Тихий перезвон бокалов в маленькой кухне смешался с детским смехом. Ольга вытерла руки о фартук и посмотрела на часы — без пятнадцати двенадцать. Почти готово. Запах жареного гуся и мандариновой кожуры был густым и праздничным. В гостиной муж Максим возился с телевизором, пытаясь поймать четкий сигнал для новогоднего обращения, а их восьмилетний сын Артем раскладывал под елкой последние конфеты из подаренного серпантина.
— Тем, не балуйся там, скоро дед Мороз по телевизору будет! — крикнул Максим, поправляя антенну.
— Он не дед Мороз, он президент, пап! — донесся ответ.
Ольга улыбнулась. В их семье было небогато, но уютно и своё. Эта двушка в панельной девятиэтажке была их крепостью, выстраданной годами ипотеки, которая закрылась только прошлой весной. Каждая царапина на паркете, каждый след от фломастера на обоях были частью их истории. Она сняла фартук, собираясь позвать всех к столу, как вдруг раздался резкий, настойчивый звонок в дверь.
Ольга нахмурилась. Кто это мог быть? Соседи? Но они обычно предупреждали. Максим вышел из гостиной, встретившись с ее вопросительным взглядом.
— Не ждали никого?
— Нет, — покачала головой Ольга.
Звонок повторился, теперь более длинный, почти нетерпеливый. Артем выскочил из гостиной, глаза горели от любопытства.
— Гости! Может, Дед Мороз?
Максим пожал плечами и направился к двери, Ольга невольно последовала за ним. Он посмотрел в глазок, и его плечи напряглись. Он обернулся к жене, тихо сказав:
— Твои. Анна с Игорем. И Денис с ними.
В животе у Ольги похолодело. Двоюродная сестра Анна? Они не общались года три, с тех пор как разошлись во мнениях на поминках их общей бабушки. Анна тогда наговорила колкостей про «бедных родственников», имея в виду Ольгу. Что им нужно? И именно сейчас, в новогоднюю ночь?
Максим, помедлив, открыл дверь.
На пороге, заполняя собой все пространство, стояла Анна. Она была в длинной норковой шубе, с которой неестественно контрастировало резкое, недоброе выражение на лице с яркой помадой. За ней, чуть сзади, высилась крупная фигура ее мужа Игоря в кожаной куртке. Его маленькие глаза быстро, по-хозяйски окинули прихожую. Сбоку, прислонившись к косяку, курил их взрослый сын Денис, двадцати с лишним лет, в модной куртке и с высокомерной усмешкой на губах. От него пахло сигаретным дымом и чем-то спиртным.
— Ой, — вырвалось у Ольги прежде, чем она успела что-то обдумать. — А что вы пришли? Какие гости первого января?
Анна не улыбнулась. Она шагнула вперед, не дожидаясь приглашения, заставляя Ольгу и Максима отступить в тесную прихожую.
— По делу, — отрезала Анна, ее голос был сухим и деловым. — Пустишь, родственничка дорогая, или будешь скандалить на весь подъезд? Праздник, все дома, послушают с удовольствием.
Игорь грузно переступил порог следом за женой. В его руке была большая, потрепанная коричневая папка с завязками, видавшая виды. Он, не глядя, швырнул ее на табуретку у вешалки. Папка шлепнулась тяжело и глухо, словно набитая бумагами.
Денис вошел последним, щелкнув затушенным окурок на чистый пол в прихожей. Он даже не взглянул на Артема, который испуганно притих за спиной отца.
— Что за дело такое срочное? — спросил Максим, стараясь говорить спокойно, но в его голосе зазвучала сталь. Он встал между незваными гостями и дверью в комнату, где был Артем. — Новый год на носу. Можно было и позвонить.
— А мы и позвонили, — фальшиво-сладко сказала Анна, снимая перчатки. — Вы, видно, так веселились, что не услышали. Дело не терпит. Касается нашей общей покойной тети Гали, мамы моей. И этого вашего… жилья.
Она бросила оценивающий взгляд вокруг прихожей, на старую, но выглаженную занавеску, на аккуратно стоящие детские ботинки. Ее взгляд был холодным, расчетливым.
Тишина повисла в воздухе, густая и липкая. Из кухни доносилось шипение готовящегося на плите блюда. По телевизору в гостиной начали играть праздничные фанфары, звучавшие сейчас издевательски громко.
Ольга почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Она посмотрела на папку, лежащую на табуретке, потом на бесцеремонные лица родственников, которые уже вели себя как хозяева. Сердце у нее упало куда-то в пятки. Это было не просто вторжение. Это было что-то другое. Что-то тяжелое и опасное, что пришло вместе с ними в их дом в самую волшебную ночь года и теперь лежало на табуретке в виде потрепанной коричневой папки, молчаливой и многообещающей.
Тишина после слов Анны длилась, возможно, несколько секунд, но для Ольги она растянулась в вечность. Шипение из кухни, бравурная музыка из телевизора — все звуки слились в один давящий гул. Анна уже скинула шубу и без разрешения повесила ее на крючок рядом с детским комбинезоном, как будто так и было всегда.
— Ну, что стоите? — сказала она, пройдя мимо остолбеневших хозяев в сторону гостиной. — В такой праздник и стол не накрыт? Или для нежданных гостей ничего нет?
Игорь и Денис последовали за ней, их тяжелые шаги гулко отдавали по ламинату. Ольга и Максим, как во сне, двинулись следом. Артем испуганно прижался к ноге отца.
В гостиной, где еще минуту назад царило предвкушение праздника, теперь стояла ледяная атмосфера. Анна устроилась в глубоком кресле, которое обычно занимал Максим. Игорь опустился на диван, отодвинув в сторону приготовленный для праздника плед. Денис остался стоять у стены, возле серванта, и его взгляд с неприкрытым любопытством скользил по фотографиям в рамках и старым фарфоровым безделушкам.
— Оля, принеси-ка чайку, — распорядилась Анна, даже не глядя на двоюродную сестру. — Дело говорить будем, горло сохнуть будет.
Максим налил себе стакан воды из кувшина на столе. Его рука была твердой, но Ольга заметила, как слегка дрожат его пальцы. От гнева.
— Сначала дело, Анна, — сказал он ровно. — А потом, может, и чай. Вы к нам не в гости пришли, это и ежу понятно. Что за дело?
Анна вздохнула, как человек, вынужденный объяснять очевидное.
— Дело о долге. Очень старом. Который ваша семья тянет за собой, как хвост, а расплачиваться всё не хочет.
Ольга не понимала.
— Какой долг? О чем ты?
— О нашей маме, тете твоей, Гале Петровне, — отчетливо выговорила Анна. — Она полгода как умерла, царство ей небесное. А перед смертью, на ясной голове, всё свое имущество переписала. Нас, единственную дочь и внука, обделять не стала.
— При чем здесь мы? — спросила Ольга, чувствуя, как в висках начинает стучать. — У тети Гали была своя однокомнатная в Старом городе. Мы к ней не касались.
— Была, — подхватил Игорь, его низкий голос прозвучал как удар гонга. — Но она считала, и не без оснований, что часть этого имущества по праву должно принадлежать ей. Или ее прямым наследникам. То есть нам.
