Анна проснулась от тихого щелчка входной двери. Шесть утра. Андрей, ее муж, уже уходил на работу, стараясь не шуметь. Она потянулась, положив руку на едва округлившийся, еще невидимый под одеялом живот. Пять недель. Эта тайна была ее самым сладким сокровищем. Она ждала идеального момента, чтобы сказать Андрею. Может, в эту субботу, за ужином при свечах. Они мечтали о ребенке, но два года попыток и одна замершая беременность сделали ее осторожной. Теперь же тесты показывали уверенные две полоски, а врач подтвердил: все прекрасно.
Она встала, накинула халат и вышла на кухню. На столе, прислоненный к сахарнице, стоял ярко-розовый конверт. «Любимой невестке!» — было выведено на нем пышным, с завитушками, почерком свекрови, Тамары Павловны. Анна вздохнула. Свекровь жила в соседнем районе, но последние месяцы ее визиты стали ежедневными. С момента, как Анна ушла с напряженной работы бухгалтера на спокойную, удаленную должность, Тамара Павловна решила, что невестке требуется «помощь и руководство».
Анна открыла конверт. Внутри лежала открытка с котятами и… ключ. Маленькая записка гласила: «Анечка! Это ключ от моей кладовки на даче. Там стоит бабушкин сервиз, тот самый, фарфоровый. Хочу, чтобы он перешел к тебе. Ты теперь хозяйка в нашем роду! Приезжай, заберешь когда удобно. Целую. Твоя вторая мама».
Анна улыбнулась, тронутая. Несмотря на всю навязчивость, Тамара Павловна иногда выдавала такие порывы. Сервиз был красивым, семейной реликвией. Это выглядело как жест принятия, окончательное признание ее частью семьи. Возможно, она зря сторонилась свекрови? Андрей всегда говорил: «Она одинокая, ей просто нужно внимание. Потерпи».
В тот же день, ближе к вечеру, раздался звонок в дверь. На пороге, как и ожидалось, стояла Тамара Павловна. В руках — сумка с домашними пирожками и лицо, сияющее какой-то особой, торжествующей нежностью.
— Анечка, солнышко! Я мимо, думаю, зайду! Тебе одной скучно, а я тебя проведаю! И документик один принесла, — она виртуозно сняла сапоги и прошла на кухню, как хозяйка.
— Какой документ? — насторожилась Анна, разливая чай.
— Да ерунда, формальность! — свекровь махнула рукой, доставая из сумки папку. — Ты же знаешь, у нас там, в соцзащите, бардак. Чтобы оформить доплату к пенсии как одинокой матери, воспитывавшей сына (Андрея-то папашку ихний рано бросил), мне нужно справку, что я не имею другой жилплощади. Ну, форма такая. Чиновники тупые. Нужно, чтобы ты, как собственник квартиры, где я прописана, подписала, что не против моего проживания здесь и не претендуешь на мою старую квартиру. Чистая формальность! Чтобы они видели, что у меня тут крыша над головой есть, а та квартира — не мое единственное жилье, вот и все!
Анна медленно переваривала информацию. Тамара Павловна была прописана в их трешке уже три года, с момента смерти своего мужа. Жила она, правда, в своей однокомнатной квартире, оставшейся от родителей. Прописка здесь была «для удобства», как говорил Андрей.
— Я не совсем понимаю, — осторожно начала Анна. — Какое отношение имеет моя квартира к твоей доплате?
— Дорогая моя, ты в бюрократии не шаришь! — свекровь засмеялась, но глаза ее бегали. — Им нужно убедиться, что я не скрываю имущество! Что у меня есть где жить помимо той развалюхи. Твоя подпись — это просто подтверждение, что ты не против, что я тут прописана. Всего-то! Мне даже нотариус не нужен, твоей личной подписи хватит. Андрюша уже подписал вчера!
Последняя фраза заставила Анну расслабиться. Если Андрей подписал, значит, все в порядке. Он же юрист, пусть и корпоративный, но разбирается в документах. Он бы не подписал что-то опасное.
— Где его подпись? — Анна потянулась за папкой.
