Ключ застревал в замке, как всегда, когда торопишься. Лида с силой толкнула дверь плечом, и та с неохотным скрипом поддалась. В прихожую пахнуло затхлым воздухом, пахнущим пылью и остывшей едой.
«Странно, — мелькнуло в голове. — Андрей обещал проветривать».
Она сбросила тяжелый чемодан, не ставя его на место. Усталость после долгой дороги и внезапного аврала, из-за которого командировку сократили на день, давила на плечи. Единственное желание — принять душ и рухнуть в постель, обняв мужа. Она мысленно уже слышала его удивленный смех, чувствовала его объятия.
— Андрей, я дома! — крикнула Лида, снимая туфли.
Тишина. Только гулкий стук собственного сердца в ушах. В квартире было темно, если не считать тусклого света фонаря за окном гостиной, падавшего на пол длинной полосой.
Она щелкнула выключателем в коридоре. Свет залил прихожую, и ее взгляд упал на вешалку. Пальто Андрея висело на своем месте. Значит, дома. Или не выходил.
Лида прошла на кухню. На плите стоял холодный чайник, в раковине — одна чашка и тарелка из-под завтрака. Никаких следов романтического ужина или хотя бы пиццы на двоих. Может, заболел? С беспокойством она двинулась в спальню. Кровать была аккуратно заправлена. Одна.
Тревога, холодная и скользкая, зашевелилась под ложечкой. Она вернулась в гостиную и замерла на пороге.
Свет с улицы падал точно на журнальный столик. На нем стояла бутылка красного вина, почти пустая. И два бокала.
Один — чистый, прозрачный. Второй — с темно-бордовыми разводами на дне и четким, полустертым отпечатком губной помады на тонком крае. Отпечатком не ее формы и не ее цвета. Лида никогда не пользовалась такой яркой, почти кричащей алой помадой.
Она медленно подошла, как во сне, и опустилась на диван напротив стола. Смотрела на эти два бокала, пытаясь сложить простую картинку: муж, вино, гость. Друг? Коллега? Но почему один бокал с помадой, а второй — нет? Значит, пили не из одного. Значит, женщина. Которая выпила, поправила макияж… и оставила свой след. Нарочно? Нет, скорее, небрежно, уверенно, как в своем доме.
Лида машинально потянулась к своему бокалу — чистому. Он был холодным. Все произошло не сейчас. Часов несколько назад. Или вчера.
Она взяла в руки тот, с помадой. Рассмотрела отпечаток. Полные, аккуратно очерченные губы. Чужая улыбка, приложившаяся к их семейному хрусталю. В голове застучало: где Андрей? Где он сейчас?
Дрожащими пальцами она достала телефон. Набрала номер мужа. Гудки были длинными и пустыми, уходящими в никуда. Потом — его бодрый, деланно-радостный голос в трубке: «Абонент временно недоступен…»
Она повесила трубку. Потом позвонила снова. И еще раз. Все тот же голос.
Тишина в квартире стала давящей, зловещей. Лида встала и, держа в руке тот самый бокал, как неопровержимую улику, начала медленно обходить комнату. Взгляд цеплялся за мелочи: сдвинутую на полсантиметра вазу, крошку на ковре, которой тут не было в день ее отъезда, едва уловимый, сладковатый шлейф незнакомых духов в воздухе, смешавшийся с запахом вина.
Она подошла к туалетному столику в их спальне. Ее флакон духов «Chanel Coco Mademoiselle» стоял не на привычном месте, а ближе к краю, будто его торопливо ставили. А рядом, на бархатной подушечке для колец, лежала не ее золотая сережка-гвоздик. Простая, дешевая, из белого металла.
Лида взяла ее. Холодный металл будто обжег пальцы. Это была не ее. Это была ЧУЖАЯ.
Внезапно в прихожей хрустнуло, скрипнула дверь. Шаги. Тяжелые, мужские.
Сердце у Лиды упало в пятки, а потом подпрыгнуло к самому горлу. Она судорожно сжала в одной руке бокал, в другой — сережку, и застыла, повернувшись к двери спальни.
В проеме появилась фигура Андрея. Он щурился от света в гостиной, снимая куртку.
— Лида? — его голос прозвучал неестественно громко. — Ты… что ты здесь? Ты же завтра…
Он замолк, увидев ее лицо. Увидев то, что она держала в руках.
Тишина повисла между ними, густая и колючая, как осколки того хрустального бокала, который она могла вот-вот уронить.
Минута, что они стояли друг напротив друга, показалась вечностью. Лида видела, как взгляд Андрея метнулся от ее лица к бокалу в ее руке, к сережке, зажатой в кулаке. На его лице промелькнуло что-то невыразимое — паника, вина, быстро подавленные попыткой взять себя в руки.
— Лид… ты чего в темноте стоишь? — голос его сорвался, он сделал шаг вперед, неестественно улыбаясь. — Я же не ждал… Как обрадовался, когда увидел твои вещи! Почему не предупредила?
Он говорил слишком быстро, слишком громко. Лида молчала. Ее тишина, казалось, давила на него сильнее крика.
— Что это у тебя? — он кивнул на бокал, пытаясь подойти ближе.
Лида не отступила. Она медленно подняла руку с хрустальным бокалом, чтобы он видел отпечаток при свете из коридора.
— Это мой вопрос, Андрей. Что это?
Он замер, глотнул воздух. Его глаза бегали, ища точку для фиксации.
— О, это… — он махнул рукой, изображая легкое недоумение. — Да я вчера, нет, позавчера… Коллегу провожал. С работы. Марину из бухгалтерии. У нее день рождения был, мы тут отметили скромно, она тортик принесла…
— С помадой? — ледяным тоном перебила его Лида. — Твоя коллега Марина из бухгалтерии, которой пятьдесят лет и которая носит только гигиеническую помаду, оставила на нашем бокале алый след? И свою сережку? — Она раскрыла ладонь. Дешевый металл холодно блеснул.
Андрей побледнел. Его история рассыпалась как карточный домик от одной детали, которую он упустил.
— Ну… может, не Марина… — он замялся, потер лоб. — Черт, я и забыл уже. Да это же… Катя! Да, точно. Катя заходила.
Имя прозвучало как выстрел. Катя. Ее Катя. Лучшая подруга со времен института, крестная их семилетнего сына Сережи.
— Катя? — Лида произнесла это имя так тихо, что Андрей наклонился, чтобы расслышать. В ее голове все смешалось: образ Кати с ее добрым смехом, их совместные фото, ее советы о семейной жизни… и этот бокал. — Наша Катя. Зашла. Выпить с тобой. В моем доме. В мое отсутствие.
— Лида, не драматизируй! — голос Андрея стал резким, в нем проступила оборонительная агрессия. — Да, зашла! Узнала, что ты уехала, беспокоилась, как я тут один. Принесла пирог, какой-то свой. Мы выпили бокал вина, поболтали. Она… она поправила макияж в машине, наверное, потом, я не видел… А сережка… Господи, она вечно все теряет! Наверное, у нее в ушах эти штуки-невидимки, она их не чувствует. Выпала, и все.