Он мотнул головой в сторону прихожей, где лежала злополучная папка. Денис лениво оттолкнулся от стены и вышел, чтобы принести ее.
— Вы о чем? — Максим поставил стакан на стол с таким стуком, что Артем вздрогнул.
— О половине этой квартиры, — холодно сказала Анна, и в комнате стало тихо настолько, что было слышно, как на кухне выкипает вода из кастрюли.
Ольге показалось, что пол ушел из-под ног. Она машинально опустилась на свободный край дивана.
— Ты с ума сошла? Это наша квартира! Мы ее покупали, выплачивали ипотеку пятнадцать лет!
— Покупали на какие деньги? — ехидно спросил Игорь, принимая от сына папку и расстегивая завязки. — Ваша мама, Ольга, сестра моей тещи, в девяносто втором году тяжело болела. У нее ребенок, то есть ты, Оля, был маленький, муж только что погиб. Кто ей помог? Кто дал денег на операцию, на лекарства, чтобы выжила? Наша мама, Галина Петровна. Отдала последнее. Взяла, по сути, на вас кредит.
Из папки Игорь извлек несколько листов. Он выбрал один, пожелтевший, с рваными краями, и протянул его Ольге. Та, с онемевшими пальцами, взяла его.
Это была расписка. Чернила были выцветшими, но текст читался: «Я, Сидорова Лидия Михайловна, получила от сестры, Галиной Петровны Сидоровой, денежную сумму в размере пятнадцати тысяч рублей для лечения дочери Ольги. Обязуюсь вернуть долг в полном объеме по мере возможности. 14 марта 1992 года». Внизу — подпись матери, которую Ольга узнала бы из тысячи.
— Мама… она никогда не говорила, — прошептала Ольга. Глаза ее застилали слезы — от шока, от неожиданности, от щемящей боли за маму, которая одна тянула ее, скрывая такие тяготы.
— Не говорила, потому что стыдно было, — безжалостно продолжила Анна. — Долг так и не вернула. А мама моя помнила. Все ждала. И перед смертью оформила всё правильно. Она завещала нам, своим кровным, не только свою квартиру, но и право взыскать этот долг с наследников сестры. А основной актив наследников сестры, то есть твой, Ольга, — вот эта квартира. Мы не жадные. Мы требуем только половину. Суд, по нашим подсчетам, так и присудит. Компенсация за долгие годы, инфляция и всё такое.
— Это… это бред! — взорвался Максим. — Какая половина?! Даже если долг и был, он никакого отношения к этой квартире не имеет! Мы ее купили через десять лет после того, как твоя мама дала денег!
— Имеет, — Игорь достал еще один лист, свежий, напечатанный на принтере. — Вот нотариально заверенное завещание Галины Петровны Сидоровой. Там черным по белому: «В счет не возвращенного долга от сестры Лидии, все мои претензии на компенсацию переходят к моей дочери Анне, которая вправе истребовать долг с наследников Лидии в натуре, в том числе через выделение доли в имуществе наследников». Мы уже консультировались. Перспективы у нас очень хорошие.
Ольга смотрела то на желтую расписку, то на белый лист с печатью. Мир рушился. В голове был хаос. Долг мамы… Тетя Галя… Половина дома… Артем, который останется без своей комнаты…
— Вы… вы хотите отобрать у нас дом? — тихо, сдавленно спросила она, глядя на Анну. Та встретила ее взгляд каменными глазами.
— Мы хотим получить то, что нам причитается по закону и по совести, родственничка. Мама моя всю жизнь ждала, когда ваша мама отдаст ей долг за ту помощь. Не отдала — теперь ваша очередь.
Денис, все это время молча наблюдавший, фыркнул и, обходя сервант, нечаянно задел локтем старую фарфоровую статуэтку — девочку с котенком, которую Ольгина мама очень любила. Фигурка закачалась, но не упала.
— Осторожнее! — крикнула Ольга инстинктивно, вскакивая.
— Ой, извини, — без тени сожаления пробурчал Денис. — Хлам старый. Место только занимает. Если придется делить жилплощадь, этот хлам вообще на помойку пора. Всю эту ветошь, — он презрительно махнул рукой в сторону серванта, где среди фотографий стояла небольшая темная деревянная урна в углу.
Ольга замерла. Максим побледнел.
— Что ты сказал? — Его голос стал тихим и очень опасным.
— А что? — Денис пожал плечами. — Говорю, старье. Картинки, какие-то шкатулки… И эта коробочка. Что в ней, прах какой-то?
В комнате повисла мертвая тишина. Даже Анна и Игорь на мгновение замолчали.
Ольга подошла к серванту. Ее движения были медленными, как в замедленной съемке. Она аккуратно поправила пошатнувшуюся статуэтку, а затем легонько прикоснулась пальцами к гладкой деревянной поверхности урны.
— Это, — сказала она, и ее голос, тихий и звенящий, перекрыл все звуки, — прах моего отца. Твоего двоюродного деда, Денис. Он погиб, спасая людей на пожаре, когда мне было три года. Это все, что от него осталось.
Она повернулась к ним. Слез больше не было. Было только холодное, ясное пламя в глазах.
— Вы пришли в мой дом в новогоднюю ночь. Швыряетесь какими-то бумагами. Требуете половину того, что мы с мужем построили своими силами. А теперь ваш сын говорит о прахе моего отца как о хламе, который можно выкинуть на помойку?
Она посмотрела на Анну.
— Вы что, святого ничего не боитесь? Здесь память. Здесь жизнь моих родителей!
Анна первой отвела взгляд, но лишь на секунду. Затем ее лицо вновь застыло в маске неприязни.
— Наш дед, твой отец, значит, герой. А наша мама, получается, зря землю ела? Сестре помогла, а ей даже благодарности не дождалась. Так что не разводи тут пафос. Факты, Оля, вещь упрямая. Делите квартиру, как мы предлагаем, по-хорошему, по рыночной цене мы вашу долю выкупим — тогда и поговорим об уважении к памяти. А нет… — она сделала многозначительную паузу.
Максим шагнул вперед. Его лицо было бледным, а скулы резко очерченными.
— Всё. Всё, ясно. Разговор окончен. С этими бумажками — к юристу, а потом в суд, если хотите. А сейчас — немедленно убирайтесь из моего дома.
— А если не уйдем? — Игорь тяжело поднялся с дивана, демонстрируя свою мощь.
— Тогда я позвоню в полицию и сообщу о незаконном проникновении и вымогательстве, — голос Максима не дрогнул. Он уже доставал телефон.
Денис выпрямился у стены, сжав кулаки. Напряжение в комнате накалилось до предела, вот-вот готовое лопнуть.
— Ладно, — неожиданно сказала Анна, поднимаясь из кресла. — Сегодня праздник. Скандалить с полицией не будем. Мы свое сказали. Думайте. У вас есть время до конца праздников. Потом начнутся серьезные разговоры.
Она кивнула Игорю. Тот нехотя сложил бумаги обратно в папку. Они молча, не прощаясь, потянулись в прихожую. Денис шел последним, на ходу надевая куртку.
