Ключ в замке повернулся с трудом, словно сама квартира не хотела впускать хозяев обратно. Галина Петровна, опираясь на трость, переступила порог и тяжело выдохнула. За две недели, проведенные в кардиологии, воздух здесь стал спертым, тяжелым, пахло пылью и старыми книгами. Но это был родной запах.
— Ну, вот и дома, — бодро, даже слишком громко для тихой прихожей, провозгласила невестка Жанна.
Она вошла следом, не снимая сапог, и сразу по-хозяйски окинула взглядом коридор. За ней, сгорбившись под тяжестью сумок, плелся сын Виталик. Он старательно отводил глаза, словно стыдился чего-то, но мать списала это на усталость — все-таки забирать её из больницы пришлось в рабочий день.
— Виталь, поставь сумки в угол, не тащи грязь, — скомандовала Жанна.
Галина Петровна медленно расстегивала пуговицы пальто. Пальцы после микроинсульта слушались плохо, были словно ватные. Она ждала, что сын поможет, подойдет, обнимет, скажет что-то теплое. Но Виталик был занят: он вытаскивал из кармана куртки не лекарства, не рецепт от врача, а... строительную рулетку.
— Вжи-и-ик! — резкий звук металлической ленты разрезал тишину.
Жанна присела у стены, приложила начало ленты к плинтусу:
— Три сорок... Виталь, записывай! Если этот шкаф-гроб убрать, тут отлично встанет шкаф-купе во всю стену. С зеркалами. Сразу пространство расширится.
Галина Петровна замерла с недорасстегнутой пуговицей.
— Жанночка, зачем шкаф убирать? Это же дуб, ему сносу нет... Отец его еще в восемьдесят пятом по талонам доставал.
— Ой, Галина Петровна, ну какой дуб? — Жанна отмахнулась, как от назойливой мухи, даже не оборачиваясь. — Это пылесборник. В вашем состоянии пылью дышать вредно. Мы же о вашем здоровье думаем.
Она выпрямилась, прошла в гостиную, цокая каблуками по паркету, и снова — «Вжи-и-ик!».
— А здесь мы арку сделаем. Кухню объединим с залом. Виталь, ты слышишь? Барную стойку поставим.
Мать прошла на кухню, чувствуя, как внутри начинает дрожать какая-то тонкая, болезненная струна. Она налила себе воды дрожащей рукой. Стакан звякнул о графин. Никто не прибежал на звук. Из комнаты доносилось лишь деловитое обсуждение:
— Ламинат сюда светлый надо, под беленый дуб. Иначе темно будет.
— Жан, может потом? Мать только выписали... — робкий голос сына.
— А чего тянуть? Пока она реабилитацию проходит, мы бы уже грязные работы закончили.
Вечером, когда за окнами сгустилась синяя ноябрьская мгла, состоялся «семейный совет». Галина Петровна сидела во главе стола, маленькая, высохшая, в своей старой вязаной кофте. Напротив — Жанна, румяная, пышущая энергией, и Виталик, который увлеченно ковырял вилкой котлету, лишь бы не смотреть матери в лицо.
— Мама, — начала Жанна, и голос её стал елейным, тягучим, как плохой мед. — Мы тут с Виталиком посоветовались и решили. Вам в городе вредно. Шум, газы, этаж третий без лифта... Врач сказал — покой нужен.
— Так у меня здесь покой, Жанночка. Я тихо живу.
— Это не тот покой! — перебила невестка. — Мы вас на дачу отвезем. Там воздух, сосны рядом. Птички поют. Красота! А квартиру вашу... ну, чего ей простаивать? Мы сюда переедем. Нам ипотеку платить тяжело, а тут — готовое жилье. И вам спокойнее, что сын пристроен.
Галина Петровна посмотрела на сына.
— Виталик, на дачу? В ноябре? Там же щитовой домик. Печка только на кухне греет, а в спальне к утру вода в ведре замерзает.
— Мам, ну мы обогреватель привезем, — буркнул сын, не поднимая глаз. — Масляный. Мощный.
— Да и вообще, Галина Петровна, — подхватила Жанна, наливаясь праведным гневом. — Вы о сыне подумайте! Ему сорок лет скоро, а он все по съемным углам да в ипотечной кабале. У вас трешка в центре пустая стоит, по сути. Одной-то вам зачем столько? Только коммуналку зря жжете.
