Вечер выдался на удивление тихим, почти мирным. Анна закончила укладывать Катю, двухлетняя дочка наконец уснула, посапывая в своей кроватке, и в квартире воцарилась та редкая, зыбкая тишина, которую так ценят родители маленьких детей. На кухне пахло грибным супом, который она варила с утра, и свежим хлебом. Максим, её муж, полулёжа на диване, листал ленту новостей на телефоне, свет экрана выхватывал из полумрака его уставшее, но спокойное лицо. Казалось, можно выдохнуть.
Звонок в дверь прозвучал как гром среди ясного неба. Анна вздрогнула, украдкой посмотрела в сторону детской — слава богу, не разбудил. Максим недовольно хмыкнул, но поднялся, потягиваясь.
— Кого чёрт принёс в такую рань? — пробормотал он, направляясь в прихожую.
«Рань» было без двадцати девять. Анна уже знала, кто это. Так, без предупреждения, в будний день могла приехать только она. Лариса Петровна.
И она не ошиблась. Через мгновение в квартиру впорхнула её свекровь, будто внося с собой не столько сквозняк, сколько резкое изменение атмосферного давления. Она несла в руках фирменный кондитерский пакет.
— Здравствуйте, родные! — звонко, с излишней, как всегда, бодростью произнесла Лариса Петровна, позволяя Максиму помочь снять пальто. — Проезжала мимо, вспомнила, что у моей внученьки на этой неделе был день ангела, да всё руки не доходили. Привезла вам пирог, миндальный, ты же его любишь, Максим.
Она прошла на кухню, мимоходом одобрительно похлопав сына по плечу, и поставила пакет на стол. Её взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по немытой пока что посуде в раковине, по скромной занавеске на окне, по Анне в её выцветшей домашней кофте. Этот взгляд всегда напоминал Анне инвентаризацию.
— Анечка, дорогая, ты не выглядишь. Устала, наверное, — констатировала Лариса Петровна, и в её голосе прозвучала не забота, а констатация факта, в котором была и толика упрёка. Мол, сама виновата, что выглядишь так, а не иначе.
— Ребёнок, — коротко улыбнулась Анна, включая электрический чайник. — Это нормально. Садитесь, чай сейчас будет.
Ужин протекал вяло. Лариса расспрашивала сына о работе, и с каждым её вопросом воздух в маленькой кухне, казалось, сгущался.
— Ну как, начальство там твоё, оценило наконец твой проект? — спросила она, аккуратно отрезая крохотный кусочек пирога.
— В процессе, — уклонился Максим, сосредоточенно размешивая ложкой уже остывший суп.
— «В процессе», — передразнила его мать, но мягко, играючи. — Весь в отца. Ждать надо, пока на голову свалится. А вот Вадим, твой коллега, слышала, уже новую иномарку пригнал. Немецкую. Должно быть, премию хорошую получил.
Анна почувствовала, как у неё свело скулы. Этот Вадим был вечной меркой, которой Лариса Петровна мерила неудачи сына.
— Мам, ну хватит, — слабо возразил Максим.
— Что «хватит»? Я же искренне радуюсь за Вадима! Молодец парень. И жена у него, кстати, Ольга, не сидит сложа руки в декрете. Работает в фирме у своего отца, отдел маркетинга ведёт. Ребёнка в лучший частный сад устроили. Всё сама организовала.
Удар был точен и меток. «Не сидит сложа руки». Анна перестала есть. Она смотрела на свою тарелку, чувствуя, как жар поднимается к её щекам. Она знала, что сейчас скажет, и знала, что это будет ошибкой, но молчать было уже невозможно.
— Лариса Петровна, — начала она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — У нас с Максимом всё хорошо. Проект — дело долгое. И с Катей я сижу не потому, что «складываю руки». Это осознанный выбор. Мы справляемся.
Свекровь повернула к ней голову, широко и неестественно улыбнулась. В её глазах не было ни капли тепла.
— Конечно, дорогая, конечно, осознанный! Я и не спорю. Тебе, Анечка, главное, чтобы свой угол был, тепло да уют. Не до амбиций тут, когда свой угол есть. Я всё понимаю.
Фраза повисла в воздухе, ядовитая и тяжелая. «Свой угол». Квартира, в которой они жили, принадлежала отцу Максима, Игорю Семёновичу. Они были здесь прописаны, но не владельцы. Этот факт Лариса Петровна никогда прямо не озвучивала, но постоянно, вот такими намёками, напоминала о нём. Как о милости.
Максим смотрел в тарелку, будто надеясь найти на дне супа ответ, как выбраться из этого разговора. Его молчание обожгло Анну сильнее, чем слова его матери.
— Я пойду, проверю Катю, — тихо сказала Анна и вышла из-за стола.
В детской было темно и спокойно. Она стояла, прислонившись лбом к прохладному косяку двери, и глупо, по-детски сглатывала подступающий к горлу ком. Слышала, как на кухне матерится посуда, сдержанный голос Ларисы Петровны что-то говорила сыну. Потом шаги.
— Я помогу тебе убрать, — сказала свекровь, появляясь в дверях с грязными тарелками в руках. — Отдохни немного.
Анна хотела отказаться, но сил не было. Она кивнула и вернулась на кухню, где Максим уже ушёл в зал, будто спасаясь от поля боя. Она стала протирать стол. Лариса Петровна с деловым видом взялась за мытьё.
И тогда это произошло. Стоя у раковины, свекровь протянула руку к сушилке, где среди прочей посуды стояла та самая чашка. Простая, белая, с синим незамысловатым цветочком по боку. Единственное, что осталось у Анны от её бабушки, которая вырастила её. Чашка, из которой она пила чай в детстве, которую привезла сюда, в этот дом, как частичку своего прошлого, своей опоры.
Лариса Петровна взяла её, будто случайно, вместе с другой посудой. И вдруг — звяканье, короткое, резкое, и сразу же глухой стук керамики о дно мойки.
Анна застыла.
— Ой, — равнодушно произнесла Лариса Петровна, заглядывая в раковину. — Какая досада. Разбилась.
Она вынула два крупных осколка и, не глядя на Анну, бросила их в ведро. С треском.
Анна подошла. В мойке лежали остатки чашки. Не просто разбилась. Она раскололась на несколько чётких, острых частей. Так не разбивается посуда от случайного падения. Так бьют намеренно.
Она подняла глаза на свекровь. Та уже вытирала руки полотенцем, её лицо было совершенно спокойным. Но в глазах, в их холодной, каре-зелёной глубине, Анна увидела это. Удовлетворение. Быстрый, ядовитый проблеск, пойманный и тут же спрятанный.
— Ничего страшного, — сказала Лариса Петровна, вешая полотенце на крючок. — Обычная чашка. Таких миллионы. Ты, дорогуша, слишком ко всему привязываешься. К вещам. И не только.
Она подошла к прихожей, стала одеваться.
— Максим, я поехала! Не провожай!
— Мам, я тебя до машины.
— Сиди, сиди, я сама.
Дверь закрылась. В квартире снова стало тихо. Гробово тихо. Максим вышел в прихожую, помятый, с виноватым видом.
— Ну что ты… Мама же не специально. Чашка и чашка. Купим новую.
Анна не ответила. Она вернулась на кухню, осторожно вынула из ведра осколки, собрала все найденные части с дна мойки. Сложила их на столе в грустную, бессмысленную мозаику. Бабушкина чашка. Тепло, уют, безопасность её детства. Разбита. И брошена в ведро для мусора, как нечто не стоящее внимания.