Дверь захлопнулась. Звук замка, щелкнувшего на засов, прозвучал как выстрел.
В гостиной воцарилась тишина, теперь уже другая — опустошенная, выжженная. Артем тико всхлипывал, уткнувшись лицом в диван. С телевизора доносился смех из новогоднего концерта, дикий и неуместный.
Ольга стояла у серванта, все еще держась за урну с прахом отца. Она смотрела на фотографию улыбающихся родителей, на свою собственную счастливую семью на другом снимке. И чувствовала, как трещина, только что пролегшая через ее дом, начинает превращаться в пропасть. Новый год только начался, а их мир уже раскололся надвое.
Тишина после их ухода была оглушительной. Звук замка, щелкнувшего на засов, отозвался в Ольгиной душе ледяным эхом. Она всё ещё стояла у серванта, её пальцы впились в гладкое дерево урны так, что побелели суставы. Из гостиной доносился неестественно громкий, наигранно весёлый голос телевизионного ведущего, поздравлявшего страну с Новым годом.
— Мам? — тихий, испуганный голосок Артёма заставил её вздрогнуть. — Они ушли?
Ольга закрыла глаза на секунду, собираясь с силами, затем отпустила урну и обернулась. Мальчик сидел на краю дивана, поджав ноги, его лицо было бледным и заплаканным.
— Ушли, солнышко, — она сделала шаг к нему, но её ноги казались ватными. — Ничего, всё хорошо.
— Почему они хотят забрать нашу квартиру? — спросил Артём прямо, и этот детский, лишённый всяких уловок вопрос пронзил Ольгу острее любых слов Анны.
Максим первым пришёл в себя. Он резко выключил телевизор, и в комнате наступила настоящая, благословенная тишина, нарушаемая только прерывистым дыханием сына. Он подошёл к Артёму, опустился на колени перед диваном и взял его за руки.
— Они не заберут. Никто и ничего у нас не заберёт. Это наш дом, и мы его защитим. Понимаешь?
Мальчик кивнул, не совсем уверенно, но доверяя твёрдости в голосе отца. Максим обнял его, погладил по голове.
— Иди в свою комнату, собери свой новый конструктор. Мы с мамой нужно поговорить, хорошо?
Артём ещё раз кивнул и, шмыгнув носом, неохотно побрёл в детскую. Дверь за ним тихо прикрылась.
Как только он вышел, вся собранность покинула Ольгу. Она опустилась в то самое кресло, где сидела Анна, и почувствовала, как её тело начинает мелко дрожать, будто от озноба.
— Макс… Половина квартиры… — она прошептала, глядя в пустоту. — Как они могли? Как они посмели прийти сюда, в эту ночь, с этим…
— С фальшивками, — твёрдо сказал Максим. Он подошёл к окну, отодвинул штору. Во двор уже падал лёгкий снег, а их подъезд был пуст. — Это должно быть подделкой. Твоя мама никогда бы не скрыла такого. Никогда.
— Но расписка… Подпись… Я её узнаю. Это мамина рука, — голос Ольги сорвался. В её голове крутились обрывки воспоминаний. Детская больница. Мама, худая и бледная, у её кровати. Запах лекарств. И тётя Галя, которая приносила в палате апельсины… Добрая, тихая тётя Галя. Разве могла она?
— Даже если расписка и настоящая, — Максим повернулся к ней, его лицо было сосредоточенным, — это не даёт им права на нашу квартиру. Это долг, да. Его можно попытаться взыскать через суд деньгами. Но при чём тут наша собственность, которую мы купили сами, спустя годы? Это блеф, Оля. Они играют на твоих чувствах, на шоке. Хотят запугать, чтобы мы согласились на их условия «по-хорошему» и отдали им деньги просто так, испугавшись суда.
Логика его слов начинала пробиваться сквозь панику. Ольга глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь.
— А завещание? Оно же нотариальное…
— Его нужно читать. Внимательно. И нужен юрист. Свой юрист, — Максим сел рядом с ней на подлокотник кресла, положил тяжёлую руку ей на плечо. — Завтра, первого января, ничего сделать нельзя. Все конторы закрыты. Но второго, с утра, мы начинаем действовать.
Ольга кивнула, цепляясь за этот план как за спасательный круг. Действовать. Не просто сидеть и трястись.
— Но как они вообще… Как у них поднялась рука? Ведь тётя Галя… Она всегда была такая тихая. После смерти дяди Вани она совсем в себе замкнулась. Анна редко её навещала, только деньги, как я слышала, привозила раз в месяц, да и то, будто из милости.
— Вот именно, — Максим хмуро заметил. — А в последний год, помнишь, мы звонили, хотели навестить, а Анна сказала, что мама очень слаба, никого видеть не хочет, чтобы не тревожили? Мы поверили. А что, если она её просто изолировала? Если тётя Галя в свои восемьдесят с лишним уже плохо соображала? Подписать можно что угодно, когда ты беспомощен и напуган.
Жестокость этой догадки заставила Ольгу содрогнуться. Она посмотрела на сервант, на фотографию молодой, улыбающейся тёти Гали с мужем.
— Боже мой… Если это так… Это же просто мерзко.
— Это преступно, — поправил Максим. — И мы это докажем.
Он встал и прошёлся по комнате, собираясь с мыслями.
— Сейчас нужно сделать две вещи. Первое — успокоиться и провести этот вечер для Артёма. Он не должен запомнить этот Новый год как ночь кошмара. Второе — найти все документы на квартиру. Свидетельство, договор купли-продажи, выписки из ЕГРН. Всё. И аккуратно спрятать. Я не верю, что они ограничатся одним визитом.
Ольга попыталась встать, но ноги её не слушались. Всё тело было тяжёлым, будто налитым свинцом.
— Я не могу, Макс. Я просто не могу сейчас делать вид, что всё в порядке. У меня внутри всё перевернулось.
— Тогда сиди. Я сам, — он наклонился и поцеловал её в лоб. — Я всё найду. А ты… попробуй вспомнить всё, что можешь, о том времени. О болезни. О деньгах. Любые мелочи.
Максим ушёл в спальню, к сейфу, где хранились важные бумаги. Ольга осталась одна в гостиной, в кресле, которое всё ещё, как ей казалось, хранило холодное присутствие Анны.
Она закрыла глаза, пытаясь заставить память работать. 1992 год. Ей было семь. Операция по поводу аппендицита, но с осложнениями. Долгая госпитализация. Мама брала отпуск за свой счёт… Денег действительно не хватало. Папина пенсия по потере кормильца была мизерной. Помогали ли им? Да, помогали. Соседи носили еду. Кто-то из маминых коллег собирал немного денег. А тётя Галя… Тётя Галя дала денег. Ольга смутно помнила разговор мамы с кем-то по телефону: «Спасибо, Галя, ты меня прямо из петли вытащила… Я отдам, обязательно отдам, как только встану на ноги…»
Но мама так и не встала на ноги в финансовом смысле. Работа лаборанткой в институте, крошечная зарплата, растущая дочь… Долг, видимо, повис. И тётя Галя, кроткая и неконфликтная, не напоминала. А может, напоминала, но мягко, и мама, измученная чувством вины, лишь разводила руками. Так и тянулось годами, пока не стало каким-то забытым, неудобным фоном их отношений.