Тамара Павловна лихо открыла документ на последней странице. Там, внизу, действительно стояла размашистая подпись Андрея. Рядом — пустое поле для нее. Документ был напечатан мелким шрифтом, заголовок гласил что-то про «согласие на регистрацию и отсутствие претензий». Анна мельком пробежала глазами по тексту. Упоминались «права пользования», «отсутствие взаимных имущественных претензий»… Голова слегка закружилась от юридических формулировок.
— Мама, дай я почитаю внимательнее, или Андрею покажу?
— Анечка, да что тут читать! — голос Тамары Павловны стал визгливым. — Я же тебе, как родной, объясняю! Чиновница ждет! Если сегодня не подадим, очередь потеряем, и все, доплаты мне не видать как своих ушей! Ты же не хочешь, чтобы твоя свекровь, мать твоего мужа, в старости в нужде коротала дни? Из-за одной твоей подписи?
Она смотрела на Анну умоляюще, и в ее глазах блеснули слезы. Анна почувствовала укол стыда. Женщина старая, хочет как лучше. Андрей подписал. Да и что может случиться? Она просто подтверждает факт прописки.
— Ладно, — вздохнула Анна. — Давайте ручку.
Тамара Павловна чуть не выхватила из сумочки заранее приготовленную гелевую ручку. Анна, почти не глядя, поставила свою подпись рядом с подписью мужа. Свекровь мгновенно захлопнула папку, как будто боялась, что документ испарится.
— Вот и умница! Спасибо, родная! Ну, я побежала, пока окно в соцзащите не закрылось! Пирожки кушай, для тебя пекла!
Она поцеловала Анну в щеку, пахнув духами «Красная Москва», и почти выпорхнула из квартиры, оставив после себя странное чувство беспокойства. Анна отмахнулась. Гормоны. Беременность делает ее мнительной.
Через две недели жизнь Анны превратилась в кошмар. Все началось с мелочей. Андрей стал задерживаться на работе, отвечал односложно, отстранился. Потом, в субботу, когда Анна, наконец, собралась с духом и приготовила его любимое блюдо, чтобы объявить о беременности, он встретил ее новость ледяным молчанием, а потом сказал: «Сейчас не самое подходящее время, Аня. У нас проблемы».
— Какие проблемы? — испугалась она.
— Финансовые. У мамы. И у меня на работе сложности. Ребенок сейчас — это неподъемная ноша.
Анна онемела. Это был не тот муж, которого она знала. Они мечтали об этом ребенке! Она пыталась говорить, спрашивать, но он уходил от разговоров, ночевал в кабинете на раскладном диване.
А потом пришла Тамара Павловна. Не с пирожками, а с холодным, каменным выражением лица. Андрей стоял рядом, смотря в пол.
— Анна, нам нужно поговорить, — начала свекровь, не садясь. — Ситуация сложилась критическая. Мой младший сын, Вадим, вложился в неудачный проект. Ему грозит банкротство и долговая яма. Единственный способ его спасти — продать мою однокомнатную квартиру и отдать деньги ему.
Анна слушала, не понимая.
— При чем тут я? И при чем тут наша квартира?
— При том, — голос Тамары Павловны стал резким, — что моей квартиры не хватит. Нужны еще средства. И мы нашли решение. Ты помнишь документ, который подписывала?
Ледяная рука сжала сердце Анны.
— Что… что с документом?
— Это был не просто «бланк для соцзащиты», дорогая. Это было предварительное соглашение о дарении твоей доли в этой квартире мне. Ты и Андрей добровольно, в присутствии нотариуса (у нас был свой человек), передали мне свои права. Сейчас идет оформление. Квартира переходит в мою собственность.
Мир рухнул. Анна схватилась за спинку стула.
— Ты лжешь! Это невозможно! Андрей! Скажи ей, что это бред!
Андрей поднял на нее глаза. В них не было ни любви, ни сожаления. Только усталость и какое-то странное облегчение.
— Это правда, Аня. Мы с мамой все обсудили. Квартира теперь ее. Она дает нам время… тебе… съехать. Месяц.
— ТЕБЕ? — закричала Анна. — Что значит «тебе»? А ты где?
— Я остаюсь с мамой, — тихо сказал он. — Она одна не справится. А с ребенком… Я не готов быть отцом. Тем более в таких условиях.
Предательство было таким оглушительным, таким тотальным, что Анна не могла дышать. Ее муж, любовь всей ее жизни, отец ее нерожденного ребенка, в сговоре с матерью обокрал ее, лишил дома и бросил. Ради брата-неудачника.