Она поняла, что это был не случайный жест. Это было сообщение. Чёткое, как эти осколки. Первое открытое предупреждение. И самое страшное было не в чашке. Самое страшное было в том, что Максим не увидел в этом ничего особенного. Он стоял в дверном проёме, и в его растерянном молчании читалась одна лишь надежда, что всё это поскорее забудется.
Но Анна знала — не забудется. Это только начало. Начало чего-то тяжёлого и неотвратимого, что пришло в их дом вместе с запахом миндального пирога и звонким голосом Ларисы Петровны. Она смотрела на осколки и впервые за долгое время почувствовала ледяной, всепроникающий страх.
Прошло несколько дней. Тот вечер с разбитой чашкой повис между Анной и Максимом тяжёлой, невысказанной глыбой. Они разговаривали о бытовом, о Кате, о счетах, но настоящее — это напряжение, эта тишина после ссоры, которой не было, но которая случилась, — оставалось запертым внутри. Максим стал задерживаться на работе, ссылаясь на аврал из-за того самого проекта. Анна молча собирала осколки в маленькую картонную коробку из-под чая, но выбросить их не решалась. Они лежали на верхней полке шкафа, как улика.
Когда в дверь снова постучали в среду днём, у Анны ёкнуло сердце. Катя только что заснула после обеда, и этот стук был слишком знакомым, слишком настойчивым. Она выглянула в глазок. Лариса Петровна. Одна. Без пирогов, с одной лишь строгой кожаной сумочкой на сгибе локтя. Лицо было сосредоточенным, деловым.
Анна глубоко вдохнула и открыла.
— Здравствуй, дорогая, — свекровь вошла, не дожидаясь приглашения, окинула прихожую привычным оценивающим взглядом. — Я к тебе по делу. По-женски поговорить нужно. Максима нет?
— Нет, на работе, — ответила Анна, чувствуя, как холодеют кончики пальцев. Фраза «по-женски» звучала зловеще.
— И хорошо. Есть вещи, которые между нами, женщинами, решаются проще. Без лишних эмоций.
Лариса Петровна прошла на кухню, села на тот же стул, что и несколько дней назад. Она не стала раздеваться, лишь расстегнула пальто. Анна медленно села напротив, стиснув руки под столом.
— Чаю? — по инерции спросила она.
— Не стоит. Я ненадолго. Дело, в общем-то, простое, и я надеюсь на твое понимание.
Лариса Петровна положила сумочку на стол, приоткрыла её, но ничего не достала. Просто сцепила пальцы перед собой. Её маникюр был безупречен, холодного серого оттенка.
— Ты должна освободить квартиру, — произнесла она ровным, спокойным тоном, каким говорят о погоде или о графике платежей.
В ушах у Анны зазвенело. Она даже не поняла сразу.
— Что… что вы сказали?
— Я сказала, что тебе с Катей нужно съехать. Максим нашёл себе достойную женщину, с будущим. А ты с ребёнком можешь и у родителей пожить. У тебя же хорошие родители, они помогут. Тебе тут одной с малышкой всё равно тяжело.
Каждое слово было отточенным, лишённым злобы, почти сочувственным. От этого было в тысячу раз страшнее. Анна смотрела на её неподвижное лицо, пытаясь найти признаки шутки, издевки, чего угодно. Их не было.
— Какая… женщина? — выдавила она, и собственный голос показался ей чужим, доносящимся издалека.
— Алиса. Дочь Сергея Викторовича, — с лёгкой почтительностью произнесла Лариса Петровна имя, которое, видимо, должно было о чём-то говорить. Анне оно ничего не говорило. — Сергей Викторович — ключевой партнёр фирмы, где Максим надеялся сделать карьеру. Да что там надеялся — теперь сделает. Алиса — умница, образованная, из хорошей семьи. Она закончила институт за границей. У неё связи. Она видит в Максиме потенциал и готова вкладываться в его рост.
— Вкладываться? — тупо переспросила Анна.
— Душевно, конечно, и материально, — терпеливо пояснила свекровь. — У неё есть возможности. Они подходят друг другу. Максим будет счастлив. Ты же хочешь для него счастья? Он просто не может тебе такого сказать, жалеет. Боится ранить. Он добрый, мой мальчик. А я как мать должна иногда подтолкнуть его к правильному решению, даже если оно кажется жёстким. Во имя его же будущего.
В голове у Анны всё перевернулось. Это был бред. Кошмарный, абсурдный бред.
— Вы с ума сошли, — прошептала она. — У нас есть дочь. Мы семья. Какой съезд? Какая Алиса? Максим… Максим меня любит!
Лариса Петровна мягко вздохнула, как взрослый перед капризным ребёнком.
— Любовь любовью, дорогая, а жизнь жизнью. Максим задыхается тут. На нём ответственность за вас двоих, а он топчется на месте. Эта квартира, — она сделала широкий жест рукой, — она ведь даже не ваша. Она Игоря Семёновича. Вы просто здесь живёте. Алисе, понятное дело, негоже в чужой квартире начинать семейную жизнь. Ей нужен свой, новый уровень. А тебе с ребёнком — помощь и поддержка родных. Всё логично. Я даже готова помочь с переездом. Деньгами, организацией.
Анна вскочила, стул с грохотом упал назад.
— Вы больная! Я никуда не съезжаю! Сейчас же позвоню Максиму, он вам всё объяснит! Он вам такого не говорил!
Она лихорадочно стала шарить по карманам домашних штанов, потом бросилась к столешнице, где лежал её телефон. Руки дрожали так, что она с трудом отыскала его номер. Набрала.
Гудки. Долгие, бесконечные гудки. Он не брал трубку.
— Звони, звони, — спокойно сказала Лариса Петровна, наблюдая за ней. — Только он сейчас, наверное, занят. У них как раз деловой ланч. Знакомятся.
Анна замерла с прижатым к уху телефоном, слушая пустые гудки. «Абонент временно недоступен». Всё внутри превратилось в лёд. Деловой ланч. Знакомятся. Картинка сложилась сама собой, отвратительная и чёткая. Максим в хорошем костюме. Ресторан. Девушка из «хорошей семьи». И его мать, которая всё это устроила… и которая сейчас сидит на её кухне.
— Он знает, что вы здесь? — хрипло спросила Анна, опуская телефон.
— Конечно. Мы всё обсуждаем вместе. Он просто не в силах сделать этот шаг сам. Ему нужна моя поддержка. И твое понимание, Анечка. Подумай о ребёнке. О Кате. Хочешь, чтобы она росла в атмосфере бедности и безысходности? Без перспектив, в вечных долгах? Максим с Алисой смогут дать ей гораздо больше. А ты будешь спокойной матерью, которая не тянет одеяло на себя, а думает о будущем дочери.
Это было уже не просто наглость. Это была изощрённая, бесчеловечная жестокость, прикрытая маской заботы о внучке. Анна чувствовала, как её захлёстывает волна такой ярости, такой ненависти, что в глазах потемнело.
— Вон, — сказала она тихо, почти беззвучно.
— Что, дорогая?
— Вон из моего дома! Сию секунду!
Лариса Петровна медленно поднялась, поправила пальто. На её лице не было ни страха, ни злости. Лишь лёгкое разочарование, будто она имела дело с нерадивой ученицей.
— Эмоции. Я понимаю. Ты обижена. Но жизнь расставит всё по местам. Максим уже сделал свой выбор. Он просто даёт тебе время осознать и сделать всё красиво. Не доводи до скандала, Анна. Это никому не нужно.
Она направилась к выходу. Анна стояла, прижавшись спиной к краю столешницы, боясь пошевелиться, чтобы не броситься на неё и не начать рвать на ней этот идеальный шарф.