Но превратить этот старый, почти тридцатилетний долг в претензию на половину чужой квартиры? После смерти той, кто давал, и той, кто брала? Это было уже не напоминание. Это была афера.
Ольгу вдруг осенило. Она поднялась и медленно пошла в свою спальню, в дальний угол, где стоял старый мамин сундук. Мама Лидия Михайловна была нежной, сентиментальной женщиной. Она ничего не выбрасывала: открытки, письма, билеты в кино. Всю свою жизнь она аккуратно складывала в этот сундук, говоря: «Память, Оленька, это самое ценное. Бумажная память».
Ольга долго не открывала его после маминой смерти пять лет назад. Было слишком больно. Теперь же она опустилась на колени перед тяжёлой крышкой, откинула её. Пахнуло нафталином, старой бумагой и едва уловимым ароматом маминых духов «Красная Москва».
Она стала осторожно, слой за слоем, разбирать содержимое. Поздравительные открытки ко дню рождения, её собственные детские рисунки, пожелтевшие фотографии… И пачки писем, аккуратно перевязанные ленточками. Она искала что-то конкретное, но сама не знала что. Любую зацепку.
И тут её взгляд упал на толстую папку из зелёного картона. На ней было выведено маминым каллиграфическим почерком: «Гале. Личные». Сердце Ольги забилось чаще. Она вынула папку, села на пол, прислонившись спиной к кровати, и открыла её.
Там были письма. Десятки писем. В основном от тёти Гали, написанные аккуратным, округлым почерком. Ольга стала бегло просматривать. Письма были тёплыми, полными бытовых подробностей, заботы о здоровье Оли, расспросов о делах. И ни в одном, ни в едином строчке за все годы, не было ни намёка, ни упрёка, ни напоминания о долге. Наоборот, в письме 1995 года тётя Галя писала: «Лидочка, не терзай себя мыслями о тех деньгах. Здоровье Оленьки — вот что было главным. Всё остальное — ерунда. Давай считать этот вопрос закрытым».
Слёзы снова навернулись на глаза Ольги, но теперь это были слёзы облегчения и горькой нежности. Она листала дальше. И в письме, датированном уже 2018 годом, почти за два года до смерти тёти Гали, она нашла ключевое.
Почерк тёти Гали стал уже менее уверенным, буквы плясали, но мысль была ясной: «…Аннушка стала совсем ко мне жёсткой. Говорит, я старуха беспомощная, что я всё делаю не так. Говорит, ей нужна моя квартира, чтобы Денису помочь, что я всё равно скоро… Не пишу даже, что. Мне страшно, Лида. Иногда думаю, может, просто в дом престарелых… Только бы не быть ей обузой и не слышать эти разговоры о том, что я всем должна…»
Письмо обрывалось. Видимо, мама, прочитав его, тут же позвонила сестре. Ольга помнила тот вечер: мама была очень расстроена, долго говорила по телефону успокаивающим шёпотом.
Значит, так. Анна давила на мать. Изолировала её. И, судя по всему, в конце концов добилась своего. «Разговоры о том, что я всем должна»… Анна, видимо, вбивала матери в голову, что та всем обязана, в том числе и старой, якобы не отданной помощью сестре. Готовила почву.
Ольга бережно положила письмо обратно. Теперь у неё было оружие. Не юридическое, пока нет. Но моральное. Доказательство давления. И главное — доказательство того, что тётя Галя сама хотела закрыть вопрос о долге ещё в девяноста пятом.
Она услышала шаги. Максим стоял в дверях спальни, в руках у него была пластиковая папка с их документами.
— Нашёл всё. Что это у тебя?
— Письма тёти Гали к маме, — сказала Ольга, поднимаясь с пола. Её голос обрёл твёрдость. — Макс, это была афера с самого начала. Анна выжимала из матери всё, что можно, и настроила её против нас. Она боялась своей дочери. Вот, читай.
Она протянула ему письмо 2018 года. Максим пробежал его глазами, и его лицо окаменело.
— Подлая тварь, — выдохнул он беззвучно. — Использовала беспомощность собственной матери.
— Значит, и завещание, и все эти требования — плод шантажа и давления на пожилого человека, — сказала Ольга. Внутри у неё что-то переключилось. Страх отступил, уступив место холодной, ясной решимости. — Это наша квартира. И мы её не отдадим. Ни за что.
Она подошла к сундуку, взяла всю папку с письмами.
— Это — наше доказательство. Вместе с документами на квартиру. Завтра, как только будет возможность, мы ищем самого лучшего адвоката по наследственным делам. И бьём первыми.
Максим смотрел на неё, и в его глазах появилось уважение и та самая опора, которую он ждал. Он кивнул.
— Правильно. Бьём первыми. А теперь… — он взглянул на часы. — Через двадцать минут будет полночь. Надо выбросить из головы эту нечисть хотя бы на час. Ради сына. Идём накрывать стол. Встречать год не страха, а борьбы.
Ольга кивнула. Она подошла к зеркалу в прихожей, поправила волосы, смахнула следы слёт. В отражении смотрела на неё уже не растерянная женщина, а защитница. Защитница своего дома, памяти матери и праха отца.
Из детской донёсся весёлый голос Артёма, что-то напевавшего под нос. Ольга глубоко вдохнула и улыбнулась этому отражению.
— Идём, — сказала она. — Наш Новый год только начинается.
Но где-то в глубине души, несмотря на обретённую решимость, тревожный колокольчик всё ещё звонил тихо, но настойчиво. Анна, Игорь и Денис не были людьми, которые просто так отступят. Первый выстрел они уже сделали. Ответный заряд был лишь вопросом времени. И Ольга понимала, что праздник мира и спокойствия для их семьи закончился, не успев начаться. Впереди была война.
Утро первого января было серым и тихим. За окном висел густой туман, поглотивший краски мира и оставивший лишь размытые силуэты соседних домов. В квартире Ольги и Максима царила неестественная, натянутая тишина, нарушаемая лишь щелчком зажигалки и тиканьем часов. Максим курил у приоткрытой форточки на кухне, чего не делал уже много лет. Ольга, бледная, с тёмными кругами под глазами, механически мыла уже чистую посуду с праздничного стола. Артём тихо играл в своей комнате, будто чувствуя, что взрослые находятся на минном поле.
Ночь они провели почти без сна. После полуночи, сделав для сына вид, что всё в порядке, они уложили его спать, а сами вернулись в гостиную. Под холодный свет настольной лампы они ещё раз, уже вместе, изучили все бумаги. Расписка, копия завещания, письма тёти Гали. Чем дольше они смотрели, тем больше нестыковок находили.
— Посмотри на дату в завещании, — указал Максим. — Август прошлого года. А в письме, которое ты нашла, тётя Галя ещё в 2018-м писала, что боится Анны, что та её запугивает. Что могло измениться за два года? Только здоровье. Она точно была не в себе.
— Но нотариус же заверял… — начала Ольга.
