я тебе расскажу, что бывает с такими самоуверенными пустышками, как ты. Я подготовилась, Жанна. У меня к тебе длинный счет.
Она полезла в свою дорогую сумку, но не достала оттуда бумагу. Она достала оттуда свою ненависть, копившуюся месяцами, и приготовилась выплеснуть её прямо здесь, на белоснежную скатерть кофейни.
Вероника Евгеньевна не достала бумагу, но начала загибать пальцы. Её ухоженные ногти с французским маникюром выглядели как маленькие лезвия, готовые вскрыть нарывы чужой, по её мнению, неправильной жизни.
— Пункт первый: ванная комната. Я зашла помыть руки и ужаснулась. На зеркале — брызги зубной пасты. На кране — известковый налет. Ты хоть знаешь, что такое бытовая химия, или ждешь, пока грязь сама отвалится? Мой сын, приходя с работы, должен заходить в стерильное помещение, чтобы смыть с себя стресс, а не в свинарник, где противно взяться за ручку двери.
Жанна молча сжала челюсти. Она мыла ванную в субботу. Но для Вероники Евгеньевны чистота измерялась, видимо, какими-то лабораторными стандартами, недостижимыми для живых людей.
— Пункт второй, — свекровь загнула следующий палец, и в голосе её зазвенела сталь. — Одежда. Я перебрала шкаф Дениса. Почему его зимние свитера лежат вперемешку с футболками? Где саше от моли? Где идеальные стопки по цветам? Ты просто запихала вещи ногой и закрыла дверцу. Это неуважение. Вещи имеют энергетику, Жанна. Когда ты относишься к одежде мужа как к тряпкам, ты относишься так же и к нему самому. Ты обесцениваешь его статус.
— Я не перебираю вещи Дениса, потому что это его личное пространство, — холодно парировала Жанна, чувствуя, как внутри натягивается струна. — Он сам просил не трогать его полки, чтобы он мог найти то, что ему нужно.
— Не ври мне! — рявкнула Вероника Евгеньевна так громко, что девушка-бариста за стойкой испуганно вздрогнула и просыпала кофе мимо холдера. — Денис — педант! Он вырос в доме, где царил идеальный порядок. Если он сейчас живет в хаосе, то только потому, что ты его сломала. Ты приучила его к своей лени. Ты, как плесень, расползаешься по его жизни, заражая всё вокруг своей безалаберностью.
Свекровь подалась вперед, и её глаза фанатично заблестели. Теперь она говорила не просто как недовольная родственница, а как прокурор, зачитывающий смертный приговор.
— Ты думаешь, я не вижу, как он смотрит на нормальных женщин? На ухоженных, покорных, хозяйственных? Вчера мы встретили дочь моей подруги, Леночку. Умница, красавица, печет пироги, в рот мужчине заглядывает. Денис так на неё посмотрел... С тоской, Жанна. С тоской затравленного зверя, который попал в капкан к неумехе.
— Вы закончили? — Жанна чувствовала, как пульс стучит в висках. Ей хотелось встать и уйти, но что-то удерживало её на месте. Возможно, желание узнать глубину этой бездны.
— О нет, милочка, я только начала, — Вероника Евгеньевна хищно улыбнулась. — Самое главное — это твое поведение. Твой гонор. Ты слишком много о себе возомнила. «Я работаю», «я устала», «у меня карьера». Тьфу! Кому нужна твоя карьера, если ты не можешь обеспечить мужу элементарный комфорт? Ты должна встречать его у порога с улыбкой, тапочками и горячим ужином. Ты должна спрашивать, как прошел его день, и молча слушать, а не грузить его своими офисными сплетнями. Ты должна быть тенью, удобной и незаметной, которая создает фон для его успехов. А ты? Ты пытаешься быть равной.
Она сделала паузу, чтобы набрать воздуха, и обвела торжествующим взглядом зал, убеждаясь, что зрители на месте. Люди действительно слушали. Кто-то с осуждением качал головой, глядя на Жанну, кто-то снимал происходящее на телефон исподтишка.