Он говорил с такой натянутой уверенностью, что это было страшнее любой запинки. Лида смотрела на мужа, и образ знакомого, любимого человека расплывался, превращаясь в лицо чужого, лживого мужчины.
— Почему ты не отвечал на телефон? — спросила она ровно, опуская бокал на стол.
— Телефон? — он сунул руку в карман, достал аппарат. — Разрядился. Совсем. Только сейчас в машине поставил на зарядку, вот включил.
Он демонстративно нажал на кнопку, экран вспыхнул. Это была правда. Но ложь теперь висела в воздухе густым, удушливым туманом.
— И где же пирог от заботливой Кати? — Лида обвела взглядом кухню. — И почему здесь пахнет чужими духами, Андрей? Не моими. И не пирогом.
Он открыл рот, чтобы сказать что-то, но в этот момент в тишине квартиры прорезался вибрирующий звук. Звонил телефон Андрея, лежащий у него в руке.
Лида увидела, как его взгляд упал на экран, и как по его лицу пробежала судорога — не радости, а паники. Он замешкался, явно не зная, отключить звонок или ответить.
— Кто это? — тихо спросила Лида.
— Неважно… — начал он, но она резко шагнула к нему.
— Кто?!
Андрей, не выдержав ее взгляда, сдавленно выдохнул и нажал на громкую связь. В комнате раздался звонкий, слишком жизнерадостный женский голос. Но это был не голос Кати.
— Андрей, привет! Ну что, проводил уже Катюшку? Как ваша маленькая вечеринка в честь внезапной свободы прошла? — голос хихикнул. — Я ей еще говорила, не стесняйся, раз Лиды нет, можно и расслабиться! Ты там совсем один теперь? Может, сестренка пожалеет, заеду, поддержу?
Лида узнала этот голос мгновенно. Ирина. Его сестра. Та самая, которая всегда считала, что Лида «недостаточно хороша» для ее брата.
Андрей остолбенел, будто его ударили током. Он лихорадочно стал тыкать в экран, пытаясь отключить громкую связь, но телефон выскользнул из потных пальцев и упал на пол.
— Алло? Андрей? Ты меня слышишь? — доносился из динамика настойчивый голос Иры.
Лида медленно наклонилась и подняла телефон. Поднесла его к уху. В ее глазах не было ни слез, ни ярости. Только пустота и лед.
— Ира, — произнесла она четко, по слогам. — Это Лида. Я дома. Спасибо за беспокойство. Передам Кате твои пожелания расслабиться.
На той стороне провода повисла мертвая тишина, а потом раздались короткие гудки. Ира бросила трубку.
Лида протянула телефон мужу. Он не брал, смотря на нее расширенными от ужаса глазами.
— Так, — сказала Лида голосом, который казался ей чужим. — Катя. Ира. Вечеринка в честь моей «свободы». — Она сделала шаг назад, отдаляясь от него. — Андрей, у тебя есть до завтра. До восьми вечера. Придумать историю, в которую ты сам поверишь. А потом расскажешь ее мне. Потому что то, что было сейчас, — это даже для детского сада слабо.
Она развернулась и пошла в спальню, оставив его одного в центре гостиной с двумя бокалами, пустой бутылкой и гулким эхом собственной лжи.
Тот вечер и ночь растянулись в бесконечность. Лида заперлась в спальне. Звуки из гостиной доносились приглушенные: скрип дивана, шаги, включенный на малой громкости телевизор. Андрей не пытался ломиться в дверь. Он сидел в своей ловушке, и оба они это понимали.
Утром Лида проснулась от привычного щебета сына. Сережа вернулся от ее матери, с которой гостил эти дни. Она услышала за дверью возню, смех и низкий голос Андрея, который что-то оживленно рассказывал ребенку. Сердце сжалось от боли и гнева одновременно. Он играл роль образцового отца, пока в соседней комнате лежали осколки их семьи.
Лида вышла в коридор, когда Андрей уже собирался отводить Сережу в школу. Мальчик бросился к ней, обнял за талию.
— Мама! Ты вернулась! Я так соскучился!
Она прижалась к его мягким волосам, вдыхая детский запах шампуня, и почувствовала, как по щеке скатывается предательская слеза. Быстро вытерла ее.
— Я тоже, солнышко. Иди, не опоздай.
Андрей стоял в стороне, не решаясь встретиться с ней взглядом. Он выглядел помятым, невыспавшимся.
— Лида… — начал он.
— Восемь вечера, — холодно напомнила она, не глядя на него. — У тебя есть дела.
Он кивнул, опустив голову, и увел сына. Дверь закрылась. Тишина, теперь уже абсолютная, снова заполнила квартиру. Лида почувствовала себя чужой в собственном доме.
Она не стала убирать в гостиной. Два бокала, бутылка, все оставалось на своих местах — немыми свидетелями. Она готовилась к битве, собирая силы. Но первым выстрелом стал не звонок Кати, а резкий, требовательный дверной звонок около одиннадцати утра.
Лида посмотрела в глазок. На площадке, нервно постукивая каблуком, стояла Ира. На лице — выражение озабоченности и непоколебимой уверенности в своем праве здесь находиться.
Открывать не хотелось. Но Лида понимала: если не впустить, Ира будет ломиться и кричать, привлекая соседей. Она медленно повернула ключ.
— Ой, наконец-то! — Ира почти впорхнула в прихожую, остро пахнущая парфюмом, который перебивал все остальные запахи. Она окинула Лиду быстрым, оценивающим взглядом. — Я забежала на минутку. Как ты, родная? Я вчера так переволновалась после разговора…
Она уже двигалась в сторону гостиной, будто это был ее дом. Лида молча последовала за ней.
Ира увидела на столе неубранные бокалы. Ее глаза блеснули на мгновение чем-то, похожим на удовлетворение, но тут же лицо стало маской сочувствия.
— Боже, да ты и не прибрала еще… Ну, понятно, тебе тяжело. — Она опустилась на диван, удобно устроилась. — Слушай, я сразу к делу. Ты не должна на Андрея обижаться.
Лида, стоя у порога, скрестила руки на груди.
— Я не обижаюсь, Ира. Я констатирую факты. В моем доме, в мое отсутствие, мой муж выпивал с моей подругой. А ты, судя по вчерашнему звонку, была в курсе этой милой вечеринки. Так что твоя миссия мне неясна.
Ира сделала вид, что не слышит сарказма. Она выпрямилась, приняв назидательный тон.
— Вот видишь, как ты сразу всё криво понимаешь! Я была в курсе, потому что я семья! Я переживаю за брата. Он же мужчина, живой человек, а ты… — она сделала многозначительную паузу, — ты вечно в разъездах. Карьера, командировки. Дом — как гостиница. Мужчина одинок. Ему внимание нужно, забота. А Катя… Катя добрая, отзывчивая. Она просто пожалела его.
Слово «пожалела» прозвучало так цинично и грязно, что Лида почувствовала прилив тошноты.