— Нотариус заверяет, что подпись сделана в его присутствии и что человек вроде как дееспособен. Но если старушка впадает в моменты просветления, а в остальное время она как овощ, её могут привезти, подсунуть бумагу и сказать: «Мама, подпиши тут, это на лекарства». И нотариус, который её видит впервые, это не проверит.
Ольга содрогнулась. Мысль о том, что тётю Галию, всегда такую гордую и аккуратную, могли использовать как марионетку, была невыносимой.
Теперь, утром, их гнала одна мысль: найти адвоката. Но первое января — день всеобщего ступора. Все конторы закрыты, телефоны молчат. Оставались только личные связи.
— Я позвоню Сергею, — сказал Максим, наконец туша окурок. — Он хоть и корпоративный юрист, но связи должны быть. Хотя бы посоветует, к кому обратиться.
Сергей был старым институтским другом Максима. Они не виделись года три, но поддерживали отношения. Максим набрал номер, заранее готовясь к автоответчику. Но Сергей взял трубку почти сразу, голос был бодрым, с лёгким похмельным хрипотцой.
— Макс! С новым! Что, скучно стало?
— С новым, Серега. Извини, что в праздник… Мне срочно нужен совет. Лучший адвокат по наследственным делам и спорам с роднёй. Не контора, а именно человек. Готовый работать, возможно, срочно.
В голосе Сергея сразу пропала праздничная расслабленность.
— Проблемы?
— Большие. На нас претендуют на половину квартиры на основании какого-то старого долга и завещания, которое, мы уверены, выбито у полубессознательной старухи.
— Ясно. Держись. Через десять минут перезвоню.
Ожидание растянулось на двадцать мучительных минут. Наконец телефон завибрировал. Сергей назвал имя, номер телефона и добавил:
— Это Кирилл Андреевич. Он лучший в городе в таких делах. Дорогой, но гениальный. Я ему уже позвонил, кратко обрисовал. Он ждёт твоего звонка. Может принять сегодня.
— Сегодня? Первого января? — не поверил Максим.
— У него, по-моему, нет нерабочих дней, когда речь идёт о таких делах. Звони.
Кирилл Андреевич оказался человеком немногословным. Выслушав пятиминутный сжатый пересказ Максима, он задал три точных вопроса: точный адрес квартиры и кадастровый номер, полные имена всех участников конфликта, есть ли у них оригиналы документов или только копии.
— Приезжайте ко мне в офис через два часа, — сказал он. — Возьмите все имеющиеся у вас документы: на квартиру, эти копии от родственников, а также любые личные письма, фотографии, что угодно, что может свидетельствовать об отношениях в семье и состоянии наследодателя. Я посмотрю.
Офис находился в центре, в респектабельном бизнес-центре. Лифт поднял их на самый верх. Всю дорогу Ольга молчала, стиснув в руках папку с бумагами, как щит. Дверь открыл сам Кирилл Андреевич — мужчина лет пятидесяти, в строгой рубашке без пиджака, с внимательными, проницательными глазами, которые ничего не упускали. Он проводил их в кабинет с панорамным видом на затянутый туманом город.
— Расскажите всё с начала, без эмоций, по фактам, — сказал он, усаживаясь за массивный стол. — Начните с того, когда последний раз общались с тётей и её дочерью до вчерашнего визита.
Они говорили по очереди, дополняя друг друга. Кирилл Андреевич делал пометки на листе бумаги, изредка задавая уточняющие вопросы. Потом он попросил документы. Сначала он бегло просмотрел их копии свидетельства о собственности, выписки из ЕГРН, кивнул одобрительно.
— Порядок у вас идеальный. Основа крепкая.
Затем он взял в руки копию расписки. Изучал её долго, через увеличительное стекло.
— Бумага и чернила соответствуют эпохе, — произнёс он наконец. — Подпись, скорее всего, подлинная. Но. Обратите внимание на фразу: «по мере возможности». Это расписка без кого срока возврата. С точки зрения закона, срок исковой давности — три года. Он мог многократно прерываться, если были какие-то признания долга, но если ваша мама не писала новых расписок и не переводила денег после 1995 года, как следует из этого письма, — он ткнул пальцем в мамину папку, — то взыскать этот долг практически невозможно. Это первое.
Он отложил расписку и взял копию завещания. Его взгляд сразу стал холоднее.
— А вот это — грубая работа. Посмотрите на дату. Август. Завещание составлено у нотариуса Нефёдовой в её частном кабинете. Я знаю эту даму. Она… не отличается особой щепетильностью при работе с пожилыми клиентами. Особенно когда их приводят «заботливые» родственники.
Он прочёл текст вслух, медленно: «…все мои претензии на компенсацию переходят к моей дочери Анне, которая вправе истребовать долг с наследников Лидии в натуре, в том числе через выделение доли в имуществе наследников…»
Кирилл Андреевич положил лист на стол и посмотрел на них.
— Это юридическая бессмыслица. Через завещание можно передать только имущество, которое принадлежало наследодателю на момент смерти. Нельзя завещать «претензии» или право истребовать что-то в натуре из чужой собственности. Это всё равно что я напишу завещание, где оставлю вам свою претензию к президенту. Так не работает. Нотариус, если бы она была профессионалом, никогда бы такое не заверила. Это говорит о двух вещах: либо нотариус откровенно халтурила, либо тётя Галя была в таком состоянии, что не могла внятно изъясняться, и нотариус поспешила побыстрее оформить бумажку, которую ей подсунули.
Ольга почувствовала, как камень начал скатываться с души.
— Значит, это фальшивка?
— Нет, документ-то, скорее всего, настоящий, с настоящей подписью и печатью. Но он юридически ничтожен. Он не даёт вашим родственникам ровным счётом никаких прав. Любой судья, взглянув на эту формулировку, отправит их восвояси. Они рассчитывали на ваш испуг и незнание.
— Но они угрожали судом, — сказал Максим.
— И они имеют на это право. Подать иск может любой. Другое дело, что этот иск не имеет под собой оснований. Их стратегия проста: запугать вас перспективой длительного, дорогого и нервного суда, чтобы вы согласились на «мировую» — выплатить им какую-то сумму или, как они предлагали, выкупить их «мифическую» долю. Это классический способ мошенничества внутри семьи.
— Что нам делать? — спросила Ольга.
Кирилл Андреевич сложил руки на столе.
— У вас есть два пути. Пассивный: ждать, пока они подадут иск, а затем в суде разбить его в пух и прах, используя это неграмотное завещание и свидетельские показания о давлении на старую женщину. Плюс этого пути — вы ничего не инициируете. Минус — суд может затянуться на полгода-год, всё это время над вами будет висеть дамоклов меч, они могут усиливать давление психологически, портить вам жизнь.
— А второй путь? — нетерпеливо спросил Максим.
— Второй путь — активный. Мы бьём первыми. Подаём иск мы. Но не о признании завещания недействительным — это долго и сложно, нужно посмертная психиатрическая экспертиза. Мы подаём иск о признании этих документов (расписки и завещания) не имеющими юридической силы в отношении нашего имущества. Фактически, просим суд установить, что эти бумаги не порождают у Анны и компании никаких прав на вашу квартиру. Одновременно с этим мы можем подать встречный иск о защите чести и достоинства, если у вас есть доказательства угроз или оскорблений.