Дверь закрылась. Тишина снова оглушила. Но теперь это была другая тишина — предательская, зияющая. Анна скользнула по стене на пол, на холодный линолеум. Она обхватила колени руками, но трясло её так, что зубы стучали. «Он уже сделал свой выбор». Эти слова звенели в ушах, смешиваясь с гулом в висках.
Она подняла голову и увидела через проём в зал спящую Катю в своей кроватке. Маленькая, беззащитная. «Можешь и у родителей пожить».
И тогда страх отступил, сменившись новым, незнакомым ей прежде чувством — холодной, животной решимостью. Нет. Они не отнимут у неё дом. Не отнимут дочь. Не превратят её в жалкую просительницу, которую «приютили» родители.
Она поднялась, подошла к окну. Внизу, у подъезда, стояла аккуратная иномарка свекрови. Та села за руль, поправила волосы в зеркале заднего вида, завела мотор и плавно тронулась с места, будто только что обсудила план квартальных закупок.
Анна сжала кулаки, пока ногти не впились в ладони до боли. Война была объявлена открыто. И первая битва, она понимала, только что была проиграна. Но война — только начиналась.
Она так и сидела на холодном полу кухни, не в силах пошевелиться, пока за окном не стемнело окончательно. Время потеряло смысл. Мысли бились, как птицы, об стекло: «Должна освободить квартиру... Нашёл достойную женщину... Максим уже сделал выбор». Каждый раз, когда в памяти всплывало его лицо, её тошнило от жгучей боли и неверия. Не может быть. Не может он. Молчал бы, если бы всё это было бредом его матери? Звонил бы тогда.
Ключ щёлкнул в замке ровно в половине десятого. Обычное время, если не задерживаться. Шаги в прихожей, звук бросаемой на тумбу связки ключей, тяжёлый вздох. Потом свет в зале. Максим появился в дверном проёме кухни. Он выглядел уставшим, но не более того. Рубашка помята, галтур ослаблен. Увидев её, сидящую на полу в темноте, он вздрогнул.
— Ты чего тут в потемках? Что случилось? Катя в порядке?
— Катя спит, — голос Анны прозвучал глухо, будто из пустоты. — Со мной случилось. И с тобой, как выяснилось.
Он щёлкнул выключателем, и свет ударил по глазам. Максим нахмурился.
— Что ты такое говоришь? Вставай с пола, простудишься.
— Твоя мать была здесь, — Анна подняла на него глаза. Она не плакала. Всё высохло внутри. — Днём. Приезжала «по-женски» поговорить.
Лицо Максима дрогнуло. Мелькнула тень беспокойства, которую он тут же попытался скрыть под маской раздражения.
— Опять? И что она на этот раз наговорила? Ты же знаешь, у неё характер...
— Характер? — Анна медленно поднялась, опираясь о стену. Ноги были ватными. — Она сказала, что я должна освободить квартиру. Что ты нашёл себе достойную женщину. Алису. Дочь какого-то Сергея Викторовича. Что ты с ней сегодня на деловом ланче знакомился. Это характер?
Максим побледнел. Он отвёл глаза, прошёлся до раковины, налил стакан воды. Рука слегка дрожала.
— Боже, Аня... Ты что, каждое слово её всерьёз принимаешь? Мама всегда преувеличивает! Она просто... она беспокоится обо мне. Видит, что я увяз, что не могу семью обеспечить так, как хотел бы. Вот и фантазии у неё пошли самые дикие.
— Это фантазия? — Анна подошла к нему вплотную. — Значит, никакой Алисы нет?
Молчание. Затянувшееся на несколько секунд.
— Ну... есть одна девушка. Коллега. Вернее, дочь партнёра. Мама её как-то познакомила, думала, для бизнеса полезно будет. Мы встречались пару раз, общались.
— Общались, — повторила Анна. — И на ланче сегодня были?
— Была рабочая встреча! — вспыхнул он. — Сергей Викторович, его дочь, я, ещё пара человек. Всё строго в рамках делового этикета! Ничего такого!
— А то, что твоя мать приезжает ко мне и требует, чтобы я съехала, освободила место для этой «деловой» дочери — это тоже в рамках этикета? Она говорит, что ты уже сделал выбор! Что ты с ней всё обсуждаешь!
Максим поставил стакан с таким силой, что тот едва не треснул.
— Я ничего не обсуждал в таком ключе! Мама сама всё выдумала! Она просто предлагала... варианты. Говорила, что если у меня будут серьёзные отношения с человеком из такого круга, это откроет все двери. Но я же не соглашался!
— Не соглашался? — Анна засмеялась, и этот смех прозвучал дико и горько. — Значит, ты просто слушал, как твоя мать предлагает тебе бросить жену с ребёнком ради карьеры, и не сказал чёткого «нет»? Ты допускал эту мысль? Ты думал об этом?
Он снова замолчал, сжав виски пальцами. Этот молчаливый ужас был хуже любого крика. Он был признанием.
— Ты думал, — прошептала Анна, и почва окончательно ушла из-под ног.
— Аня, ты не понимаешь! — вдруг вырвалось у него, голос сорвался на крик. — Я не спал ночами! На мне кредиты, на нас ипотека на ту машину, которая уже три года в ремонте! На мне ответственность за тебя, за Катю! А я ничего не могу! Проект проваливается, начальство смотрит на меня как на пустое место! Мама... да, она говорит жёстко, но она предлагает выход! Пусть циничный, пусть жестокий, но это выход из этой ямы! Я задыхаюсь здесь!
Он кричал, а она слушала, и с каждым словом в ней умирала последняя надежда. Это не была ложь матери. Это была его правда. Грязная, мелкая, уязвлённая мужская правда.
— Так вот я для тебя кто? — спросила она уже тихо. — Яма? Ответственность, которая душит?
— Не ты... а всё это! — Максим махнул рукой, охватывая всю кухню, всю их жизнь. — Эта вечная нехватка, эти счета, этот потолок, выше которого не прыгнуть! Я устал быть неудачником, Ань!
— И твой план стать удачником — это выгнать жену и ребёнка и жениться на дочке босса? — её голос стал ледяным и острым, как осколок той самой чашки. — И ты считаешь, что после этого ты станешь мужчиной? Ты станешь жалкой пешкой в руках своей матери и этого Сергея Викторовича. Ты продашься, Максим. Продашь нас. И когда они выжмут из тебя всё, что нужно, выбросят точно так же.
— Ты ничего не понимаешь в жизни! — рявкнул он в ответ, но в его глазах читался не праведный гнев, а панический, животный страх — страх, что она может оказаться права.
— Я понимаю, что сегодня твоя мать объявила мне войну. А ты... ты даже не готов встать на мою сторону. Ты стоишь посередине и дрожишь. Или уже встал на её?
Он не ответил. Просто опустил голову. И в этой сгорбленной позе, в этом молчаливом признании собственного бессилия, Анна увидела окончательный приговор их семье. Не было больше ни любви, ни даже уважения. Был страх, расчёт и гниющая изнутри трусость.
— Иди, — сказала она, поворачиваясь к нему спиной. — Иди спать. На диване. В мою спальню тебе дороги нет. И вообще, — она обернулась на пороге, — я не уверена, что завтра хочу тебя видеть.
Он что-то пробормотал, но она не стала слушать. Она прошла в ванную, закрылась на ключ и, наконец, позволила слезам хлынуть беззвучным, сотрясающим потоком. Она плакала не столько от горя, сколько от ярости, от унижения, от осознания всей глубины предательства. Она уткнулась лицо в грубое махровое полотенце, чтобы не закричать.
Не знала, сколько прошло времени, когда слёзы иссякли. Она села на пол, прислонившись к холодной двери стиральной машины. И тут она услышала. Голос. Тихий, сдавленный. Он говорил в зале.