— Знаешь, чем это закончится? — голос свекрови стал тише, но от этого еще страшнее, в нем появились зловещие, пророческие нотки. — Денис долго терпит. Он у меня золотой, мягкий. Но у любого терпения есть предел. Однажды он придет домой, увидит очередные магазинные пельмени, увидит твое недовольное лицо, увидит пыль на плинтусе... И он не сдержится.
Вероника Евгеньевна наклонилась через стол почти вплотную к лицу Жанны, её душный парфюм заполнил всё пространство.
— Он начнет тебя учить, Жанна. По-мужски. Кулаком. И я его не осужу. Более того, я скажу ему: «Сынок, ты прав». Потому что таких, как ты, нужно воспитывать силой, раз слова не доходят. Хорошая затрещина иногда творит чудеса с бракованными женами. Она вправляет мозги на место и учит смирению. А если ты и этого не поймешь...
Она откинулась обратно на спинку стула, довольная произведенным эффектом.
— ...То он вышвырнет тебя на улицу. Как котенка, который гадит в тапки. Развод будет быстрым и жестким. Ты останешься ни с чем, в своей съемной конуре, старая и никому не нужная разведенка. А Денис найдет себе нормальную женщину, ту же Леночку, которая будет ценить его и пылинки сдувать. Это я тебе обещаю. Я сделаю всё, чтобы он прозрел. Я каждый день буду капать ему на мозги, пока он не увидит, какое ничтожество живет с ним под одной крышей.
Жанна смотрела на женщину перед собой и видела не мать мужа, а монстра, сотканного из комплексов и желания власти. Слова про побои стали последней каплей. Это был не просто упрек в плохой уборке, это было прямое подстрекательство к насилию, оправдание жестокости, завернутое в обертку «материнской заботы».
— Вы действительно считаете, что Денис способен меня ударить? — тихо спросила Жанна, и её голос был обманчиво спокоен, как поверхность воды перед штормом.
— Я считаю, что ты этого заслуживаешь, — жестко припечатала свекровь, даже не моргнув. — Мужчина имеет право требовать уважения. Если женщина не понимает по-хорошему, мужчина применяет силу. Это закон природы. И если ты думаешь, что я буду защищать тебя — ты глубоко ошибаешься. Я сама подам ему ремень.
В кофейне повисла напряженная пауза. Звуки кофемашины казались теперь неуместно громкими. Вероника Евгеньевна сидела с видом победительницы, уверенная, что окончательно раздавила невестку морально. Она ждала слез, оправданий, дрожащего голоса. Она ждала, что Жанна сейчас начнет лепетать извинения и обещать исправиться.
Но Жанна не плакала. Она медленно отодвинула от себя тарелку с остывшим стейком, аккуратно положила салфетку на колени и выпрямила спину. В её глазах, где минуту назад плескалась растерянность, теперь горел холодный, расчетливый огонь. Страх ушел. Осталась только брезгливость и четкое понимание того, что нужно делать. Разговор перестал быть семейной перепалкой. Он превратился в войну. И Жанна была готова сделать первый выстрел.
— Вы закончили мечтать о том, как ваш сын будет меня избивать, или у вас есть еще фантазии из уголовного кодекса? — Жанна произнесла это тихо, но с такой ледяной интонацией, что Вероника Евгеньевна, уже открывшая рот для очередной порции нравоучений, осеклась.
Свекровь моргнула. Она ожидала истерики, защиты, оправданий, ответных криков, которые подтвердили бы её теорию о неуравновешенности невестки. Но она не ожидала, что Жанна будет смотреть на неё как патологоанатом на интересный, но уже мертвый образец ткани.
— Что ты сказала? — переспросила Вероника Евгеньевна, выпрямляясь. — Ты смеешь называть мои слова фантазиями? Я говорю о жизни! О том, как строятся нормальные семьи!
— Вы говорите о насилии, Вероника Евгеньевна. О том, что ваш сын — садист, а вы — его пособница, — Жанна аккуратно отодвинула чашку с кофе в сторону, освобождая пространство на столе, словно готовясь к хирургической операции. — Но я вас разочарую. Денис никогда не поднимет на меня руку. Не потому, что я «хорошая» или «плохая», а потому что он, в отличие от вас, ментально здоровый человек. И если вы будете продолжать капать ему на мозги своим ядом, пытаясь превратить его в домашнего тирана, вы добьетесь только одного.