— То есть, по-твоему, если жена обеспечивает семью, уезжая в командировки, это дает мужу carte blanche развлекаться с ее подругами? А участие сестры в этом — норма? — голос Лиды дрогнул от ярости, но она сдержалась.
— Ах, оставь свои умные словечки! — Ира махнула рукой. — Я о человеческом говорю. Катя не чужая, она почти родня. Она Сережу любит, она тебе добра желала всегда. Может, это знак? Ты подумай, может, это тебе судьба намекает, что ты не на своем месте? Вот Катя — домоседка, хозяйка, она бы Андрею уют создала. А ты… Ну, ты сама знаешь.
Лида слушала этот поток наглой, перевернутой логики и понимала: это не спонтанный визит. Это — продуманная атака. Цель — посеять сомнение, внушить чувство вины, выставить ее виноватой в измене мужа.
— И где же сейчас эта образцовая хозяйка и утешительница? — спросила Лида ледяным тоном. — Почему она не пришла «пожалеть» меня? Или её миссия выполнена?
Ира на секунду смутилась, но тут же нашлась.
— Катя очень переживает, ей стыдно! Она не знает, как тебе в глаза смотреть. Но она не хотела зла, честно! Она просто по-женски поняла Андрея. А ты, Лида, если хочешь сохранить семью, должна это понять и простить. Ради Сережи. Нечего скандалы затевать, позориться. Мужчина — он как ребенок, погулял и вернется.
Лида медленно подошла к журнальному столику, взяла в руки бокал с помадой. Показала его Ире.
— Видишь это? Это не «погулял». Это — плевок в нашу с ним жизнь. И в твоих словах, Ира, я не слышу ни капли заботы обо мне или о Сереже. Я слышу заботу только о репутации вашей семьи и о том, чтобы я не вздумала предъявлять права на то, что принадлежит мне. Так ведь?
Ира покраснела. Ее маска сочувствия сползла, обнажив раздражение и презрение.
— Ну вот, всегда ты такая… гордая, неприступная. Все по правилам, все по закону. А семья — это не законы, это люди! Мы, родные, всегда будем за Андрея. И если ты решишь с ним войну начинать, Лида, помни: ты останешься одна. Совсем одна. Катя — с нами. Родители наши — с нами. Подумай, нужно ли тебе это.
Она встала, отряхнула складки юбки.
— Я сказала, что хотела. Дело твое. Но умная женщина не стала бы рубить с плеча. А ты всегда мнила себя умной.
Не дожидаясь ответа, Ира направилась к выходу. На пороге она обернулась.
— И убери, наконец, эту посуду. Неприлично как-то. Все уже видят, что ты не хозяйка в доме.
Дверь закрылась за ней. Лида стояла, сжимая в руке бокал так, что пальцы побелели. В ушах звенело от наглости и жестокости услышанного. Но в этой жестокости была ценная информация. Враги определились четко: муж, подруга, вся его семья. Они уже создали альянс. И они были уверены в своей победе.
Она посмотрела на время. До вечера еще много часов. Но ждать объяснений от Андрея больше не было смысла. Объяснения уже прозвучали — из уст его сестры.
Лида поставила бокал на место. Достала телефон. Нашла в контактах номер Кати. Сделала глубокий вдох. Пришло время поговорить с «доброй и отзывчивой» подругой напрямую.
Катя выбрала место встречи — небольшое кафе в центре, недалеко от ее работы. Лида пришла на десять минут раньше, заняла столик в углу у окна и смотрела на осенний дождь, стекающий по стеклу. Руки были холодными, она сжимала и разжимала пальцы, пытаясь унять дрожь. В голове крутились обрывки фраз, вопросы, которые она хотела задать, и одновременно страх услышать ответ.
Она увидела Катю издалека. Та шла быстрым, уверенным шагом под ярко-красным зонтом, в элегантном плаще. Войдя в кафе, Катя огляделась, нашла ее взглядом и направилась к столику. На ее лице не было ни тени смущения или страха. Лишь легкое, деловое напряжение.
— Привет, — Катя поставила сумку на свободный стул, не садясь. — Заказала что-нибудь?
— Нет, — ответила Лида. Ей казалось, что голос должен сорваться, но он прозвучал ровно и глухо.
— Тогда я закажу эспрессо. Умираю без кофе. — Катя помахала официантке, сделала заказ и, наконец, опустилась на стул напротив. Она сняла плащ, под которым оказался тщательно подобранный костюм. Все в ее виде кричало о собранности и контроле. Она не выглядела как человек, пришедший извиняться.
Молчание повисло между ними. Катя первая его нарушила.
— Ну, я так понимаю, ты в курсе. Ира звонила, сказала, что вы говорили.
— Да, — кивнула Лида. — Она передала твои «извинения» и объяснила, что ты просто «пожалела» моего мужа. Мне интересно услышать эту историю из твоих уст. Со всеми деталями.
Катя вздохнула, как бы сожалея о необходимости объяснять очевидное.
— Лид, не делай из этого трагедию. Да, я зашла к Андрею. Да, мы выпили вина. Это не было запланировано. Я просто узнала, что ты уехала, и решила проверить, как он. Он был какой-то подавленный. Мы разговорились… — она сделала паузу, глядя прямо в глаза Лиде. — Он говорил о том, как ему одиноко. Как он устал от этой гонки, в которой вы живете. От твоих вечных командировок. От того, что ты всегда на первом месте — работа, карьера, а потом уже он.
Каждый ее удар попадал точно в цель. Лида чувствовала, как по спине ползет холодок. Это была та же мелодия, что играла Ира, но в более изощренной аранжировке.
— И ты, как верная подруга, решила его… развеселить? — спросила Лида, и в ее голосе впервые прозвучала язвительность.
— Я решила его выслушать! — парировала Катя, и в ее тоне зазвучали ноты праведного негодования. — Потому что ты его никогда не слушаешь! Ты всегда права, ты всегда знаешь, как лучше. А он — просто тень рядом с тобой. Я видела, как он страдает. И да, мне стало его жалко. Он хороший человек, Лида. Он заслуживает большего, чем быть приложением к успешной жене.
Официантка принесла кофе. Катя добавила сахар, не торопясь размешала. Лида смотрела на ее ухоженные руки с идеальным маникюром. На те самые руки, которые держали ее бокал.
— Жалко, — повторила Лида. — И эта жалость естественным образом привела к тому, что твоя помада оказалась на моем бокале? А твоя сережка — на моем туалетном столике? Это часть программы психологической поддержки?
Катя на секунду замерла, затем отхлебнула кофе и поставила чашку с легким стуком.
— Да, я поправила макияж. У меня была встреча после. А сережка… не знаю, как она там оказалась. Наверное, зацепилась за свитер, когда я в туалет заходила. Ты же знаешь, у меня эти невидимки, они вечно выпадают.
Это было слово в слово оправдание Андрея. Они скоординировали свои версии. Лиде стало физически плохо от этой наглой лжи.