— Вы… вы не можете этого сделать! Я беременна! Это наша совместная собственность, купленная в браке! Я подписала что-то под давлением, не понимая!
— Никакого давления не было, — холодно парировала Тамара Павловна. — Ты подписала все добровольно. Нотариус заверил. Свидетели есть. Ты просто подтвердила свое согласие на дарение своей доли мне в обмен на мое обещание не претендовать на свою старую квартиру (которую я и так продаю). Все чисто. Юридически безупречно. Проверь, если не веришь.
Она швырнула на стол копию документа. Анна, с трудом фокусируя зрение, стала читать. И с каждой строчкой ее охватывало все большее отчаяние. Это было хитро составленное соглашение. Под видом «отсутствия претензий» она действительно подписала отказ от своей доли в пользу свекрови. Подпись Андрея была там. Стояла печать нотариальной конторы, которую она не знала. Все выглядело легитимно.
— Я пойду в полицию! В суд! — выдохнула она, рыдая.
— Пожалуйста, — пожала плечами Тамара Павловна. — Судись. Но учти, процесс долгий. А через месяц здесь будут менять замки. И еще… — она сделала паузу, наслаждаясь моментом. — Учитывая твое эмоциональное состояние и отсутствие постоянного дохода (ты же на удаленке, а контракт у тебя срочный), я, как будущий собственник, могу поднять вопрос о твоей адекватности. Социальные службы очень внимательно смотрят на матерей, не имеющих жилья и работы. Могут и ребенка после рождения отобрать, пока ты судишься. Подумай об этом.
Это был убийственный удар. Анна посмотрела на Андрея, ища в нем хоть искру защиты. Но он отвернулся. Он выбрал. Мать и брата. Не ее и не их ребенка.
В ту ночь она не спала. Рыдала, пока не кончились слезы. Потом лежала в темноте, чувствуя, как внутри шевелится новая жизнь — жизнь, которую уже хотели уничтожить. Страх за ребенка был сильнее страха за себя. Мысль о том, что у нее могут его отнять, парализовала.
Утром она услышала, как Андрей и Тамара Павловна что-то обсуждают на кухне, смеются. Смеялись в ее доме, который у нее украли. В этот момент отчаяние сменилось чем-то другим. Холодной, ясной яростью. Нет. Она не позволит им сломать себя и своего ребенка. Она будет бороться. До конца.
Собрав самые необходимые вещи и документы (паспорт, свидетельство о браке, медицинскую карту, с трудом найденную копию договора купли-продажи квартиры), она вышла из квартиры, которую когда-то считала своим домом. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком, похоронив ее прошлую жизнь.
Первые дни были адом. Она сняла самый дешевый номер в гостинице-притоне на окраине. Деньги, отложенные на декрет, таяли на глазах. Она звонила юристам, но стоило ей начать рассказывать историю, как ей называли астрономические суммы за ведение дела или вежливо отказывали, намекая на его сложность и бесперспективность. Документ, подписанный у нотариуса, был железным аргументом.
Она пыталась звонить Андрею. Он брал трубку и молча слушал ее рыдания, а потом говорил: «Аня, смирись. Не усложняй. Мама права — с ребенком тебе будет не до судов. Лучше подумай, как устроиться». Однажды он сказал: «Может, сделаешь аборт? Тогда и проблемы не будет». После этих слов она разбила свой старый телефон о стену номера.
Единственным светом была ее подруга детства, Лена. Узнав о случившемся, Лена, не раздумывая, примчалась, забрала ее из гостиницы и поселила у себя в маленькой, но уютной однокомнатной квартире.
— Здесь твой дом, пока не вернешь свой, — сказала она просто. — И хватит реветь. Плакать будем после победы. Сейчас нужен план.
Лена была не юристом, а пиар-менеджером, но обладала стальными нервами и невероятной организаторской жилкой. Она заставила Анну поесть, отвезла к врачу провериться (с малышом было все хорошо, и это придало сил), а потом сказала:
— Нужен не просто юрист. Нужен питбуль. Который рвет мошенников в клочья. И не за бешеные деньги. Я поищу.