Жанна сделала короткую паузу, наблюдая, как лицо свекрови покрывается красными пятнами негодования.
— Чего я добьюсь? — прошипела та. — Того, что он наконец увидит, кто ты есть на самом деле?
— Нет. Вы добьетесь того, что потеряете сына. Навсегда.
Вероника Евгеньевна фыркнула, нервно поправляя воротник пальто. Жест вышел дерганым, неуверенным.
— Не смеши меня. Мать — это святое. Жен может быть хоть десяток, а мать одна. Он никогда меня не бросит ради такой...
— Слушайте сюда, Вероника Евгеньевна! Если вы ещё хоть раз будете наговаривать моему мужу что-то против меня, то, поверьте, мы переедем так далеко отсюда, что вы даже знать не будете, где это! Это я вам обещаю!
В кафе повисла тишина. Даже мужчины за соседним столиком перестали обсуждать котировки и повернулись к ним. Жанна не отводила взгляда. Она смотрела прямо в переносицу свекрови, и этот взгляд был тяжелее любой пощечины.
— Мы продадим квартиру, — продолжила Жанна ровным тоном, не давая свекрови вставить и слова. — Да, ту самую, в которую вы так любите приходить со своими ключами и ревизиями. Мы уедем в другой регион. Может быть, на Дальний Восток. Или в Калининград. Туда, где ваши длинные руки и ваш токсичный язык нас не достанут. И вы больше никогда не увидите Дениса. Ни на праздники, ни на дни рождения. Вы станете для него просто голосом в трубке, который он будет слышать раз в год, и то, если я разрешу.
— Ты... Ты шантажируешь меня? — Вероника Евгеньевна побледнела, её губы задрожали, но не от жалости, а от бессильной злобы. — Ты не посмеешь! Денис не согласится! Это его родной город!
— Денис согласится, — уверенно кивнула Жанна. — Потому что он устал. Он устал от ваших бесконечных звонков, от вашей критики, от того, что вы пытаетесь управлять его жизнью, как марионеткой. Он любит меня, Вероника Евгеньевна. И он выберет спокойную жизнь со мной, а не невроз рядом с вами. Вы думаете, он не видит? Он всё видит. Просто он слишком вежлив, чтобы послать вас туда, где вам самое место. Но я не настолько вежлива.
Жанна наклонилась вперед, и её голос стал совсем тихим, предназначенным только для ушей свекрови, но от этого еще более страшным.
— И про внуков забудьте. Если мы решим завести детей, вы их не увидите. Никогда. Никаких бабушкиных пирожков, никаких прогулок в парке. Они будут знать о вас только то, что где-то живет злая женщина, которая ненавидела их мать. Вы хотите такую старость? В пустой квартире, с идеально вымытой ванной, но в полной изоляции?
Глаза Вероники Евгеньевны расширились. Удар пришелся в самое больное место. Власть, которую она так тщательно культивировала, рассыпалась в прах от нескольких фраз этой «офисной мыши». Она привыкла, что её боятся, что с ней считаются, что её мнение — закон. А сейчас ей не просто возражали — её стирали из уравнения.
— Ты дрянь, — выдохнула свекровь, и её лицо исказилось гримасой ненависти. — Ты расчетливая, холодная дрянь. Я знала это с первого дня. Ты хочешь украсть у меня сына!
— Я хочу, чтобы вы исчезли из нашей спальни, из нашей кухни и из нашей жизни, — парировала Жанна. — Ключи. Сейчас же.
— Что? — Вероника Евгеньевна инстинктивно прижала к себе сумочку.
— Ключи от нашей квартиры. Положите их на стол. Прямо сейчас. Или сегодня вечером я вызову мастера и сменю замки. И тогда, когда вы в следующий раз придете проверять мои кастрюли, вы будете целовать железную дверь. Выбирайте: или вы отдаете ключи добровольно и мы сохраняем видимость худых отношений, или война, в которой вы потеряете всё.