— У нас есть свидетель, — тихо сказала Ольга. — Наш сын. Он всё слышал.
— Свидетельские показания несовершеннолетнего суд примет, но с оглядкой. Записывали ли вы разговор?
— Нет, — с досадой покачал головой Максим.
— В следующий раз, если он повторится, включайте диктофон на телефоне открыто. Сразу предупреждайте, что разговор записывается. Это будет законно и станет отличным доказательством. Пока же… второго пути я придерживаюсь больше. Он психологически ломает нападающих. Они ждут, что вы будете дрожать и обороняться. А вы переходите в наступление. Это дороже, но эффективнее.
Ольга и Максим переглянулись.
— Мы выбираем второй путь, — твёрдо сказал Максим. Ольга кивнула.
— Хорошо, — Кирилл Андреевич достал блокнот. — Тогда вот ваши действия на ближайшую неделю. Первое: вы делаете в банке детальную выписку по ипотечному счёту за все годы, с отметками о всех ваших платежах. Это доказывает, что квартира куплена исключительно на ваши средства, а не на какие-то унаследованные. Второе: ищите любых свидетелей, которые могут подтвердить, что тётя Галя в последние годы была не в себе, что Анна её изолировала. Соседи, бывшие сиделки, если они были. Третье: систематизируйте эти письма. Они — ваше главное оружие, доказывающее давление и истинные отношения.
Он встал, давая понять, что встреча подошла к концу.
— Я подготовлю проект искового заявления. Вы его изучите, подпишите, и мы подадим. Ожидайте, что после получения повестки их реакция может быть агрессивной. Будьте готовы. И помните: закон на вашей стороне. Оснований для паники нет.
Когда они вышли на улицу, туман начал понемногу рассеиваться. Сквозь пелену пробивался бледный зимний свет.
— Получается, они блефуют, — сказала Ольга, глубоко вдыхая холодный воздух. — У них нет никаких козырей.
— У них есть наглость и беспринципность, — поправил Максим, беря её под руку. — И это иногда сильнее любого закона. Но теперь у нас есть своя тяжёлая артиллерия.
Он имел в виду Кирилла Андреевича. Впервые за сутки Ольга позволила себе слабую улыбку. Они шли к машине, чувствуя под ногами не зыбкую почву страха, а твёрдый асфальт плана. У них была стратегия. Они были не одиноки.
Но, садясь в машину, Ольга невольно оглянулась на подъезд их дома. Туман клубился у входа, скрывая его. И ей на мгновение показалось, что в этой белой пелене таится что-то недоброе, какая-то тень, которая ждёт своего часа. Анна не отступит просто так. Узнав, что они обратились к юристу и готовят отпор, она перейдёт к чему-то другому. К чему-то более грязному и опасному. И Ольга мысленно поклялась, что готова к этому. Она защитит свой дом. Любой ценой.
Дни между новогодними каникулами и старым Новым годом растянулись для Ольги и Максима в одно сплошное, напряжённое будничное утро. Чуда не произошло: страх не испарился, но трансформировался в холодную, сосредоточенную целеустремлённость. Они жили по списку, составленному Кириллом Андреевичем, как по строгому протоколу.
Первым пунктом была банковская выписка. В отделении, куда они пришли третьего января, царила послепраздничная вялость. Девушка-операционист, услышав запрос на полную распечатку платежей по закрытому ипотечному счёту за пятнадцать лет, удивлённо подняла брови.
— Это может занять время. И… это платная услуга, заверенная печатью.
— Нам нужно, — коротко сказал Максим, отдавая паспорт.
Пока принтер в задней комнате захрипел, выдавая кипу бумаги, они молча сидели в пластиковых креслах. Ольга листала на телефоне заметки, куда она методично заносила все задачи: «Найти соседей тёти Гали. Узнать про сиделку. Сфотографировать сервант (угроза Дениса о прахе). Сделать копии писем».
Выписка оказалось толстой пачкой. Каждый лист — свидетельство их труда, лишений, бесконечных «отказов от лишнего». Платежи в начале 2000-х — скромные, потом чуть больше, последние — крупные, досрочные. Максим пробежал глазами по итоговой сумме, аккуратно внесённой в их квитанцию об оплате последнего взноса.
— Смотри, — он ткнул пальцем в цифру. — Ровно столько. Ни копейки извне. Чисто наши кровные.
Эта пачка бумаг казалась ему теперь тяжелее и значимее любой расписки. Это была их история, зафиксированная банком.
Следующая задача была сложнее и неприятнее: найти свидетелей. Адрес тёти Гали — пятиэтажная «хрущёвка» в Старом городе — был известен, но Ольга не была там лет пять. Теперь ей предстояло идти туда не как к родственнице, а как следователю.
Максим хотел идти с ней, но они решили, что одна женщина вызовет меньше подозрений и больше жалости у потенциальных собеседников. Она надела скромное пальто, повязала платок и ранним утром четвёртого января подъехала к дому.
Подъезд пахло старостью, капустой и слабым запахом кошачьего туалета. Ольга поднялась на третий этаж. Дверь квартиры №37, где жила тётя Галя, была теперь чужая. На ней красовался яркий новогодний венок. Ольга постояла несколько секунд, глядя на глазок, за которым когда-то жила родная душа, а потом обернулась к соседней двери №35.
Ей долго не открывали. Наконец щель приоткрылась на цепочке, и в проёме показалось настороженное лицо пожилой женщины в очках.
— Здравствуйте, — тихо начала Ольга, стараясь, чтобы голос звучал неагрессивно. — Простите за беспокойство. Я… я родственница покойной Галины Петровны из квартиры тридцать семь. Хотела спросить… не осталось ли у вас случайно её каких-то вещей, писем? Или может, вы помните, кто за ней ухаживал в последнее время?
Женщина молча разглядывала её. В её взгляде читалась привычная подозрительность жителя старого дома.
— А вы кто именно? Она много родни непутевой имела.
— Я Ольга, дочь её сестры Лидии. Мы… мы не общались в последнее время, и теперь очень жалеем. Хотим восстановить хоть что-то, — Ольга почувствовала, как её щёки горят. Полуправда давалась ей тяжело.
Женщина, кажется, что-то решила. Цепочка упала, дверь приоткрылась шире.
— Заходи. Только ненадолго. Я, Капитолина Сергеевна, соседка сорок лет.
Квартира была крошечной, заставленной цветами и книгами. Капитолина Сергеевна указала на стул.
— Жалеете, говорите? Правильно делаете, что жалеете. Галочка наша к концу-то совсем замученная была. Совсем.
— Кем? — не удержалась Ольга.
— Да дочкой своей, Аннушкой той самой, — соседка поморщилась, как от неприятного вкуса. — Та приезжала редко, но метко. Весь подъезд слышал. «Мама, ты должна», «мама, ты обуза», «мама, Денису на свадьбу нужны деньги, где твоя книжка?». А та, Галочка, только плачет тихонько. Последний год её вообще почти не видно было. Аннушка будто заперла её. Ключи у сиделки были, той, что она нанимала. А сиделка — птица перелётная, сегодня одна, завтра другая. И все, замечу, как на подбор — молчаливые, суровые. Ни поговорить, ни помочь по-человечески.