Поиски заняли неделю. Анна тем временем, подавив панику, вышла на удаленную работу — брала срочные проекты по бухгалтерии. Деньги были копеечные, но это давало ощущение, что она не полностью беспомощна.
И вот Лена привела ее в небольшой, скромный офис в старом бизнес-центре. За столом сидела женщина лет сорока пяти, с короткой седой стрижкой, умными, пронзительными глазами и отсутствием макияжа. Ее звали Ирина Викторовна Климова.
— Рассказывайте, — сказала она, не предлагая чай. — Только факты. Без эмоций. Документы со мной?
Анна, сбиваясь и путаясь, выложила всю историю. Ирина Викторовна молча слушала, изучая бумаги. Особенно долго она смотрела на то самое «соглашение», скрепленное нотариальной печатью.
— Хм, — произнесла она наконец. — Классика жанра. «Серый» нотариус, двусмысленные формулировки, давление на беременную. Подло. Но не безнадежно.
— Есть шансы? — выдохнула Анна.
— Шансы есть всегда. В данном случае — они хорошие. Но придется потрудиться. И, предупреждаю, будет грязно. Они будут давить на вас, на вашу беременность, пытаться очернить. Вы готовы?
— Готова на все, — твердо сказала Анна. В ее голосе впервые зазвучала не слезливая жалоба, а сталь.
— Отлично. Тогда начнем. Первое: мы немедленно подаем иск о признании этой дарственной недействительной. Основания: введение в заблуждение, злонамеренное соглашение сторон (мужа и свекрови) против вас, состояние стресса из-за беременности. Второе: параллельно подаем заявление в полицию о мошенничестве. Третье: ищем этого «нотариуса». Я почти уверена, что его лицензия куплена или он вовсе липовый. Это будет наш козырь.
Ирина Викторовна говорила быстро, четко, ее слова были как уколы адреналина. Она взялась за дело за символическую плату, которую Анна должна была выплатить после выигрыша. «Мне такие дела нравятся, — усмехнулась она. — Особенно когда сволочь думает, что она умнее закона».
Война началась. Ирина Викторовна оказалась гением тактики. Пока готовился иск, она отправила официальные запросы в Росреестр о смене собственника квартиры, в нотариальную палату о проверке конкретного нотариуса, и даже в банк, где у Тамары Павловны был счет, чтобы отследить движение денег от продажи ее однокомнатной квартиры.
Реакция не заставила себя ждать. Первой позвонила Тамара Павловна. Ее тон из высокомерного сменился на истеричный.
— Что ты себе позволяешь, сумасшедшая! Полицию нагнала! Я тебя посажу за клевету! Отзовешь заявление немедленно!
— Общайтесь с моим адвокатом, — холодно ответила Анна и положила трубку.
Потом пришел Андрей. Он приехал к Лениной квартире, стоял под дверью, умолял впустить.
— Аня, это безумие! Мама сдает нервы! Она говорит, что у нее давление! Ты хочешь ее в гроб загнать? Отзови иск, мы дадим тебе денег на съем жилья!
— Сколько? — спросила Анна из-за двери.
— Ну… сто тысяч. Можно в рассрочку.
Сто тысяч. За треть квартиры, которая стоила миллионы. За их общий дом. За предательство.
— Иди к своей матери, Андрей. И больше не приходи.
Следующим этапом стали звонки «из социальных служб». Некая дама интересовалась условиями проживания беременной Анны, намекала на стесненные обстоятельства и предлагала «помощь», вплоть до помещения в социальный приют. Ирина Викторовна, прослышав об этом, только хмыкнула: «Предсказуемо. Пытаются создать бумажку о неблагополучии. Не ведись. Все звонки записывай».
Самым тяжелым был поход в женскую консультацию. Ее вызвала заведующая и, смущаясь, сказала, что поступил «сигнал» о нестабильном психическом состоянии пациентки, склонности к истерикам и сутяжничеству, что может быть опасно для вынашивания беременности. Анна расплакалась прямо в кабинете, но потом собралась и показала заведующей копию заявления в полицию о мошенничестве.
— Вот причина этих «сигналов». Меня хотят сломать, чтобы отобрать жилье. А теперь и ребенка. Помогите мне, пожалуйста, а не им.
Заведующая, женщина в возрасте, внимательно посмотрела на нее, на документы, и ее лицо смягчилось.