Анна замерла, затаив дыхание.
— Да, мам, я поговорил с ней... — это был голос Максима. Он стоял, видимо, у балкона. — Нет, она не согласна... Конечно, в истерику... Что значит «как я позволил»? Я же не знал, что ты прямо так придёшь и... Нет, не может она просто взять и съехать... Прописка, ребёнок... Да понимаю я, что квартира папина! Понимаю, что ты хочешь для меня лучшего! Но надо же как-то по-другому, не так жёстко... Завтра? Завтра я попробую ещё... Да, я обещаю... Спокойной ночи.
Щелчок отключения.
Тишина. Глубокая, всепоглощающая. В ушах звенело.
Анна медленно выдохнула. Всё. Больше никаких иллюзий. Они — мать и сын — обсуждали её судьбу. Как неудобный актив. Как проблему, которую нужно решить «завтра». «Попробую ещё». Значит, будет давление. Будут уговоры. Будут новые атаки.
Она поднялась, посмотрела на своё заплаканное лицо в зеркале. Глаза красные, распухшие. Но внутри, там, где ещё час назад была боль и паника, теперь зрело что-то твёрдое, холодное и невероятно тяжёлое. Решение.
Война была объявлена не только ей. Война была объявлена её дочери. И отступать было некуда. Значит, нужно было готовиться к обороне. Или к нападению.
Она тихо вышла из ванной. В зале, на диване, в темноте, лежал Максим, укрывшись с головой одеялом, делая вид, что спит. Она прошла мимо, не глядя, в комнату к Кате. Прилегла рядом с тёплым комочком дочери, обняла её, прислушиваясь к ровному дыханию.
«Никогда, — мысленно поклялась она, глядя в потолок. — Никто не посмеет сделать из тебя приживалку. Никто не попросит нас «освободить» наше место. Я научусь драться. Научусь».
И эта мысль, страшная и дающая опору, наконец, позволила ей закрыть глаза. Ночь обещала быть короткой. Утро должно было принести новые битвы.
Утро началось с ледяной тишины. Максим ушёл на работу, пока Анна была в ванной. Он не зашёл попрощаться, не заглянул к Кате. Только хлопнула дверь, и всё. Эта тишина между ними стала теперь третьим, незримым обитателем квартиры, густым и тяжёлым, как сироп.
Анна собрала Катю в сад на автомате, руки сами выполняли привычные движения. Голова гудела от бессонной ночи, но мысли, наконец, прояснились и встали в чёткий, пугающий ряд. Она не могла оставаться здесь одна. Нужен был совет. Нужна была опора.
Первыми она позвонила родителям. Мама, Людмила Аркадьевна, ответила на второй гудок.
— Анечка, родная, как дела? Катюшка как?
— Мам, — голос Анны предательски дрогнул, и этого оказалось достаточно.
— Что случилось? Ты плачешь?
— У нас... проблемы. Большие. Можно мы к вам приедем? Надолго.
Через час она уже сидела на знакомой кухне своего детства, прижимая к груди кружку с маминым смородиновым вареньем. Катю забрал в комнату дед, Аркадий Семёнович, включив ей мультики. Анна, спотыкаясь и сбиваясь, выложила всё. Визит Ларисы Петровны. Её слова. Ночной разговор Максима. Молчание. Предательство.
Людмила Аркадьевна слушала, не перебивая, и лицо её становилось всё суровее, будто высеченным из камня. Когда Анна закончила, мама резко встала, подошла к окну, отвернулась. Анна видела, как вздрагивают её плечи.
— Тварь... — прошипела Людмила Аркадьевна, сжимая кулаки. — Бессердечная, расчётливая тварь. И он... Максим... Молчал? Допускал?
— Допускал, мама.
— Значит, всё. Всё кончено. Забирай вещи и Катю, и сразу сюда. Сегодня же. Чтобы духу их тут не было. Жить с ними под одной крышей — себя не уважать.
Тут в кухню вошёл Аркадий Семёнович. Он слышал последние фразы. Лицо у него было сосредоточенное, озабоченное. Он сел напротив дочери, положил на стол свои большие, жилистые руки.
— Подожди горячиться, Люда. Надо головой думать. Аня, квартира точно на свекра оформлена?
— Да, папа. На Игоря Семёновича. Мы только прописаны.
— Прописка у тебя и у Кати постоянная?
— Да. Там же и Максим.
— Алименты обсуждали? — его вопросы были точными, как удар отвёртки.
Анна растерянно помотала головой.
— Какие алименты, папа? Мы же ещё не...
— А вы уже всё. По факту. Если он позволяет матери говорить такое, если сам в мыслях сбежать — вы уже на разных берегах. Значит, надо бить первыми. Пока они тебе тут график выселения не подсунули. Идёшь к хорошему юристу. Подаёшь на развод. С требованием алиментов в твёрдой сумме, привязываешь к его предполагаемым новым доходам, раз уж он такой перспективный. И главное — никуда из квартиры не съезжаешь до решения суда. Прописка даёт право пользования. Выбрать тебя оттуда просто так не могут.
Его слова, жёсткие и лишённые эмоций, отрезвили Анну больше, чем мамины объятия. Это была программа действий. Война по правилам.
— Но он же... Он может привести ту... Алису... — с трудом выговорила Анна.
— Пусть приводит. Ты хозяйка, ты на своей законной жилплощади. Вызовешь полицию, если будут скандалить. Но лучше до этого не доводить. Тебе сейчас нельзя давать слабину. Ни на секунду.
Они ещё час обсуждали детали. Мама кипятилась, папа остужал её расчётами. Анна слушала, и внутри понемногу кристаллизовалась та самая холодная решимость. Она должна была стать сильнее. Ради Кати.
Вернувшись домой под вечер, она обнаружила в подъезде неожиданного гостя. Игорь Семёнович, её свёкор, сидел на лавочке у лифта, в стареньком ветровом пальто, и курил. Увидев её, он смущённо потушил окурок, встал.
— Анечка. Здравствуй.
— Игорь Семёнович. Вы к Максиму? Его ещё нет.
— Нет, я к тебе. Можно на минуту?
Он выглядел постаревшим и побитым. Глаза избегали встречи с её взглядом. Она молча кивнула, открыла дверь. Он разулся тщательно, на цыпочках прошёл в зал, сел на краешек дивана, будто боялся запачкать обивку.
— Катя в саду? — спросил он для приличия.
— Да. Что случилось?
Игорь Семёнович вздохнул, потянулся во внутренний карман пиджака и вынул плотный конверт.
— Держи. На первое время. Там... не очень много. Но должно хватить.
Анна не взяла конверт. Она смотрела на него, и понимание медленно подступало к ней.
— Это что? Отступные? Чтобы я потише и подальше?
— Что ты, Господи! — он вздрогнул, и в его глазах мелькнул настоящий испуг. — Нет, Аня... Это от меня. Лично. Ты прости её, Ларису. Она... она с ума сошла от этих своих планов. Карьеру Максиму построить, в люди вывести... она же всю жизнь к этому шла. А тут ты, Катя... обычная жизнь. Она этого не понимает. Для неё жизнь — это проект, график, прибыль.
— А для вас? — тихо спросила Анна.
— Для меня? — он горько усмехнулся. — Для меня моя семья была всегда на втором месте после её амбиций. И теперь — эта авантюра с Алисой... Это же позор. Бесчеловечность. Но квартиру-то... — он потупил взгляд, — квартира действительно на меня оформлена. Закон, к сожалению, на её стороне. Она может продать, выписать... Судиться будешь годами.
— Так вы против? — впилась в него взглядом Анна.