— Ты даже выдумать что-то свое не можешь, — тихо сказала Лида. — Повторяешь его слова. Как хорошо вы сговорились. Ира в курсе, ты в курсе, Андрей в курсе. Я одна тут дура, которой «нельзя драматизировать».
— Никто не сговаривался! — резко сказала Катя, и ее маска начала трескаться. В глазах появилось знакомое Лиде упрямство, та самая зависть, которую она раньше замечала лишь мельком, в шутках о ее зарплате или новой машине. — Просто все, кроме тебя, видят очевидное! Вы с Андреем — разные люди. У вас разные потребности. Он хочет дом, уют, внимание. А ты хочешь очередной проект и повышение. Может, это и к лучшему?
— Что к лучшему? — Лида наклонилась через стол. — Что именно к лучшему, Катя? Ты решила, что теперь твоя очередь? Ты всегда была в моей тени, да? Подруга-ведунья, которая всех жалеет и дает советы. А теперь нашла того, кого можно «пожалеть» по-настоящему. Моего мужа. Мой дом. Мою жизнь.
Катя покраснела. Ее губы сжались в тонкую ниточку.
— Не надо меня в свою тень ставить. У меня своя жизнь. И да, может быть, я могу дать Андрею то, чего ты ему никогда не дашь. Понимание. И он это ценит. Он сказал, что счастлив, что я есть. Что я его единственная отдушина.
Слова жгли, как раскаленное железо. Лида чувствовала, как рушится последний оплот — вера в двадцатилетнюю дружбу. Это была не случайная связь. Это была осознанная, выстроенная измена с оправданиями и философией.
— Он тебе это сказал? Прямо так и сказал: «ты моя отдушина»? — голос Лиды стал совсем тихим, опасным.
— Да. И не только это. Он говорил, что я красивая. Что я настоящая. Что сожалеет, что мы не встретились раньше. — Катя выпалила это с вызовом, глядя на Лиду с каким-то болезненным торжеством. Она наконец-то сказала это вслух. Призналась не в измене, а в своей победе.
Лида откинулась на спинку стула. Дождь за окном усилился. В кафе было тепло и пахло кофе, а в ее мире рухнуло все.
— Понятно, — сказала она. — Благодарю за откровенность. Значит, план такой: ты, как «настоящая» женщина, занимаешь мое место. А я, «ненастоящая», ухожу в сторону вместе со своей карьерой и деньгами, которые оплачивали и этот дом, и эти вина, и твои бесконечные «советы» за ужином за мой счет. Я правильно поняла стратегию?
Катя отвела взгляд. Ее уверенность слегка пошатнулась при упоминании денег.
— Никакой стратегии нет. Есть чувства. И ты не вправе их контролировать.
— Чувства, — усмехнулась Лида без тени веселья. Она взяла свою сумку, медленно встала. Стоя, она смотрела на Катю сверху вниз. — Хорошо. Пусть будет так. Вы с Андреем и Ирой можете строить свой мир на чувствах и жалости. А я буду действовать в мире фактов и законов. И уж поверь, в этом мире у меня позиции куда крепче.
— Что ты собираешься делать? — в голосе Кати впервые прозвучала тревога.
— Это уже не твое дело, Катя. Ты перестала быть моей подругой ровно в тот момент, когда приложила свои алые губы к моему бокалу. Всего хорошего.
Лида развернулась и пошла к выходу, не оглядываясь. Она не слышала, как звала ее Катя. Она вышла под холодный осенний дождь, и слезы, наконец, хлынули из ее глаз, смешиваясь с каплями воды на лице. Это были слезы не столько по мужу, сколько по двадцати годам иллюзий. По дружбе, которая оказалась миражом, за которым скрывалась зависть и желание отнять кусок ее жизни.
У нее в кармане лежал включенный диктофон. Весь этот мерзкий, циничный разговор был записан. Теперь у нее было не только подозрение, не только слова Иры. Теперь у нее было признание самой Кати. Это была война, и Лида только что добыла свое первое серьезное оружие.
Тишина после бури семейного совета оказалась самой гулкой. Андрей, не выдержав напряжения, собрал вещи в спортивную сумку и уехал «на время, чтобы всем было легче». Уехал к родителям или к Ире — Лида не спрашивала. Ей было все равно. Его физическое отсутствие в квартире принесло странное, болезненное облегчение. Теперь здесь не было лжи, которая ходила по комнатам. Была только ее боль, ее ярость и ее сын.
Сережа вернулся из школы в тот же день, после отъезда отца. Лида встретила его у двери, стараясь, чтобы на лице не было и тени пережитых кошмаров.
— Папы нет? — сразу спросил мальчик, сбрасывая рюкзак.
— Папа уехал по делам, ненадолго, — соврала Лида, ненавидя себя за эту необходимость лгать семилетнему ребенку. — Пойдем, поужинаем. Я котлеты твои любимые сделала.
Вечер прошел натянуто, но спокойно. Сережа был тише обычного, погруженный в свои мысли. Лида приписывала это отсутствию отца. Она читала ему на ночь, гладила по волосам, пока он не заснул. И только тогда позволила себе опустить голову на руки и беззвучно зарыдать от беспомощности и усталости.
На следующий день, в субботу, она отвела Сережу в кино на новый мультфильм. Это был ритуал бегства, попытка создать иллюзию нормальной жизни. Мальчик оживился, смеялся в темноте зала, ел попкорн. Лида смотрела на его профиль, освещенный мерцанием экрана, и сердце сжималось от любви и страха. Как защитить его? Как вытащить из этого болота, не сломав его мир?
Они вернулись домой под вечер. Сережа, возбужденный просмотром, носился по квартире, изображая космического пилота. Лида убирала на кухне, машинально вытирая стол, на котором неделю назад стояли те самые бокалы. Она уже все убрала. Вымыла хрусталь, выбросила бутылку. Но пятно от того вечера осталось на душе.
— Мам! — крикнул Сережа из гостиной.
— Что, солнышко?
— А тетя Катя теперь будет с нами жить?
Время остановилось. Ледяная волна прокатилась от макушки до пят. Лида медленно, очень медленно положила тряпку, вытерла руки и вышла из кухни. Сережа сидел на полу, собирая лего.
— Почему ты так решил, Сережа? — спросила она неестественно спокойным голосом.
— Ну, папа сказал, — мальчик не отрывался от деталей, его голос был простым и беспечным. — Вчера, когда мы с ним по телефону играли в майнкрафт. Он сказал, что тетя Катя очень добрая и будет нас навещать чаще. А потом я у тети Иры в телефоне картинку видел.
Лида опустилась на корточки рядом с ним, стараясь дышать ровно.
— Какую картинку?
— Ну, там тетя Катя и папа. Они смеются. И тетя Ира подписала «почти семья». Я спросил, что это значит, а она сказала, что скоро все будет как в сказке, и у меня будет две мамы. Одна — ты, а другая — тетя Катя, которая всегда дома будет. Это правда?