Жанна протянула раскрытую ладонь. Этот жест был ультимативным. Она не просила. Она требовала капитуляции.
Вероника Евгеньевна смотрела на эту ладонь, как на дуло пистолета. В её голове не укладывалось, что ситуация могла перевернуться так быстро. Она пришла сюда как королева, чтобы казнить и миловать, а теперь её загнали в угол. Воздух вокруг неё, казалось, сгустился. Она чувствовала на себе взгляды посетителей кафе, чувствовала, как рушится её авторитет. И с каждой секундой в ней нарастала паника, которая стремительно переплавлялась в неконтролируемую истерику. Она не могла проиграть. Не этой выскочке. Не сейчас.
— Ты думаешь, ты победила? — голос свекрови дрогнул и сорвался на визг, привлекая внимание уже всего заведения. — Ты думаешь, ты можешь диктовать мне условия? Мне?! Женщине, которая жизнь положила на то, чтобы сделать из сына человека?!
— Ключи, — монотонно повторила Жанна, не убирая руки.
Это спокойствие стало последней каплей. Вероника Евгеньевна почувствовала, как внутри лопнула пружина сдержанности. Маска благородной дамы слетела, обнажив искаженное яростью лицо базарной торговки, у которой отнимают последнее.
— Ключи?! — взвизгнула Вероника Евгеньевна, и этот звук полоснул по ушам, словно ножом по стеклу. — Ты требуешь у меня ключи от квартиры моего сына? Да кто ты такая, подстилка бесплодная, чтобы меня выгонять?!
Светская маска окончательно сползла, обнажив перекошенное злобой лицо. Вероника Евгеньевна вскочила со стула так резко, что тот с грохотом отлетел назад, ударившись о соседний столик. Пожилая пара, сидевшая там, испуганно отшатнулась. Но свекровь уже никого не замечала. В её глазах плескалось безумие человека, у которого отбирают смысл жизни — тотальный контроль.
— Ты думаешь, я позволю тебе увести его? — она нависла над Жанной, брызжа слюной. — Ты думаешь, я отдам тебе моего мальчика? Никогда! Слышишь? Никогда! Я костьми лягу, но разведу вас! Я сделаю так, что он на тебя даже смотреть не сможет без отвращения! Я найму людей, я придумаю измену, я уничтожу тебя!
Жанна даже не шелохнулась. Она продолжала сидеть с прямой спиной, держа руку протянутой, словно ожидая милостыню от нищего духом человека. Это спокойствие действовало на Веронику Евгеньевну как красная тряпка на быка. Оно унижало её больше, чем любые крики.
— Убери свою культю! — заорала свекровь и со всей силы ударила по ладони Жанны.
Удар был скользящим, неуклюжим, но достаточным, чтобы задеть стоящую на краю стола высокую чашку с недопитым латте. Тяжелая керамика опрокинулась. Горячая коричневая жижа хлынула рекой, заливая белоснежную скатерть, капая на брюки Жанны и забрызгивая дорогое кашемировое пальто самой Вероники Евгеньевны.
Звон разбившейся о пол чашки стал сигналом к началу хаоса.
— Ах ты гадина! — взвыла свекровь, глядя на пятна на своём пальто, будто это была кислота. — Ты специально! Ты всё это подстроила! Ты испортила мне вещь! Да это пальто стоит больше, чем вся твоя жалкая жизнь!
Она потеряла остатки человеческого облика. Вероника Евгеньевна ринулась через стол, пытаясь вцепиться Жанне в волосы. Её ухоженные руки с хищными ногтями превратились в когти гарпии.
— Я тебе глаза выцарапаю! Я тебя уничтожу! — визжала она, хватая Жанну за лацканы пиджака и тряся её с неестественной силой.
Жанна перехватила руки свекрови, жестко сжимая её запястья. В её действиях не было страха, только холодная брезгливость, как будто она усмиряла буйного пациента в палате.
— Уберите от меня руки, — ледяным тоном произнесла она, глядя прямо в расширенные зрачки обезумевшей женщины.
— Охрана! — громкий голос администратора перекрыл истерику.