— Я... я не могу быть открыто против, — прошептал он. — У нас с ней... общие счета, бизнес-проекты, договоры. Она может всё развалить. Но я могу... — он посмотрел на неё умоляюще, — я могу сообщать. О её планах. Тайком. Чем смогу — помогу. Деньгами, советом. Но только, ради Бога, чтоб она не узнала. Это моё искупление, Анечка. За то, что я всегда молчал.
Вот он, союзник из стана врага. Запуганный, слабый, но готовый на малую диверсию. Анна медленно взяла конверт. Деньги сейчас были не лишние.
— Спасибо, Игорь Семёнович. Но если они попробуют выгнать меня и Кату силой...
— Не дам. Как смогу, не дам. Но юридически... будь готова ко всему.
Он ушёл так же тихо, как и появился, жалкая тень властной Ларисы Петровны.
Анна осталась одна. Вечером, спускаясь вынести мусор, она столкнулась с ней в подъезде буквально нос к носу. Девушка. Высокая, в бежевом пальто дорогого кроя, с гладкой каштановой косой. В руках — дизайнерская сумка и ключ от почтового ящика, который она только что проверяла. Алиса. Это не мог быть никто другой.
Девушка отступила на шаг, вежливо, но снисходительно оглядела Анну с ног до головы: домашние лосины, растянутый свитер, растрёпанный пучок.
— Вы Анна? — голос был ровным, образованным, без тени волнения.
— Да. А вы кто?
— Алиса. Я надеюсь, мы сможем решить всё цивилизованно. Без лишних эмоций и сцен. Это никому не нужно, особенно ребёнку.
Она говорила так, будто обсуждала условия договора. В её глазах не было ни злобы, ни смущения. Была лишь уверенность в своём праве быть здесь и лёгкое, едва уловимое отвращение к этой неловкой ситуации и к этой неопрятной женщине перед ней.
В Анне что-то взорвалось. Но это был не крик, не истерика. Это был холодный, острый выдох.
— Цивилизованно — это когда приходят в чужой дом и просят «освободить помещение»? Вы понимаете, что я здесь живу? Что у меня тут спит ребёнок?
— Я понимаю, что есть неудобная ситуация, — парировала Алиса, не моргнув глазом. — Но её нужно решать. Максим готов к новому этапу жизни. Не стоит цепляться за то, что себя изжило.
— Забирайте своего Максима, — прошипела Анна. — Но мой дом и жизнь моей дочери — не обсуждаются. Цивилизованно или нет.
Она прошла мимо, толкнув дверь мусоропровода. Когда вернулась, Алисы уже не было. Только лёгкий шлейф дорогих духов висел в воздухе подъезда.
Дома, дрожащими руками, Анна набрала номер своей подруги, которая работала юристом в большой фирме. Наташа выслушала её, не перебивая.
— Всё ясно, — сказала она, когда Анна замолчала. — С квартирой, если она в собственности свекра, ты права не имеешь. Только на проживание по прописке. Но это твоя единственная слабая позиция. У тебя есть ребёнок. Это твоя главная сила. Он несовершеннолетний, и его право на жильё защищено жёстко. Если ты съедешь — можешь проиграть всё. Если останешься — у тебя есть козыри. Готовься к войне, Ань. Собирай все доказательства: смс, записи разговоров, если сможешь, свидетельства того, что Максим не участвует в жизни ребёнка, что есть давление. Подавай на развод первой. Требуй алименты по максимуму. И главное — не выходи из квартиры. Это твоя крепость сейчас. Если хочешь что-то отстоять — готовься драться грязно. Потому что они уже начали.
Звонок закончился. Анна села в темноте, глядя на огни города за окном. Крепость. Драться грязно. Союзники в лице запуганного свекра и прагматичного отца. Враг в лице расчётливой свекрови, слабого мужа и холодной соперницы.
Она подошла к шкафу, достала ту самую коробку с осколками бабушкиной чашки. Высыпала их на стол. Острые, бесполезные, они блестели в свете фонаря с улицы. Она провела пальцем по краю одного из осколков. Боль была чёткой и ясной.
Больше не будет боли от неожиданности. Больше не будет слёз от беспомощности. Она взяла самый крупный осколок и крепко сжала его в ладони, пока края не впились в кожу. Боль проясняла мысли.
Война была официально объявлена. И у неё, Анны, наконец-то появился план.
Приглашение, вернее, приказ явиться, пришло в виде сообщения от Максима на следующий день. Коротко и без эмоций: «Завтра в 18:00 у родителей. Обсудим ситуацию. Приезжай с твоими родителями, если хотят». Анна показала маме. Та закипела сразу.
— Никуда я не поеду! Устраивать показательные выступления? У них там все свои, они нас затравить хотят!
— А мне кажется, надо ехать, — сказал Аркадий Семёнович, снимая очки и методично протирая линзы. — Нужно посмотреть им в глаза. Показать, что мы не в подполье, а на равных. И главное — услышать, что они скажут. Врага нужно знать в лицо и слышать его аргументы. Подготовимся.
Анна молчала. Она боялась этой встречи до дрожи в коленках, но понимала — отступать некуда. Это был открытый бой, и отсутствие будет расценено как капитуляция.
В назначенный час они подъехали к дому свекра. Это был добротный кирпичный дом в спальном районе, куда Лариса Петровна перевезла семью, когда дела пошли в гору. Анна шла, держась за руку отца. Его крупная, твёрдая ладонь была единственной опорой. Мама шла с другой стороны, подчёркнуто прямая, с каменным лицом.
Открыл дверь Игорь Семёнович. Он кивнул им, быстрым взглядом показав на кухню — «там» — и шепнул:
— Держитесь. Она в ударе.
В гостиной, где обычно стоял телевизор и аквариум с молчаливыми рыбами, были расставлены стулья, будто для заседания правления. В центре, в самом большом кресле, восседала Лариса Петровна. Она была одета в строгий костюмный жакет, волосы убраны в тугой узел. Максим сидел рядом, на краешке дивана, склонив голову и изучая узор на ковре. Он не поднял глаз, когда они вошли.
— Ну вот и собрались, — произнесла Лариса Петровна, не предлагая сесть. — Садитесь. Будем говорить по делу, без лишних сцен.
Аркадий Семёнович без лишних слов придвинул три стула для себя, жены и дочери. Селя, он положил руки на колени, приняв вид спокойного, но готового к бою участника переговоров.
— Говорите, мы слушаем, — сказал он ровно.
Лариса Петровна выпрямилась.
— Ситуация неприятная, но разрешимая. Анечка, как мы уже говорили, должна съехать с Катей к вам. Временно, пока не решит свои жилищные вопросы. Квартира принадлежит моему мужу, и мы приняли решение её продать. Вырученные деньги будут разделены. Часть, разумеется, достанется и Ане — как компенсация. Максим начинает новую страницу жизни. Все цивилизованно, без взаимных претензий.
Людмила Аркадьевна не выдержала первой.
— Какая компенсация?! Вы что, с ума посходили все?! Это же семья! Дочь у них! Как можно «начать новую страницу»? Вы человека за вещь принимаете, которую можно списать?
— Людмила, успокойтесь, — холодно парировала Лариса Петровна. — Мы как раз и думаем о ребёнке. О будущем Кати. С Максимом и Алисой у девочки будет перспектива, о которой вы и мечтать не можете. Частная школа, образование за границей. А что вы можете предложить? Крохотную зарплату и съёмную квартирку?
— Мы предлагаем любовь и нормальную семью! — вскричала мама Анны.
— Любовь счета не оплачивает, — отрезала свекровь. — Максим, скажи им.
Все взгляды устремились на него. Он поднял голову, его лицо было серым, глаза бегали от Анны к её родителям, к матери.