Его большие, доверчивые глаза смотрели на нее. В них не было тревоги. Было любопытство. Ему преподносили эту чудовищную идею как новую игру, как обещание двойной порции любви и веселья.
Внутри у Лиды все оборвалось и закипело одновременно. Они уже обрабатывали ее ребенка. Через игры, через телефон, через сладкие сказки. Готовили почву. Внедряли в его сознание мысль, что Катя — это хорошо, это часть семьи. А ее, Лиду, отодвигали на роль «одной из». Работающей, вечно занятой, а потому менее ценной мамы.
— Сережа, послушай меня внимательно, — она взяла его руки в свои. Говорила тихо, но очень четко, глядя прямо в глаза. — У тебя есть одна мама. Это я. И я всегда буду твоей мамой. Никто и никогда меня не заменит. Тетя Катя — моя подруга. И она не будет жить с нами. Никогда. Папа пошутил, а тетя Ира… тетя Ира ошиблась.
— Но они же так сказали… — в голосе Сережи послышалась неуверенность, первые ростки сомнения.
— Они сказали неправду. Иногда взрослые говорят неправду, потому что сами запутались. Но мы с тобой всегда будем говорить друг другу правду. Обещаешь?
— Обещаю, — кивнул мальчик, но в его глазах осталась тень смятения. Его маленький, еще не сформированный мир дал трещину.
Лида прижала его к себе, чувствуя, как бьется его хрупкое сердечко. В этот момент вся ее боль, вся растерянность, вся жалость к себе испарились, уступив место яростной, материнской решимости. Они перешли красную линию. Они тронули ее сына. Использовали его как инструмент, как пешку в своей грязной игре по переделу жизни.
Это уже была не просто измена. Это была война на уничтожение. И если раньше она думала о защите, о сохранении остатков достоинства, то теперь поняла: нужно наступать. Нужно бить так, чтобы они навсегда забыли дорогу к ее ребенку и к ее порогу.
Она уложила Сережу спать, спела ему колыбельную, которую не пела с тех пор, как ему исполнилось пять. Он заснул, крепко сжимая ее палец.
Лида вышла в гостиную, в темноту. Достала телефон. Нашла номер, который сохранила после встречи с юристом, последовавшей за семейным советом. Та самая женщина-адвокат, которая специализировалась на семейных делах и говорила спокойно и по делу: «Собирайте доказательства, Людмила Сергеевна. Любые. Запись разговора — это отлично. Но если есть свидетели, которые видели их вместе, если есть финансовые траты на эту женщину, если есть угрозы или давление через ребенка — это все веско».
Ребенок. Они сами дали ей самое веское доказательство — попытку повлиять на психику сына, внушить ему ложную информацию о составе семьи. Это могло считаться давлением и нанесением морального вреда ребенку.
Она не стала звонить адвокату так поздно. Вместо этого открыла блокнот и начала писать. Подробно, по датам и времени, вспоминая каждый эпизод: визит Иры, разговор с Катей (с пометкой «имеется аудиозапись»), семейный совет с требованиями, звонок Андрея сыну и слова Иры о «двух мамах». Она описывала не эмоции, а факты. Сухим, протокольным языком.
Когда закончила, взглянула на время. Было три часа ночи. Она не чувствовала сонливости. В голове, наконец, прояснилось. Боль отступила, оставив после себя холодную, выверенную ясность.
Они думали, что она сломлена. Что она будет рыдать, умолять, искать компромисс «ради сына». Они рассчитывали на чувство вины, на усталость, на желание избежать скандала.
Они просчитались.
Она больше не была Лидой, обманутой женой и подругой. Она стала Людмилой Сергеевной, матерью, которая будет защищать своего ребенка и остатки своей жизни до последнего. И у нее теперь был не только диктофон. У нее была железная воля и цель.
Завтра она позвонит адвокату. А пока что нужно было спать. Завтра начиналась настоящая битва.
Кабинет адвоката Александры Петровны находился в старом, но солидном здании в центре. Тишина здесь была не пустой, а насыщенной — ее нарушали только мерные тиканье настенных часов и шелест бумаг за полуоткрытой дверью. Лида сидела в кресле напротив массивного стола и чувствовала неожиданное спокойствие. Здесь, среди книжных шкафов и папок с делами, ее история переставала быть личной драмой. Она превращалась в дело. В последовательность фактов, статей и возможных исходов.
Александра Петровна, женщина лет пятидесяти с внимательным, усталым взглядом, дочитывала распечатанные Лидой тезисы. На столе лежал диктофон с записью разговора с Катей, распечатка скриншотов переписки Андрея и Иры (которые Лида, к своему ужасу, нашла в его забытом на зарядке планшете), и тот самый блокнот с хронологией событий.
— Вы проделали очень грамотную работу, Людмила Сергеевна, — наконец сказала адвокат, снимая очки. — Систематизировали, выделили ключевые моменты. Это редкое качество для клиента в состоянии эмоционального стресса.
— У меня не было выбора. Когда тронули моего ребенка, эмоции кончились, — ровно ответила Лида.
— Понимаю. И это самый сильный аргумент. Давайте структурируем вашу позицию с точки зрения закона.
Александра Петровна отодвинула блокнот и взяла чистый лист бумаги.
— Первое и главное: квартира. Из документов я вижу, что она приобретена вами до брака, за средства от продажи вашей предыдущей, также добрачной квартиры. Это ваше единоличное имущество. Никаких прав на долю в ней у супруга не возникает. Даже если бы он вкладывался в ремонт — это ничего бы не меняло. Квартира неприкосновенна. Все разговоры его родни о «разделе» или «справедливости» — это эмоции. Юридически — ноль.
Лида кивнула, чувствуя, как камень, который давил на грудь с момента слов Иры, слегка сдвигается.
— Второе: ребенок. Сыну семь лет, привязан к вам, условия для его прожидания у вас объективно лучше. Суд практически стопроцентно оставит его с вами. Ваши записи о попытках внушить ребенку мысль о «двух мамах» и формировании негативного образа матери через вас, Людмила Сергеевна, — это серьезно. Это может быть расценено как злоупотребление родительскими правами со стороны отца и попытка повлиять на психологическое состояние ребенка. Мы потребуем определить порядок общения отца с сыном только в вашем присутствии или на нейтральной территории, раз уж он допускает такое влияние со стороны третьих лиц.
— А если он захочет видеться чаще? Брать его к себе, к родителям? — спросила Лида.
— Будем противодействовать. Имея на руках аудиозапись, где его сожительница (пока формально — подруга) открыто говорит о планах занять ваше место, и показания ребенка о давлении, шансов у него немного. Судьи очень не любят, когда детей втягивают в конфликты взрослых. Далее: алименты. Они будут назначены в твердой сумме, плюс к этому мы можем взыскать дополнительные расходы на образование, лечение. Учитывая ваш уровень дохода и его, сумма будет существенной.
Адвокат сделала паузу, давая Лиде впитать информацию.