К их столику уже бежали двое крепких мужчин в черной форме. Молодой администратор, бледный от ужаса, семенил рядом, пытаясь жестами успокоить остальных посетителей, которые повскакивали с мест и снимали происходящее на телефоны.
— Женщина, успокойтесь! — гаркнул один из охранников, перехватывая Веронику Евгеньевну за локти и оттаскивая её от Жанны.
— Не трогайте меня! — забилась свекровь в руках дюжего парня, пытаясь лягнуть его острой шпилькой сапога. — Вы не имеете права! Я буду жаловаться! Вы знаете, кто я?! Отпустите сейчас же! Это она на меня напала! Посмотрите, она меня облила! Эта девка — психопатка!
Она извивалась, как угорь, её прическа развалилась, пряди волос прилипли к потному лбу, помада размазалась по подбородку. От былого величия и аристократизма не осталось и следа. Сейчас перед всем кафе была просто скандальная, вздорная баба, устроившая дебош.
— Выводим, — коротко бросил охранник напарнику.
Они подхватили Веронику Евгеньевну под руки и поволокли к выходу. Её ноги волочились по полу, но она продолжала сопротивляться, поворачивая голову назад, к столику, где осталась сидеть невестка.
— Будь ты проклята! — неслось на всю кофейню. — Чтоб ты сдохла! Денис всё узнает! Я ему расскажу, как ты меня унизила! Ты пожалеешь! Ты кровью умоешься, дрянь!
Посетители расступались, брезгливо морщась. Кто-то смеялся, кто-то откровенно крутил пальцем у виска. Веронику Евгеньевну, женщину, которая всю жизнь больше всего пеклась о том, «что скажут люди», теперь вышвыривали как нашкодившую пьяницу, и эти самые люди смотрели на неё как на грязь.
Двери кофейни распахнулись, и поток холодного уличного воздуха ударил в лицо. Охранники буквально выставили её на тротуар. Свекровь еще что-то кричала, стучала кулаком в стекло витрины, грозила пальцем, но её голос уже тонул в шуме улицы. Через минуту она, осознав тщетность своих действий и поймав на себе взгляды прохожих, резко развернулась и, шатаясь на высоких каблуках, быстро пошла прочь, судорожно пытаясь оттереть пятно кофе с пальто.
В кофейне повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь фоновой музыкой, которая казалась теперь неуместно веселой.
Администратор, нервно поправляя галстук, подошел к столику Жанны.
— Извините, пожалуйста, за этот инцидент, — пробормотал он, косясь на лужу кофе на столе. — Мы сейчас всё уберем. Вам принести что-нибудь? Может быть, воды? Счет мы аннулируем, разумеется.
Жанна медленно перевела взгляд с двери, за которой скрылась её прошлая жизнь с бесконечными упреками и нравоучениями, на администратора. На её лице не было ни слезинки. Ни дрожи в губах. Только спокойствие человека, который только что успешно завершил сложную сделку.
— Не нужно воды, — ровным голосом ответила она. — Принесите мне, пожалуйста, еще один эспрессо. И пару салфеток.
Она взяла со стола бумажную салфетку из уцелевшей пачки и методично, не торопясь, начала вытирать капли латте со своего рукава. Ключи она так и не получила, но это было уже неважно. Сегодня вечером замки будут сменены. Денис, конечно, будет в шоке, когда увидит видео с камер наблюдения или услышит рассказ матери, но против фактов не попрешь. Мать устроила публичный погром.
Жанна оттерла пятно, скомкала грязную салфетку и бросила её в лужу на столе, туда, где минуту назад отражалось искаженное злобой лицо свекрови.
Официант поставил перед ней чашку дымящегося черного кофе. Жанна кивнула в знак благодарности. Она сделала маленький глоток. Кофе был горьким, крепким и горячим. Именно таким, какой она любила.
Впервые за три года брака она чувствовала себя абсолютно свободной. Война была объявлена, первая битва выиграна, и Жанна знала точно: пленных она брать не будет. Она смотрела в окно, на суетливую улицу, и на её губах играла едва заметная, жесткая улыбка победительницы…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