— Мама права... в каком-то смысле... — он начал запинаться. — Я должен думать о будущем. Я не могу тянуть лямку вечно... Алиса... у неё есть возможности...
— Возможности купить тебя? — тихо, но чётко спросила Анна. Впервые за весь вечер.
Максим вздрогнул.
— Нет! Не так...
— А как? — Анна встала. Она больше не могла сидеть. — Ты выбираешь между нами, своей женой и дочерью, и карьерой, которую тебе мама построит на браке с другой? Это твой выбор?
— Это не выбор, это необходимость! — вдруг рявкнул он, тоже поднимаясь. В его голосе прозвучала отчаянная злоба загнанного в угол зверя. — Ты не понимаешь! Я сдохну в этой рутине! Я стану как он! — он махнул рукой в сторону отца. Игорь Семёнович сжался, будто от удара.
В комнате повисла шоковая тишина. Даже Лариса Петровна на мгновение потеряла дар речи. Аркадий Семёнович медленно поднялся.
— Молодой человек, — сказал он ледяным тоном. — Вы переходите все границы. Вы не только жену предаёте, вы и отца топчете. И всё ради чего? Ради денег чужого папы? Вы уверены, что эта новая «страница» не окажется для вас клеткой?
— Не вам меня судить! — заорал Максим, теряя остатки самообладания. — Вы что, мне дали? Что вы мне можете дать? Совет да любовь? На них сыт не будешь!
Анна смотрела на этого трясущегося от истерики человека и не узнавала его. Это был не муж, не отец её ребёнка. Это был испуганный, озлобленный мальчишка, которого мама пообещала вытащить из песочницы, если он кинет свои старые игрушки.
— Всё, — сказала она так тихо, что все стихли, чтобы расслышать. — Всё, хватит.
Она обвела взглядом комнату: пылающее лицо матери, каменное — отца, жалкую фигуру свёкра, торжествующе-холодное лицо свекрови, искажённое гримасой отчаяния лицо мужа.
— Я устала, — продолжила она, и её голос набрал силу, чистую и металлическую. — Устала от этих торгов, от этого расчёта, от этого позора. Вы все здесь обсуждаете, кому и сколько отдать, как выгоднее поделить мою жизнь и жизнь моей дочери. Как будто мы — мебель. Как будто наши семь лет брака — это неудачная инвестиция, от которой надо избавиться.
Она подошла к Максиму вплотную. Он отступил на шаг.
— Ты хочешь выбирать? Выбирай. Прямо сейчас. Здесь. Не за закрытыми дверями с мамой, а здесь, при всех.
Она вынула из кармана мобильный телефон.
— Если ты сейчас выйдешь за эту дверь с ней, — Анна кивнула на Ларису Петровну, — если ты сделаешь ещё один шаг в сторону этой своей «новой жизни», ты больше никогда не увидишь Катю. Никогда. Я подам на развод завтра же. Я потребую алименты в размере половины всех твоих будущих доходов, включая те, что тебе пообещала мамочка через брак с Алисой. Я обращусь в органы опеки с заявлением о том, что ты, при свидетелях, отказываешься от семьи ради материальной выгоды, и тебя ограничат в родительских правах. Я сделаю всё, что мне посоветовал юрист. Я объявлю тебе войну не на жизнь, а на смерть. Войну, где единственной добычей будет наша дочь. И я не остановлюсь.
Она говорила без крика, отчётливо, вбивая каждое слово, как гвоздь. Максим смотрел на неё широко раскрытыми глазами, в которых читался ужас. Он не ожидал этого. Он ждал слёз, истерик, униженных просьб. Он не ждал холодного, детально изложенного плана возмездия.
— Ты... ты не можешь... — прохрипел он.
— Попробуй, — бросила Анна. — Выбирай.
В комнате стало тихо. Слышно было, как за стеной включился лифт. Лариса Петровна встала. На её лице играла презрительная усмешка.
— Блеф. Дешёвый, женский блеф. Она ничего не сделает. У неё ни денег, ни связей. Идём, сынок. Хватит этого цирка.
Она взяла Максима за руку выше локтя, властно, как в детстве. Он не сопротивлялся. Он позволил ей развернуть себя к выходу. Его воля, его решимость — всё было сломано. Он шёл на поводу, как плетёная игрушка.
Анна не двигалась. Она смотрела ему в спину. Он дошёл до прихожей, уже взялся за ручку двери... и обернулся. Их взгляды встретились в последний раз. В его глазах Анна увидела не ненависть, не злость. Она увидела панический, всепоглощающий страх. И стыд. Глубокий, всепронизывающий стыд. За себя. За свою слабость. За то, что он делает.
Потом он опустил глаза. Лариса Петровна дернула его за руку.
— Максим!
Он потупился и вышел за дверь. Она захлопнулась с глухим, окончательным щелчком.
В гостиной воцарилась гробовая тишина. Игорь Семёнович сидел, закрыв лицо руками. Людмила Аркадьевна плакала, уткнувшись в плечо мужа. Аркадий Семёнович смотрел на дочь. В его взгляде была невероятная, горькая гордость.
Анна медленно опустилась на стул. Внутри всё выгорело. Не было ни боли, ни злости. Была пустота и странное, ледяное спокойствие. Она сказала. Он выбрал. Всё кончено.
Теперь начиналась война. Та самая, которую она только что пообещала. И первая битва, та, что за мужа, за семью, была ею начисто проиграна. Но где-то в глубине этой пустоты уже тлела первая искра неукротимой воли. Теперь она знала — рассчитывать можно только на себя. И на свою ярость.
Тишина после их ухода была оглушительной. Она звенела в ушах, давила на виски. Анна сидела на том же стуле, не двигаясь, пока мама не подошла и не обняла её за плечи.
— Поедем домой, дочка. Всё, хватит на сегодня.
— Нет, мам, — Анна мягко высвободилась из её объятий. — Я поеду в нашу квартиру. В свою. Мне нужно собрать кое-что. И сделать то, что я сказала.
Аркадий Семёнович молча кивнул. Он понял. Война объявлена — нужно занимать позиции.
Они отвезли её. В пустой, тёмной квартире пахло одиночеством и чужим присутствием. Максим, уходя со своей матерью, видимо, уже успел забрать пару сумок — в прихожей зияла пустота на полке, где лежали его перчатки и шарф. Анна прошла мимо, не включая свет в зале. Она включила лампу в спальне и начала методично, без суеты, собирать свои вещи и вещи Кати в большие спортивные сумки. Не всё. Только самое необходимое на первое время. Одежду, документы, игрушки дочки, её любимое одеяльце. Она работала быстро и точно, как робот, не позволяя чувствам прорваться наружу.
Потом подошла к шкафу, достала коробку с осколками бабушкиной чашки. Аккуратно высыпала их на постель. Белые фарфоровые осколки с синими прожилками лежали на тёмном покрывале, как звёзды на ночном небе — холодные и бесполезные. Она нашла небольшую шкатулку из-под бижутерии, выложила дно мягкой тканью и стала перекладывать туда осколки, один за другим. Последний, самый крупный, с цветком, она подержала в ладони, ощутив острый, неровный край. Это была не чашка. Это был символ. Символ всего, что было разбито. Она положила и его в шкатулку, закрыла крышку и поставила на тумбочку у кровати, на самое видное место. Пусть видит. Пусть помнит, с чего всё началось.