Ольга слушала, и сердце у неё сжималось от боли и гнева.
— А вы не помните, как звали сиделку? Или может, у вас остался её номер?
— Номер? Зачем он мне? — Капитолина Сергеевна покачала головой. — Но одна, последняя, Людмилой звалась. С восточным акцентом. Она, по-моему, даже вещи какие-то после смерти Галины Петровны забирала, будто ей за долги отдали. Мне Анна так и сказала: «Выбросить всё равно, а так хоть труд оплатится». Жадность, милая, жадность всё. И злость.
Ольга поблагодарила, оставив соседке свой номер на случай, если та что-то вспомнит. Выходя из квартиры, она чувствовала себя одновременно опустошённой и вооружённой. Слова соседки были тем самым независимым свидетельством, о котором говорил адвокат. Но где найти эту Людмилу?
Следующие два дня ушли на безуспешные попытки что-то выяснить через смутные знакомства и социальные сети. Максим обзвонил несколько агенств по уходу, но везде ему вежливо отказывали, ссылаясь на конфиденциальность.
Тупик начал давить. Ольга снова и снова перечитывала письма тёти Гали, как будто ища в них тайную подсказку. И нашла. В одном из писем, датированным позапрошлым годом, тётя Галя между делом жаловалась: «…и таблетки теперь новые, дорогущие, в аптеке «Фармакор» на Центральной только и есть. Аннушка ворчит, что половину пенсии на них уходит…»
Аптека «Фармакор»! Ольга моментально погуглила. Сеть была небольшая, три аптеки в городе, одна из них действительно на Центральной, недалеко от дома тёти Гали. Если тётя была постоянным клиентом, если у неё была карта скидки… Могла ли там остаться информация?
Шестого января, под предлогом желания продолжить заказывать лекарства для престарелой родственницы (Ольга представилась внучкой), она пришла в аптеку. Молодая провизор, услышав фамилию Сидорова, охотно вызвала на компьютере историю заказов.
— Да, Галина Петровна. У нас тут много чего. Последний заказ был… в сентябре. По рецепту от терапевта Светланы Игоревны.
— А кто обычно лекарства забирал? Сама она в последнее время плохо ходила, — осторожно спросила Ольга.
— Да, помню, обычно приезжала дочка. Суровая такая. Или сиделка — Людмила, кажется. Она даже доверенность приносила однажды, чтобы рецептурные получать.
Ольга едва не вскрикнула от радости.
— А у вас случайно нет контакта этой сиделки? Мы бы хотели её поблагодарить, она так хорошо за бабушкой ухаживала.
Провизор, к счастью, оказалась не из подозрительных. Она покопала в своих записях на столе, в блокноте с телефонами курьеров и постоянных клиентов.
— Вот, кажется, это он, — она переписала номер на листок. — Людмила. Только я не уверена, что она до сих пор работает.
Это был прорыв. Вернувшись домой, Ольга сразу же показала номер Максиму. Звонить было страшно: а вдруг эта Людмила на стороне Анны? А вдруг откажется разговаривать?
Позвонил Максим. На тот, мужской, голос, как они надеялись, реакция могла быть иной. Разговор был коротким и напряжённым. Людмила, судя по голосу, женщина лет пятидесяти, отнеслась к звонку настороженно. Но когда Максим, не называя имён, сказал, что речь идёт о Галине Петровне Сидоровой и её дочери Анне, что они готовы оплатить её время за честный разговор, в голосе появилась заинтересованность.
— Я ничего противозаконного не скажу, — сразу оговорилась она.
— Нам не нужно противозаконного. Нам нужно знать правду о том, как жила Галина Петровна в последний год. Как с ней обращались.
Договорились встретиться на нейтральной территории — в кафе у вокзала, на следующий день. Людмила пришла первой: невысокая, крепко сбитая женщина с усталым, но умным лицом. Увидев Ольгу, она кивнула.
— Похожи на ту, старую фотографию, что у Галины Петровны в спальне стояла. На её сестру.
Этот простой комменталий растопил часть льда. Заказав по чаю, они разговорились.
— Заботилась я о ней месяцев восемь, до самого конца, — начала Людмила, глядя в свою кружку. — Состояние… тяжелое. И не столько физически, сколько морально. Она была запугана. Ждала каждого визита дочки как суда. Та приезжала, проверяла счета, требовала показать, куда потрачены деньги, искала, не спрятала ли мать где «заначку». Постоянно твердила про какой-то долг сестры, про то, что они все ей должны. Галина Петровна только молча кивала и плакала.
— А в августе… её возили к нотариусу? — спросила Ольга, сжимая руки под столом.
Людмила вздохнула.
— Возили. Я тогда на выходной была, но на следующий день заступила — она была как разбитая. Шепчет мне: «Люда, я, кажется, что-то страшное подписала. Анна сказала, это чтобы меня в дом престарелых не сдали, чтобы за мной уход был». А потом добавила: «Но это неправда, я же ничего не могу завещать, у меня только пенсия…» Она, видимо, толком и не поняла, что за бумагу подписывает. В последние месяцы она часто путалась, дни не помнила. Дочка этим пользовалась.
— Вы бы согласились сказать это в суде? — спросил Максим прямо.
Лицо Людмилы потемнело.
— А зачем мне это? Суд, нервы… Анна та ещё особа. Мести не боится?
— Мы обеспечим вашу безопасность и оплатим все расходы, — твёрдо сказал Максим. — Речь идёт о справедливости. И о нашем доме, который они хотят отобрать по подложным бумагам.
Людмила долго смотрела в окно, на спешащих мимо людей.
— Хорошо, — наконец сказала она тихо. — Скажу. Потому что Галина Петровна была хорошим человеком. И то, как с ней поступали — неправильно. У меня есть даже кое-что… — она порылась в своей огромной сумке и достала старый блокнот с цветочком. — Это её, Галины Петровны. Она иногда что-то записывала, когда одна была. Дочка этот блокнот не находила, он у меня между страницами большой книги лежал, я потом забыла отдать. Может, пригодится.
Ольга с благоговением взяла блокнот. На последних страницах, корявым, дрожащим почерком, было нацарапано: «Опять Анна кричала про долг Лиды. Какой долг? Я же простила. Я не хочу чужого. Хочу только покоя. Боюсь…» И ниже: «Заставили подписать бумагу. Непонятную. Сказали, для моей же пользы. Сердце болит…»
Это было прямым доказательством. Доказательством страха, давления и непонимания. Слёзы снова выступили на глазах у Ольги, но теперь это были слёзы не беспомощности, а праведной ярости.
Поблагодарив Людмилу и договорившись о дальнейшей связи, они вышли из кафе.
— Теперь у нас есть всё, — сказал Максим, когда они сели в машину. — И выписка, и свидетель соседки, и сиделка, и её записи. Юристу есть с чем работать.