— Третье: моральный вред. Измена, сговор, психологическое давление на вас и ребенка, публичные оскорбления со стороны родственников. Это основание для иска. Сумму мы определим, но это не миллионы. Однако для них сам факт такого иска будет чувствительным ударом по репутации. Особенно если фигурантами будут проходить его сестра и… эта Катя.
— А можно привлечь их? Неофициально? Как свидетелей?
— Формально — как третьих лиц, если докажем, что их действия нанесли вред семье. Ваша запись с подругой — ключевое доказательство ее роли в развале семьи. Но я бы советовала основной удар сосредоточить на супруге. Он — ответчик. Они — лишь фон. Но фон очень неприглядный.
Лида молча смотрела в окно. Юридический язык делал ужас происходяшего более четким, но и более холодным.
— Александра Петровна, а что… что они могут сделать в ответ? Какие у них козыри? Муж не работал официально последние полгода, говорил, что проектное бюро развалилось. Может, он заявит, что у него нет доходов?
— Стандартная уловка, — адвокат усмехнулась без веселья. — Но мы подадим запросы в банки, в налоговую. Если есть движения по счетам, картам — все вскроется. Если нет… Алименты будут назначены исходя из его последнего известного официального дохода или из средней зарплаты по региону. В любом случае, он не уйдет в ноль. А главное — его нынешняя пассия, если они решат строить отношения, вряд ли обрадуется содержанцу, который еще и платит алименты на ребенка от бывшей жены. Это развалит их идиллию довольно быстро.
В кабинете снова воцарилась тишина. Лида понимала: перед ней — четкий план войны. Безопасность сына, жилье, деньги — все было прописано, как чертеж.
— Когда начинаем? — спросила она.
— Как только вы подадите заявление на развод. Я подготовлю его вместе с исками об определении места жительства ребенка и взыскании алиментов. Подавать лучше пакетом. Это создаст эффект готовности и силы. Они явно ждут, что вы будете умолять, торговаться или сломаетесь. Не дождутся.
Лида взяла со стола свое заявление, написанное от руки в ту самую бессонную ночь. Оно казалось теперь не криком отчаяния, а первым тактическим ходом.
— Есть еще один момент, — сказала Александра Петровна, и ее голос стал мягче. — Будьте готовы к тому, что когда они получат копии исков, давление усилится. Они могут пытаться давить через общих знакомых, через родителей, могут угрожать, могут присылать «миротворцев». Ни на какие переговоры без моего присутствия не идите. Ничего не подписывайте. Все общение — через меня или в присутствии свидетелей, которые находятся на вашей стороне. Ваша мама, например.
— Они уже звонили. Говорили, что я «семью разрушаю», что я «жадная», — сказала Лида.
— Классика. Запомните: разрушает семью тот, кто изменяет и строит козни. Вы защищаете себя и ребенка. Это ваше законное право. Не позволяйте внушить чувство вины. Юридически вы на сто процентов правы.
Эти слова были как щит. Лида вышла из здания, и осенний ветер уже не казался таким пронизывающим. У нее был план. Было оружие. И была твердая земля под ногами в виде статей Семейного кодекса.
Она села в машину и перед тем, как завести двигатель, отправила Андрею короткое СМС: «Все документы на развод и определение порядка общения с сыном готовы. Передала адвокату. Далее все вопросы к Александре Петровне, ее контакты пришлю. Лида».
Она не ждала ответа. И он не заставил себя ждать. Через минуту телефон затрещал от звонка. На экране горело: «Андрей». Она отклонила вызов. Он позвонил снова. И снова. Потом пришло сообщение: «Лида, ты с ума сошла?! Давай поговорим как взрослые люди!»
Она набрала ответ, глядя прямо перед собой: «Взрослые люди не пьют вино с подругами жены и не травят детям сказки про новых мам. Общение — через адвокатов».
После этого телефон взорвался уже от звонков с незнакомых номеров. Родители Андрея. Ира, конечно. Она отключила звук, завела машину и поехала за сыном в школу. У нее теперь была новая роль: не жертва, а истец. И это придавало сил.
Неделя, прошедшая после подачи документов в суд, была похожа на жизнь в осажденной крепости. Телефон Лиды, поставленный на беззвучный режим, постоянно мигал вспышками уведомлений. Голосовые сообщения от родни Андрея, от него самого, от общих, теперь уже бывших, знакомых, которые звонили «по-дружески». Содержание было предсказуемым: от прямых угроз («останешься ни с чем, сука!») до завуалированных попыток договориться («давай сядем, все обсудим, зачем позориться-то?»). Она не отвечала никому. Все звонки и сообщения шли в отдельную папку. Александра Петровна назвала это «коллекцией доказательств давления».
Андрей, поняв, что на прямой контакт она не выйдет, начал действовать через сына. Во время их коротких встреч в парке под присмотром Лиды, он расспрашивал Сережу: «А мама не говорит про меня плохо?», «А к нам домой к тебе кто-нибудь ходит?». Мальчик, наученный матерью быть осторожным, отмалчивался или говорил «не знаю». Лида, стоя в двух шагах, ловила каждый взгляд, каждый жест бывшего мужа. В его глазах она видела уже не вину, а злобу и растерянность. Его план, в котором она должна была сломаться и уйти, проигрывала, и он не знал, что делать дальше.
Именно эта растерянность, как поняла Лида, и была их слабым местом. Они привыкли к ее силе, но считали ее силой упрямства, а не стратегии. Им нужно было дать ложное чувство победы, чтобы они расслабились и проговорились. Для этого она пошла на риск.
Она позвонила Ире. Той самой, которая считала себя главным стратегом.
Трубка была взята после первого гудка.
— Ну, наконец-то опомнилась? — язвительный голос Иры прозвучал так, будто она ждала этого звонка все дни. — Устала от своей независимости?
— Я устала от войны, Ира, — сказала Лида, стараясь вложить в голос усталость и неуверенность. Она стояла у себя в гостиной, а на журнальном столике, под стопкой журналов, лежал включенный диктофон с большим объемом памяти. — Я… я не хочу, чтобы Сережа рос в этой атмосфере. И я не хочу таскаться по судам. Это выматывает.
На том конце провода воцарилась торжествующая пауза.
— Вот и умница. Я же говорила, что надо договариваться по-хорошему. А ты сразу — адвокаты, суды. Ну, ладно, не поздно исправить. Ты готова слушать?
— Я слушаю, — тихо сказала Лида.
— Отлично. Значит, так. Ты подаешь заявление об отзыве исков. Пишешь, что передумала, разобрались сами. Взамен мы тебе гарантируем, что Андрей не будет претендовать на твою квартиру. Ну, там… может, какую-то небольшую компенсацию за его моральный ущерб он попросит, чисто символическую, для проформы. Ты же понимаешь, мужское самолюбие…
Лида стиснула зубы, но голос ее звучал покорно:
— А Сережа?
— С Сережей все просто. Андрей — отец. Он будет видеться с ним когда захочет и где захочет. Без твоих надзирателей. Ну, а Катя… Катя же добрая, она его любит. Она будет как вторая мама, он к ней уже привыкает. А ты… ну, ты же карьеристка, тебе некогда. Вот и будет у сына полноценное воспитание в нормальной, полной семье. У Андрея и Кати.