— Я не одна, я с памятью живу... — тихо сказала Галина Петровна.
— Память на хлеб не намажешь! — отрезала Жанна. — Короче так. Мы уже бригаду нашли. На следующей неделе начинают демонтаж. Вам надо вещи собрать. Самое необходимое. Остальное... ну, что старое — на помойку, что хорошее — на "Авито" продадим, вам на лекарства деньги будут.
— И еще, мам... — Виталик наконец поднял глаза. В них было что-то жалкое и одновременно жестокое. — Чтобы нам с документами потом не бегать... ну, мало ли что... Возраст все-таки. Давай дарственную оформим? Чтобы налоги потом не платить. Это просто формальность. Ты же нам доверяешь? Мы же семья.
Галина Петровна ничего не ответила. Она сослалась на усталость и ушла в свою комнату. Легла, накрылась одеялом с головой, но сон не шел. Сердце стучало в ушах, как молот по наковальне.
Глубокой ночью она захотела пить. Стараясь не шуметь, она вышла в коридор. Дверь на кухню была приоткрыта, оттуда тянуло сигаретным дымом — Жанна курила в форточку, хотя знала, что свекровь не выносит табака.
— ...да ты не дрейфь, — донесся до Галины Петровны шепот невестки. Он был злым и четким в ночной тишине. — Подпишет она все. Куда она денется? Она сейчас слабая, испуганная. Ей только скажи, что мы обидимся и бросим её — она что угодно подмахнет.
— Жалко её на дачу... Там правда холодно, — голос Виталика звучал глухо.
— Себя пожалей! — шикнула Жанна. — Мы, пока она в больнице валялась, уже столько денег угрохали на врачей. Пусть отрабатывает. Да и сколько она там протянет? Зиму переживет — чудо. А нет — так похороним, зато квартира чистая будет, без судов и завещаний. Я уже обои присмотрела в спальню, персиковые, дорогие. Не хочу я бабкин ремонт терпеть.
— Тише ты...
— Да спит она! Глухая уже, как пробка. Завтра нотариуса вызывай. Надо ковать железо, пока горячо.
Галина Петровна стояла в темном коридоре, прижавшись спиной к тем самым обоям, которые Жанна собиралась содрать. По щекам текли слезы, но внутри, в самой глубине души, где еще час назад жили страх и растерянность, вдруг стало холодно и ясно. Словно выключили отопление, но включили яркий, безжалостный свет.
«Пылесборник», значит. «Сколько она там протянет». «Обои персиковые».
Она вернулась в комнату. Не плакала больше. Достала из ящика тумбочки старую записную книжку, нашла номер телефона, который записала год назад «на всякий случай». Посмотрела на фотографию покойного мужа в рамке: «Прости, Коля. Не такого сына мы растили. Но что выросло, то выросло».
Утром она вышла к завтраку чисто умытая, аккуратно причесанная. Жанна и Виталик сидели на кухне, напряженные, ждали её реакции, готовые к новой атаке, к уговорам, к шантажу.
Галина Петровна села, положила руки на стол. Спокойно посмотрела на невестку, потом на сына. Долго, изучающе, будто видела их впервые.
— Ну что, мама? — не выдержал Виталик. — Ты подумала?
— Подумала, сынок, — голос её не дрогнул. — Правы вы. Тяжело мне одной. И за квартиру платить, и убирать. Да и вам жить надо.
— Вот! — Жанна даже в ладоши хлопнула, просияв. — Я же говорила! Золотая вы женщина, Галина Петровна! Мы вам на даче такой уют наведем...
— Да-да, — перебила её свекровь, и в уголках её губ появилась едва заметная, жесткая усмешка. — Все сделаем, как надо. Чтобы по закону. Чтобы потом проблем не было.
Она сделала паузу, отпила чай и твердо сказала:
— Ладно. Зови на пятницу нотариуса...
Жанна торжествующе подмигнула мужу: дожали!
Они уже мысленно тратили деньги, не замечая, как в ее глазах больше не было боли — только холодный расчет. В пятницу дети ждут ключи от квартиры, но они еще не знают, что настоящая сделка уже состоялась... без них...