Затем она села за ноутбук. Включила его и, руководствуясь памяткой от Наташи-юриста, стала составлять заявление на развод. В графе «причина» написала коротко и сухо: «Фактическое прекращение семейных отношений, отказ от совместного проживания, отсутствие взаимопонимания». Потом отдельным документом — исковое заявление о взыскании алиментов. Наташа прислала пример расчёта. Анна взяла цифру предполагаемого дохода Максима после его гипотетического повышения — ту, что с гордостью озвучивала Лариса Петровна, — и высчитала от неё половину. Пусть суд уменьшает, если посчитает нужным. Она ударит первой и максимально жёстко, как учил отец.
Распечатала, подписала. Сложила в папку вместе со свидетельствами о браке и рождении Кати. Завтра с утра — в суд.
Она уже собиралась ложиться, когда зазвонил телефон. Незнакомый номер. Анна ответила.
— Алло?
— Анечка, это я, — прошептал голос Игоря Семёновича. — Они… они там затеяли что-то. Завтра. Лариса пригласила к себе домой… то есть, к вам… Алису. И своих подруг. Типа, вечеринка-знакомство. Хочет всё обставить как свершившийся факт. Я пытался отговорить, но она не слушает. Они будут там с шести.
Анна слушала, и внутри всё похолодело. Вечеринка. В её доме. Пока она тут собирает чемоданы, они уже празднуют победу.
— Спасибо, Игорь Семёнович, — тихо сказала она. — Я всё поняла.
— Ты… ты ничего не предпримешь? — в его голосе звучала тревога.
— Предприму. Не беспокойтесь.
Она положила трубку и села на кровать, глядя в темноту. Вечеринка-знакомство. Показное, наглое утверждение власти. Они считали, что она уже сбежала, сломленная. Ошибка. Громадная ошибка.
План созрел мгновенно, чёткий и красивый в своей беспощадной простоте. Она дождалась следующего дня. Отвезла Катю к родителям. Сама вернулась в квартиру. Ничего не трогала. Просто ждала.
Ближе к шести она надела тёмную, неброскую одежду, взяла папку с документами и телефон. Вышла из дома и замерла в тени подъезда напротив. Ровно в шесть к её подъезду начала подъезжать машина за машиной. Из одной вышла Лариса Петровна, разодетая, с тортом в руках. Из другой — Максим в новом, явно только что купленном костюме, и рядом с ним — Алиса в элегантном платье. За ними — ещё несколько нарядных женщин. Они смеялись, громко разговаривали, поднимались в подъезд. Через несколько минут в её окнах на пятом этаже зажёгся свет, и в стекле отразились движущиеся силуэты.
Анна выждала ещё полчаса. Дождалась, когда, судя по теням, все соберутся в гостиной. Затем набрала номер участкового, дежурившего в их районе. Она знала его по одному прошлому конфликту с шумными соседями.
— Здравствуйте, это Анна Соколова, с пятого этажа, дом 24 по улице Гагарина. У меня в квартире, в которую у меня есть право доступа по прописке, проникли посторонние лица. Они выпивают, шумят, я опасаюсь за сохранность своего имущества и за себя, так как отношения с ними конфликтные. Прошу вас приехать и зафиксировать факт нарушения общественного порядка и незаконного проникновения.
Участковый, помня её как адекватную женщину, пообещал выехать. Через пятнадцать минут служебная машина припарковалась рядом. Анна встретила его в подъезде.
— Они наверху, — сказала она спокойно. — Дверь, наверное, не заперта.
Они поднялись на лифте. Из-за двери действительно доносились смех, музыка, звон бокалов. Анна вставила ключ — дверь была не заперта — и широко её распахнула.
Картина предстала во всей своей «красе». В зале, на её диване, сидела Алиса, рядом — Максим. На столе — торт, бутылки, закуски. Лариса Петровна с бокалом в руках что-то рассказывала своим подругам, жестикулируя. Все были веселы, раскованны. До того момента, пока не увидели в дверях Анну и полицейского.
Музыка выключилась сама собой. Смех обернулся хрипом. На лицах застыли выражения удивления, переходящего в шок, а затем в панику.
— Что это значит? — первой опомнилась Лариса Петровна, пытаясь придать голосу начальственные нотки. — Вы по какому праву?
— Я по праву проживающего и прописанного здесь лица, — чётко сказала Анна, делая шаг вперёд. — А это — сотрудник полиции. Я вынуждена была обратиться, так как в моё отсутствие в квартиру проникли посторонние лица, распивают спиртное и нарушают общественный порядок. Я не давала никому разрешения здесь находиться и тем более устраивать вечеринки.
Участковый, суровый мужчина лет пятидесяти, осмотрелся.
— Прописка у вас есть?
— Конечно. И у моей несовершеннолетней дочери тоже. А вот у этих граждан, насколько мне известно, — нет.
— Это квартира моего мужа! — выпалила Лариса.
— Но прописана здесь я, — парировала Анна. — И моя дочь. И пока суд не решит иначе, это моё место жительства. Их присутствие здесь против моей воли.
Участковый повернулся к Максиму, который сидел, побагровев, и, казалось, готов был провалиться сквозь землю.
— Вы кто здесь?
— Я… я муж, — пробормотал Максим.
— И вы тоже прописаны?
— Да…
— Тогда вы вправе находиться. А вот эти дамы… — он обвёл взглядом гостей. — Придётся составить протокол о нарушении тишины и, возможно, о мелком хулиганстве. Предъявите документы.
Началась суматоха. Подруги Ларисы, бормоча извинения, хватали сумки и стали поспешно выходить, стыдливо отворачиваясь. Алиса поднялась. Её красивое, холодное лицо исказила гримаса брезгливости и унижения. Она смотрела не на Анну, а на Ларису Петровну.
— Я понимаю, что здесь есть… нерешённые юридические вопросы, — сказала она ледяным тоном. — Но устраивать подобные спектакли с участием правоохранительных органов… Это уже за гранью. Мне не нужны такие проблемы, Лариса Петровна. И такие… семейные обстоятельства.
Она взяла свою дорогую клатч и, не глядя на Максима, вышла вон, гордо подняв голову. В её уходе было столько презрения, что даже Лариса Петровна на мгновение остолбенела. Её план, её красивый вечер, её демонстрация силы — всё рухнуло в одно мгновение, превратившись в жалкий, постыдный фарс.
— Подожди, Алиса! — крикнула Лариса, но та уже скрылась в лифте.
Участковый, составив протокол на Ларису Петровну за нарушение общественного порядка, удалился, посоветовав «решать вопросы мирно». Дверь закрылась. В опустевшей, наполненной запахом чужих духов и выпивки квартире остались они трое: Анна, Максим и его мать.
Лариса Петровна повернулась к Анне. В её глазах горела чистая, беспримесная ненависть.
— Довольна? Разрушила всё! Ты даже не понимаешь, что наделала!
— Я защищала свой дом, — тихо ответила Анна. — Вы же сами учили: нужно уметь принимать жёсткие решения.
Она повернулась и пошла в спальню, чтобы забрать приготовленные сумки. Когда вернулась в зал, Лариса уже ушла, хлопнув дверью. Максим стоял посреди комнаты, один, в своём глупом новом костюме, среди пустых бокалов и недоеденного торта. Он смотрел на неё, и в его взгляде была пустота.
— Всё? — хрипло спросил он.
— Всё, — ответила Анна, проходя к выходу.
— Подожди…
Она остановилась, не оборачиваясь.
— Что?
Он не нашёл слов. Только издал какой-то бессмысленный звук. Анна вышла и закрыла дверь.
Той же ночью, уже ближе к утру, раздался стук в дверь её родителей. Негромкий, но настойчивый. Аркадий Семёнович выглянул в глазок, потом молча отступил, кивнув Анне. Это был Максим.
Она вышла на лестничную площадку. Он стоял, не поднимая глаз, помятый, без пальто.