Слова были настолько чудовищны в своей наглости, что у Лиды перехватило дыхание. Они не просто хотели отнять у нее статус единственной матери. Они планировали легализовать эту схему, вынудив ее отказаться от юридической защиты.
— А как же… я? — выдавила она.
— А ты будешь видеть его по выходным. Или когда твои командировки позволят. Мы не монстры. Но жить он будет с отцом. Это в его интересах. Ну, и финансово ты, конечно, помогать будешь. Андрей пока без работы, а ребенку нужно многое.
Это был уже полный абсурд. Они хотели забрать ребенка, оставить за собой ее квартиру (под видом «компенсации»), и чтобы она еще и платила им.
— Я не понимаю… Это же незаконно, — пробормотала Лида, провоцируя дальше.
— Закон, закон! — раздраженно фыркнула Ира. — Ты что, наивная? Закон такой, какой мы его сделаем! У нас знакомые есть, понимаешь? В опеке, в суде. Мы уже все обговорили. Судья наша. Ты думаешь, твоя пигалица-адвокат против системы попрет? Она тебя самого начала на деньги разводит! Мы же семья, мы все решим по-родственному. Быстро и тихо. Главное — ты уйдешь красиво. Скажешь, что сама виновата, что работала много, охладела к мужу… Ну, сама придумаешь что-нибудь. А мы тебе потом хорошие отзывы в соцсетях напишем, что расстались цивилизованно.
Ира говорила все быстрее, захлебываясь от собственной гениальности. Она была уверена, что Лида сломлена и готова на все.
— А… а если я не соглашусь? — еле слышно спросила Лида.
— Если? — голос Иры стал ледяным и отчетливым. Каждое слово было как удар молота по наковальне. — Если не согласишься, то, дорогая, мы тебя так потопим, что ты и алиментов не увидишь. Мы докажем, что ты — неадекватная мать, которая ребенка запугивает отцом. Что у тебя на почве работы крыша поехала. У нас свидетели есть. И Катя, и я, и соседи, которых ты всегда игнорировала. Мы покажем твои большие доходы и скажем, что все это — за счет серых схем, что ты налоги не платишь. У Андрея же есть доступ к твоим старым отчетам? Ну, вот. Проверка тебе обеспечена. А потом, когда тебя признают невменяемой или посадут за уклонение, мы через своих людей в опеке легко заберем Сережу. И квартиру твою через суд отожмем как приобретенную на незаконные доходы. Ты останешься на улице. Без денег, без сына, без репутации. Выбирай.
Лида молчала. В трубке было слышно лишь ее ровное дыхание. Ира приняла это молчание за шок и уступку.
— Я тебе даю два дня подумать. Понедельник. Или ты сама все отзываешь, и мы решаем все по-хорошему. Или начинается настоящая война. И поверь мне, на войне мы, семья, всегда будем вместе. А ты — всегда одна.
Раздались короткие гудки. Ира бросила трубку.
Лида еще минуту сидела неподвижно. Потом медленно достала диктофон из-под журналов. Нажала стоп. Маленький красный огонек погас.
Она перемотала запись, поставила на воспроизведение. Из динамика четко и ясно полилась знакомая, язвительная речь Иры. «Закон такой, какой мы его сделаем… Судья наша… Серые схемы… Проверка… Заберем Сережу… Отожмем квартиру…»
Все было сказано. Открытым текстом. С угрозами, с планом сговора с представителями власти, с шантажом, с намерением незаконно лишить ее родительских прав и жилья.
Руки у Лиды дрожали, но теперь не от страха, а от адреналина. Она не просто спровоцировала их. Она заставила главного стратега противника выложить весь их грязный, преступный план на цифровой носитель.
Это была не просто победа. Это был тотальный разгром.
Она тут же отправила голосовое сообщение Александре Петровне: «Александра Петровна, у меня есть новая запись. Критически важная. Они раскрыли весь план, включая угрозы подкупом судьи, давление через опеку, клевету о моих доходах и прямое намерение незаконно отнять ребенка. Нужна срочная встреча завтра утром».
Ответ пришел через минуту: «Приезжайте к десяти. Это может изменить всю стратегию. И, Людмила Сергеевна, поздравляю. Вы провели блестящую операцию».
Лида откинулась на спинку дивана и закрыла глаза. Впервые за много недель на ее губах появилось что-то, отдаленно напоминающее улыбку. Не радостную. Жесткую. Победную.
Они думали, что играют с эмоциональной, сломленной женщиной. Они даже не подозревали, что загнали в угол профессионального менеджера по кризисным ситуациям. И что их самое большое оружие — наглость и болтливость — стало их же смертельным приговором.
Война еще не была выиграна. Но битва за доказательства — завершилась безоговорочно. Теперь слово было за законом. И в этой инстанции у Лиды был не просто шанс. Теперь у нее была гарантия.
Суд был назначен на хмурое ноябрьское утро. Лида шла к зданию суда в сопровождении Александры Петровны. На ней был строгий темно-синий костюм, минимальный макияж. Она должна была выглядеть не как истец, раздираемый эмоциями, а как деловой, адекватный человек, требующий защиты своих прав. Александра Петровна несла увесистую папку с документами, а в кармане ее пиджака лежала флешка с той самой записью.
У входа их уже ждали. Вся «семья» в сборе: Андрей, бледный и осунувшийся, в мятом пиджаке; его родители, мать с красными, заплаканными глазами; Ира, на лице которой застыла маска высокомерной уверенности; и Катя, отведшая взгляд в сторону. Они стояли тесной группой, словно пытаясь создать ощущение численного превосходства. Их адвокат, молодой самоуверенный мужчина, что-то быстро говорил им, кивая.
Лида с Александрой Петровной прошли мимо, не удостоив их взглядом. Это был первый психологический удар.
Зал суда показался Лиде меньше и невзрачнее, чем в кино. Пахло пылью, старым деревом и озоном от ксерокса. Они заняли места за столом истца. Через несколько минут вошла судья — женщина средних лет с усталым, непроницаемым лицом.
Началось с формальностей. Затем судья предложила сторонам попробовать заключить мировое соглашение.
Адвокат Андрея сразу же встал, расправив плечи.
— Уважаемый суд, мой доверитель, Андрей Викторович, готов на примирение и сохранение семьи ради ребенка. Мы считаем, что истица, Людмила Сергеевна, поддалась сиюминутным эмоциям. Мы готовы отозвать все встречные требования, если она заберет свои иски и вернется в семью.
Это была наглая, блефовая ставка. Они все еще надеялись, что она струсит в последний момент. Александра Петровна тихо положила руку на запястье Лиды, успокаивая.
— Уважаемый суд, — четко заговорила она, — мой доверитель, Людмила Сергеевна, предпринимала неоднократные попытки диалога. Однако ответчик и его окружение не только не пошли на примирение, но и начали кампанию давления, шантажа и психологической атаки как на мою доверительницу, так и на несовершеннолетнего ребенка. Примирение невозможно. Мы настаиваем на рассмотрении по существу.