— Я вижу многое на своем веку, детка. Держись. Все записи о твоем состоянии прекрасные. Никаких оснований для претензий нет. А «сигналы» эти я положу куда подальше.
Постепенно, благодаря железной хватке Ирины Викторовны, начала вырисовываться картина. «Нотариус», заверивший сделку, оказался фигурой темной. Его контора числилась по адресу заброшенного ларька, а лицензия была выдана в другом регионе с серьезными нарушениями. В нотариальной палате только развели руками: «Мы его не знаем, это явно поддельная печать или крайне сомнительный специалист».
А главное — всплыли финансовые потоки. Выяснилось, что деньги от продажи квартиры Тамары Павловны ушли не только Вадиму. Часть, весьма солидная, за несколько дней до сделки с Анной была переведена на счет… Андрея. А потом выведена наличными.
— Вот оно, — сказала Ирина Викторовна, показывая Анне выписки. — Мотив не только в спасении брата-неудачника. Мотив — в банальной жадности. Твоя свекровь и твой муж решили убить двух зайцев: спасти Вадима (или сделать вид, что спасают) и завладеть твоей долей квартиры. Андрей, видимо, получил свой куш за молчание и участие. Он думал, ты сломаешься и сбежишь.
Анна смотрела на бумаги, и ей было не больно, а пусто. Любовь, доверие, годы совместной жизни — все это было оценено в какую-то жалкую сумму на его счету. Ребенок, их ребенок, вообще не имел веса в этой калькуляции.
— Что дальше? — спросила она глухо.
— Дальше — суд. У нас теперь есть козыри: фиктивный нотариус, доказательство финансового сговора (перевод денег мужу), твое состояние беременности на момент подписания. И главное — мы нашли свидетеля.
Свидетелем оказалась соседка Тамары Павловны, которую Ирина Викторовна буквально вычислила через соцсети. Пожилая женщина, обиженная тем, что Тамара Павловна хвасталась, как ловко «развела глупую невестку на квартиру». Соседка согласилась дать письменные показания.
День суда был пасмурным и холодным. Анна шла в здание, держась за руку Лены. Живот уже был заметен. Ирина Викторовна, в строгом костюме, несла увесистую папку с документами.
В зале сидели Тамара Павловна и Андрей. Она — напыщенная, в новой шубе (видимо, на часть «кша»), он — похудевший, с темными кругами под глазами, не смотрел в сторону Анны.
Процесс был тяжелым. Адвокат свекрови, нанятый, видимо, на те же «квартирные» деньги, пытался давить: Анна — взрослая дееспособная женщина, сама подписала, нотариус заверил, о каком заблуждении речь? Он представлял Анну истеричной, меркантильной особой, которая хочет отобрать жилье у пожилой женщины.
Но Ирина Викторовна была непоколебима. Она, как хирург, вскрывала ложь за ложью.
— Предъявите действующую лицензию этого «нотариуса»? Где его рабочее место? Почему его нет в реестре?
— Объясните, зачем для оформления социальной льготы нужен был документ о дарении доли в квартире? Где логическая связь?
— Обратите внимание суда на этот перевод. За три дня до подписания «дарственной» на счет ответчика Андрея С. поступила крупная сумма от его матери. За что? Не за соучастие ли в мошеннической схеме?
— И, наконец, моя доверительница была на раннем сроке беременности, что подтверждается справкой. Она находилась в состоянии эмоциональной уязвимости, на чем ответчики и сыграли, преподнеся документ как пустую формальность.
Она зачитывала показания соседки, предоставила заключение эксперта о поддельности нотариальной печати, выложила все финансовые выписки.
Лицо Тамары Павловны постепенно покрывалось багровыми пятнами. Андрей сидел, сгорбившись, и все время смотрел в пол. Когда судья задал ему прямой вопрос: «Вы знали, что ваша жена беременна на момент подписания этих документов?», он долго молчал, а потом пробормотал: «Да… знал».
— И это не остановило вас от участия в сделке, лишающей ее и вашего будущего ребенка жилья? — уточнил судья.
Андрей не ответил. Его молчание было красноречивее любых слов.
В перерыве, в коридоре, Тамара Павловна набросилась на Анну:
— Довольна? Семью разрушила! Жадина! Хотела все себе!