— Что тебе? — спросила Анна.
— Я всё потерял, — прошептал он. — Всё. И тебя. И её. И уважение… даже своё собственное. Что мне теперь делать?
В его голосе не было ни надежды, ни мольбы. Было лишь констатирование факта. Полное крушение.
Анна посмотрела на него — этого сломленного, жалкого человека, который когда-то был её мужем. Никакой жалости она не почувствовала. Только пустоту.
— Не знаю, Максим, — честно сказала она. — Решай свои проблемы сам. У меня теперь свои.
И закрыла дверь. На этот раз уже окончательно.
Полгода — это срок, достаточный, чтобы жизнь, разбитая на острые осколки, постепенно, по крупицам, собралась в новую, неловкую, но устойчивую форму. Анна с Катей снимали маленькую, но светлую однушку на окраине города. Деньги на съём давали родители, а с прошлого месяца начали приходить алименты — чётко, первого числа, как по будильнику. Сумма была даже чуть больше той, что запросили в суде. Максим, как оказалось, всё же получил то самое повышение, но уже без помощи Алисы. Суд, видимо, напугал его окончательно, и он платил исправно, не вступая в лишние переговоры.
Он приезжал за Катей каждые две недели по решению суда. Встречи были краткими, натянутыми. Он водил дочку в парк, в кафе, покупал игрушки, которые Анна потом с грустью убирала подальше — они были слишком яркими, слишком кричащими для их скромного быта. Катя поначалу плакала, не понимая, почему папа теперь только «в гости», но потом привыкла. Детская память коротка, а повседневность, наполненная маминой любовью и заботой бабушки с дедушкой, оказывалась сильнее.
Анна устроилась на работу удалённо, выполняя бухгалтерские отчёты для нескольких маленьких фирм. Зарплата была скромной, но позволяла вносить свою часть за аренду и чувствовать себя не обузой. По вечерам, укладывая Катю, она иногда садилась у окна и смотрела на тёмный квадрат двора. Внутри уже не бушевали боль и ярость. Их сменила тихая, хроническая усталость и странное, непривычное спокойствие. Она выиграла битву за своё достоинство и за безопасность дочери. Но цена этой победы — пустота в месте, где когда-то билось сердце семьи — была огромной.
Однажды в субботу, когда она возвращалась с Катей с продлённой прогулки, возле подъезда их поджидал неожиданный гость. Игорь Семёнович. Он стоял, кутаясь в своё старенькое пальто, и смотрел куда-то в сторону. Увидев их, смущённо улыбнулся.
— Здравствуйте, Анечка. Катюша, подросла!
— Здравствуйте, — Анна кивнула, настороженная. — Что случилось?
— Да ничего, ничего страшного. Можно на минуту?
Они поднялись в квартиру. Игорь Семёнович был явно нервным, всё время поправлял очки. Он выпил предложенный чай, похвалил Катю за рисунок и наконец, когда девочка ушла смотреть мультики, тяжело вздохнул.
— Как ваши дела? Максим помогает?
— Помогает. Алименты приходят.
— Знаю, — он кивнул. — Он… он не жалеет. Говорит, это единственное, что он может сделать правильно. Лариса… — он замялся, — Лариса не разговаривает с ним. Винит его во всём. В том, что он не смог… ну, вас уговорить. И в том, что Алиса отвернулась. У неё сейчас депрессия, по врачам ходит. Бизнес немного пошатнулся без её жёсткой руки. Мы… мы на грани развода.
Он сказал это без эмоций, как констатацию погоды. Анна молчала. Ей не было жаль Ларису Петровну. Но глядя на согбенную фигуру этого человека, она чувствовала что-то похожее на жалость. Он тоже был жертвой, просто более удобной, молчаливой.
— Я к вам не только потрепаться, — продолжил Игорь Семёнович, опустив голос. — Я… оформил кое-что. Квартиру. Ту самую.
Анна замерла. Чашка в её руке чуть дрогнула.
— Оформили? Как?
— На Катю. Через дарение. Чтобы ни Лариса, ни даже я в минуту слабости не могли ей распорядиться. Пусть будет у вашей дочки свой угол. Настоящий. Не в съёмной квартире, а свой. Это… это моё искупление. За всё.
Он не смотрел на неё, говоря это. Смотрел в пол. Анна сидела, не в силах вымолвить слово. Квартира. Та самая, из-за которой начинался весь этот кошмар. Теперь она должна была принадлежать Кате. Ирония судьбы была горькой и совершенной.
— Лариса не знает? — наконец спросила она.
— Нет. И не должна пока знать. Будет скандал. Но я готов. Пусть будет. Я устал бояться. Устал молчать.
Он поднял на неё глаза, и в них впервые за всё время знакомства Анна увидела не робость, а решимость. Позднюю, запоздалую, но настоящую.
— Вы понимаете, что я не могу просто… принять это? — сказала она осторожно. — После всего, что было.
— Я не для вас это делаю, — тихо ответил он. — И даже не для Кати, хотя именно для неё. Я это делаю для себя. Чтобы однажды, глядя в зеркало, увидеть не труса и подкаблучника, а человека, который попытался что-то исправить. Хоть что-то.
Он встал, поправил пальто.
— Документы уже готовы. Всё чисто, с точки зрения закона. Когда будете готовы — скажите. Всё оформлю официально. Пока же… считайте, что это просто информация к размышлению.
Он ушёл. Анна осталась сидеть за столом, перед остывшим чаем. Она думала не о квартире. Она думала о странной извилистости путей. О том, как жажда обладания и контроля в конечном итоге обернулась потерей всего. Лариса хотела обменять невестку и внучку на карьерный рост сына — и потеряла и сына, и свой авторитет, и теперь, возможно, мужа. Максим хотел вырваться из «ямы» ответственности — и провалился в другую яму, полную стыда и одиночества.
А она… Она хотела просто сохранить свой дом и семью. И потеряла семью. Но сохранила себя. И, как оказалось, обрела нечто большее, чем квадратные метры. Она обрела твёрдую почву под ногами, составленную из её собственной воли, поддержки родителей и холодной, отрезвляющей ясности, которая приходит после самой страшной бури.
Вечером, укладывая Катю, она долго смотрела на её спящее лицо. Щёки, ресницы, доверчиво разжатые губы. Этот маленький человек ничего не знал о битвах за стены и прописки. Для неё дом был там, где мама.
— Всё хорошо, — прошептала Анна, гладя её по волосам. — Всё будет хорошо. У нас есть всё, что нужно.
Она вышла на балкон. Внизу гудел город, мигали огни. Где-то там была та самая квартира. Теперь, по иронии судьбы, почти их. Но эта мысль не вызывала ни радости, ни торжества. Только усталую грусть. Это была не победа. Это была конфискация трофея на поле боя, где не осталось победивших.
Она больше не чувствовала себя гостем в чьей-то жизни. Не чувствовала себя обязанной «освобождать помещение». Она была хозяйкой. Хозяйкой этой маленькой съёмной берлоги, хозяйкой своей судьбы, хозяйкой будущего своей дочери. И этот титул, добытый такой страшной ценой, оказался дороже любой чужой квартиры.
Анна сделала последний глоток прохладного воздуха и вернулась внутрь. Завтра предстоял новый день. Работа, Катя, счета, возможно, короткий звонок от юриста по поводу документов на дарение. Обычная жизнь. Нелёгкая, неидеальная, её жизнь. Но своя. И в этой мысли, горькой и светлой одновременно, заключалось главное, самое важное утешение.
Иногда семейный скандал — это не конец света. Это начало новой жизни. Той, где тебя не попросят «освободить помещение», потому что ты больше не гость. Ты — хозяйка. И точка.