Судья кивнула и перешла к заслушиванию сторон.
Адвокат Андрея пустился в длинные, туманные рассуждения о «кризисе в семье», «недопонимании», «охлаждении чувств со стороны жены, слишком погруженной в работу». Он представил Лиду холодной карьеристкой, бросившей мужа в трудную минуту. Андрей сидел, опустив голову, и кивал.
Затем слово дали Лиде. Она встала. Голос не дрогнул ни разу.
— Я не собиралась никого бросать. Я вернулась из командировки, которая обеспечивала наш общий бюджет, на день раньше. И обнаружила в своем доме следы другого человека. Не просто гостя. Женщины. Моей лучшей подруги. С тех пор я не услышала от мужа ни слова правды, только ложь и оправдания. Вместо раскаяния я столкнулась с объединенным фронтом его родственников, которые обвинили во всем меня и начали оказывать на меня и моего сына систематическое давление с целью заставить меня отказаться от своих законных прав на жилье и отдать им ребенка.
Она говорила спокойно, без истерик, ссылаясь на факты. Затем слово взяла Александра Петровна. Она, как хирург, начала предъявлять доказательства.
— Представляем суду аудиозапись от девятого октября, — ее голос прозвучал металлически четко. — Разговор между истицей и гражданкой Ириной Викторовной, сестрой ответчика. Прошу приобщить к материалам дела и прослушать ключевой фрагмент.
Ира на скамье ответчиков резко подняла голову. На ее лице мелькнуло непонимание, а затем животный страх. Она прошептала что-то Андрею, но было поздно.
Судья дала разрешение. В тишине зала, нарушаемой лишь потрескиванием динамиков, зазвучал голос Иры. Тот самый, полный наглой уверенности: «Закон такой, какой мы его сделаем… Судья наша… Мы докажем, что ты неадекватная мать… Проверка тебе обеспечена… Заберем Сережу… Отожмем квартиру…»
Эффект был сокрушительным. Адвокат противной стороны побледнел. Родители Андрея смотрели на Иру с ужасом. Катя уткнулась лицом в ладони. Сам Андрей смотрел на сестру, будто видел ее впервые, с отвращением и паникой. Ира сидела, сжавшись, ее уверенность рассыпалась в прах.
— На основании данной записи, — продолжала Александра Петровна, — мы ходатайствуем о приобщении к делу в качестве доказательств также скриншотов переписки, подтверждающих сговор, и заключения психолога, который обследовал ребенка и зафиксировал у него состояние тревоги и конфликт лояльностей, вызванное действиями отца и его окружения.
Судья, не меняя выражения лица, делала пометки. Обстановка в зале переменилась окончательно.
Дальнейшие прения были пустой формальностью. Адвокат Андрея пытался оспаривать допустимость записи, говорить о «частном разговоре», но судья его оборвала.
Когда вынесли решение, в зале стояла гробовая тишина.
«Исковые требования Людмилы Сергеевны удовлетворить полностью. Брак расторгнуть. Определить место жительства несовершеннолетнего Сергея с матерью. Установить порядок общения отца с сыном: каждую вторую и четвертую субботу месяца с десяти до восемнадцати часов в присутствии матери либо в общественном месте. Взыскать с Андрея Викторовича алименты в размере… Определенную судом твердую денежную сумму ежемесячно. Взыскать в пользу истицы компенсацию морального вреда…»
Судья также вынесла частное определение в адрес органов опеки и правоохранительных структур по факту угроз и попытки давления, озвученных в записи. Для Иры это грозило серьезными неприятностями.
Когда судья удалилась, в зале на секунду повисло оцепенение. Первой вышла из ступора Ира. Она вскочила, ее лицо исказила ярость.
— Это беззаконие! Это подстроено! Она все подделала! — она кричала, тыча пальцем в сторону Лиды, но судебные приставы уже двигались к ней.
Андрей не смотрел ни на кого. Он просто сидел, уставившись в пустоту, маленький и разбитый. Его великая «любовь» и поддержка семьи привели его к этому унизительному финалу. Катя, не сказав ни слова, поспешно выбежала из зала, пряча лицо.
Лида собрала свои бумаги. Она не чувствовала торжества. Только глухую, ледяную пустоту и усталость. Александра Петровна что-то говорила ей, но слова доносились как сквозь вату.
Они вышли в коридор. Там их ждала мама Лиды, которая взяла на себя заботу о Сереже на этот день. Она молча обняла дочь, и Лида, наконец, позволила себе расслабиться, на мгновение прижавшись к ее плечу.
— Все, дочка. Все кончилось. Ты выстояла.
Вечером того же дня, когда Сережа уже спал в своей комнате, Лида сидела в гостиной. Бывшей гостиной. Ее гостиной. На столе не было чужих бокалов. Была только чашка чая.
Раздался тихий, неуверенный звонок в дверь. Лида посмотрела в глазок. На площадке стоял отец Андрея, Виктор Петрович. Один. Он выглядел постаревшим на десять лет.
Она открыла, оставив цепочку.
— Люда… — он начал, не поднимая на нее глаз. — Я… я не за оправданиями. Их нет. Я принес… я хотел, чтобы у тебя это было.
Он протянул ей старый, потрепанный фотоальбом в кожаном переплете. Тот самый, что обычно лежал на полке у них в гостиной.
— Это… это фотографии Сережи. С самого рождения. И наши… то есть, ваши старые. Андрей… он не вспомнит. А Сереже, может, будет важно. Чтобы знал, что не все было… плохо. — Его голос сорвался. — Прости нас. Меня. За то, что не нашлось слов… не остановил.
Лида молча взяла альбом. Она не сказала «я прощаю». Она не могла. Но кивнула.
— Спасибо, что принесли.
Он еще постоял, потоптался, и ушел, сгорбившись.
Лида закрыла дверь, вернулась к дивану, открыла альбом. На первых страницах — она и Андрей, молодые, смеющиеся, на фоне какого-то моря. Потом — крошечный Сережа в роддоме. Первые шаги. Совместные праздники. Мир, который казался нерушимым.
По щеке скатилась слеза и упала на пластиковую страницу. Она смахнула ее.
Это была не победа. Это была тяжелая, изматывающая работа по спасению того, что еще можно было спасти. Своего достоинства. Будущего сына. Крова над головой.
Она закрыла альбом и поставила его на книжную полку. Не на самое видное место, но и не на дальнюю полку. Просто туда, где ему и положено быть — среди книг о жизни, которая продолжается.
Завтра предстояло много дел. Надо было забрать документы из суда, передать их приставам для взыскания алиментов, подумать о смене школ для Сережи, чтобы дистанцироваться от прошлого.
Но сегодня вечером она просто сидела в тишине своего дома. Своего единственного и неприкосновенного дома. И слушала, как за стеной ровно дышит во сне ее сын. Ее жизнь. Ее главная и единственная победа.