— Я защищаю своего ребенка от вас, — тихо, но четко сказала Анна. — Вы не семья. Вы — банда.
Она впервые не почувствовала страха перед этой женщиной. Только брезгливость.
Оглашение решения было назначено на отдельный день. Неделя ожидания стала для Анны пыткой. Она не могла есть, спать, только клала руки на живот и шептала: «Держись, малыш. Мы должны выиграть. Мы должны».
И они выиграли.
Судья, сухая женщина лет пятидесяти, зачитала резолютивную часть монотонно, но каждое слово было музыкой: «…Исковые требования удовлетворить. Признать договор дарения доли… недействительным (ничтожным)… Ввиду доказанности обмана и злонамеренного сговора ответчиков… Восстановить право собственности истицы… Взыскать с ответчиков судебные расходы…»
Тамара Павловна вскрикнула и повалилась на лавку, имитируя, как показалось Анне, сердечный приступ. Андрей бросился к ней, даже не взглянув в сторону жены. Их мир рухнул. Им придется возвращать деньги (те, что не успели потратить), отвечать по иску о мошенничестве в уголовном деле, которое теперь точно возбудят. И главное — они остались ни с чем. Вадим, узнав о провале, скрылся, прихватив остатки денег. «Семья» рассыпалась как карточный домик, стоило дунуть на нее с правовой силой.
Анна стояла, не чувствуя ног. Лена обнимала ее, плача от счастья. Ирина Викторовна сдержанно улыбалась, собирая бумаги.
— Поздравляю. Квартира ваша. Теперь процедура выписки их оттуда и смена замков. Рекомендую сделать это завтра же.
На следующий день, в сопровождении участкового и представителя ЖЭКа, Анна вернулась в свою квартиру. Андрей и Тамара Павловна, мрачные и разбитые, уже собирали вещи. Они молча выносили коробки под презрительные взгляды соседей, которым уже стала известна эта история.
Анна прошла по комнатам. Здесь все было то же, но пахло чужим — духами свекрови, табаком (Андрей, оказывается, снова начал курить). Ее дом был осквернен. Но он был ее.
— Забирайте все свое. До последней бумажки, — сказала она им, когда те закончили. — После сегодняшнего дня я не хочу ничего, что напоминает мне о вас.
Андрей на секунду задержался в дверях, хотел что-то сказать. Но Анна отвернулась. Слов больше не было. Он ушел, закрыв дверь. Навсегда.
Первым делом она вызвала службу глубокой уборки, выбросила старые шторы, подушки, даже посуду, из которой они ели. Она заказала новые замки. Потом, с помощью Лены, начала ремонт в самой маленькой комнате — будущей детской. Она красила стены в нежный салатовый цвет сама, чувствуя, как с каждым взмахом кисти смывает грязь прошлого.
Развод прошел быстро и без претензий с его стороны. Андрей, видимо, был рад поскорее забыть этот эпизод. Он даже отказался от родительских прав, написав нотариальный отказ. Анна не стала противиться. Ее сыну не нужен такой отец.
Роды были непростыми, но когда она впервые услышала крик своего мальчика, увидела его сморщенное личико и цепкие пальчики, все пережитые боль и страх отступили. Она назвала его Львом. В честь мужества, которое ей пришлось найти.
Прошло два года. Квартира преобразилась. Она продала ее (рынок вырос, ипотека была давно погашена) и купила меньшую, но новую, в современном районе, в ипотеку, которую уверенно платила, поднявшись по карьерной лестнице. В этой квартире не было призраков прошлого. Здесь пахло печеньем, детской присыпкой и счастьем.
Однажды, гуляя с Львом в парке, она увидела Андрея. Он сидел на скамейке один, в поношенной куртке, с бутылкой дешевого пива. Постарел лет на десять. Их взгляды встретились. Он быстро отвел глаза, встал и зашагал прочь. Анна почувствовала не злорадство, а легкую грусть. Грусть по тому человеку, которого она когда-то любила и которого никогда не существовало. Он был соучастником в разрушении своей же жизни.
Тамара Павловна, как узнала Анна от общей знакомой, доживает свой век в маленькой комнатке в старой хрущевке, которую снимает на пенсию. Вадим исчез. Связь между матерью и сыном, построенная на жадности и обмане, распалась.