Ольга кивнула, прижимая к груди блокнот тёти Гали. Она смотрела на проносящиеся мимо улицы и думала о том, как хрупка жизнь и как прочна подлость. Но теперь у них была не просто правда. У них были факты. А факты, как говорил Кирилл Андреевич, сильнее любой наглости. Они ехали домой, чувствуя, что сделали первый настоящий шаг не просто к обороне, а к победе. Тень, которая маячила перед ними, начала отступать, освещённая лучом собранных свидетельств. Но где-то в глубине души Ольга понимала: Анна, почувствовав угрозу, не отступит, а начнёт атаковать с новой силой. И следующая её атака будет уже не юридической, а грязной, бытовой, ударяющей по самым больным местам. Но теперь они были готовы. Они собрали свою армию. И в этой армии были правда, память и воля.
Встреча с Кириллом Андреевичем на этот раз была короткой и деловой. Они передали ему всё, что собрали: показания соседки Капитолины Сергеевны, записанные на диктофон с её согласия, контакты и устные свидетельства сиделки Людмилы, которые адвокат тут же оформил в виде предварительного письменного объяснения, и, конечно, драгоценный блокнот тёти Гали. Адвокат молча листал его, и на его лице появилось редкое выражение — что-то вроде профессионального удовлетворения, смешанного с отвращением.
— Это ключевой документ, — сказал он, откладывая блокнот. — Он прямо свидетельствует о психологическом состоянии завещателя: страх, давление, непонимание сути подписываемого. Вкупе со свидетельскими показаниями это формирует крепкую позицию. Даже без посмертной экспертизы.
Он разложил на столе составленный им проект искового заявления. Документ был объёмным, наполненным сухими юридическими формулировками, но его суть сводилась к двум главным требованиям: признать, что оспариваемые расписка и завещание не порождают у ответчиков (Анны, Игоря и Дениса) никаких прав на квартиру истцов; и взыскать с ответчиков судебные расходы. Второй, отдельный иск о защите чести, достоинства и возмещении морального вреда Кирилл Андреевич предложил пока отложить.
— Сначала добиваемся главного — снятия угрозы жилью. Это основа. А моральный вред и оскорбления мы докажем отдельно, когда у нас будут ещё более веские доказательства их поведения, например, записи. Подача этого иска — чёткий сигнал: мы не боимся суда, мы идём в наступление. Это психологически сломает их настрой.
Десятого января, едва рабочие дни начались после праздников, Максим подал иск в районный суд. Чувство, когда он опустил толстый конверт в ящик для корреспонденции в здании суда, было странным — смесь облегчения и новой тревоги. Теперь процесс был запущен. Маховик закрутился.
Ожидание повесток стало следующим испытанием. Они жили в состоянии постоянной готовности, как солдаты в окопе. Артём, несмотря на все их попытки оградить его, чувствовал напряжение. Он стал тише, чаще спрашивал, дома ли они вечером, не хотел оставаться один в комнате.
Первая атака пришла, как и предсказывал адвокат, не через официальные бумаги, а через грязный бытовой телефонный террор. Это случилось вечером двенадцатого января.
Зазвонил домашний телефон, стационарный, которым они почти не пользовались. Ольга, думая, что это может быть школа или кто-то из старых родственников, взяла трубку.
— Алло?
В ответ было несколько секунд тяжёлого дыхания, а затем знакомый, ненавистный голос, звучащий теперь фальшиво-сладко:
— Оленька, родная, это Анна. Как жизнь-то? Подумали над нашим предложением?
Ольгу бросило в жар. Она сделала шаг к Максиму, который тут же подошёл, насторожившись, и жестом показала, кто звонит.
— Мы ничего обсуждать с тобой не будем, Анна. Все вопросы — через суд. Наш иск уже подан.
— Ах, вот как? — слащавый тон мгновенно испарился, сменившись холодной злобой. — Ну, зря, Ольга, зря. Суды — они такие долгие, нервные. А жизнь-то идёт. У тешь же ребёнок, Артёмом звать? В третьем классе учится, в школе номер сорок два? Хороший мальчик, наверное. Жалко, если у него из-за судов мама с папой нервы будут ни к чёрту, а в школе проблемы начнутся… Дети же бывают жестокими, могут и про маму-мошенницу что-нибудь сказать, если кто-то им на ушко нашепчет…
Ледяная рука сжала сердце Ольги. Она задохнулась от ужаса.
— Ты… ты не смей! Не смей трогать моего сына!
— Я-то ничего не делаю, — с притворным недоумением сказала Анна. — Это жизнь такая. Сама подумай: идёшь против родной крови, против воли покойной тёти… Нехорошо это. Люди осудят. Передумала? Отзывай иск, садись за стол переговоров. Полцены по кадастру мы с тебя не возьмём — можем и пятую часть только чтобы честно было. А нет… — она сделала паузу, и в тишине трубки эта пауза звучала угрожающе. — Тогда пеняй на себя. Всё может случиться. И с кредитом в банке проблемы внезапно найдутся, и с работой… Мы люди с связями, Оля.
Ольга стояла, прижав трубку к уху, не в силах вымолвить ни слова. Максим, видя её состояние, выхватил у неё телефон.
— Слушай, ты, мразь! — зарычал он в трубку. — Если ты или твой выродок хоть на шаг подойдёте к нашему сыну, я тебя…
— Ой, Максим, какие страсти! — перебила его Анна, уже насмешливо. — Угрозы записываешь? Нет? Жаль. А я вот свою линию веду. Подумайте. Время у вас ещё есть. Но недолго.
Щелчок отбоя прозвучал как хлопок. Максим в ярости швырнул телефонный аппарат на диван. Артём, услышавший крик отца, выбежал из комнаты с испуганными глазами.
— Пап, что случилось?
— Ничего, сынок, — Максим тяжело дышал, пытаясь взять себя в руки. — Просто… нехорошие люди позвонили.
Но было уже поздно. Ольга, придя в себя, сжала сына в объятиях, чувствуя, как он дрожит. Они не могли больше его обманывать.
— Артём, слушай внимательно, — тихо, но очень чётко сказала она. — Те люди, которые приходили в Новый год, хотят сделать нам плохо. Они могут пытаться тебя напугать или соврать про нас твоим друзьям в школе. Если кто-то чужой подойдёт к тебе, что-то спросит или будет звать куда-то — никуда не ходи, сразу беги к учителю или звони мне. Понял?
— Они… они плохие? — прошептал мальчик.
— Очень плохие, — твёрдо подтвердил Максим. — И мы их победим. Но нам нужно быть умнее и осторожнее. Ты поможешь нам?
Артём, после секунды раздумий, кивнул с серьёзностью не по годам. В его детском мире появилась новая, пугающая категория — «враги». И это было, пожалуй, самым тяжелым последствием всей этой истории.
На следующий день началось настоящее наступление. Сначала у Ольги на мобильный с незнакомого номера пришла СМС: «Жаба задавила? Отдай чужое, пока цела». Максиму на рабочую почту пришло анонимное письмо с намёками на взяточничество и некомпетентность (он был начальником отдела в проектной организации). Они удалили сообщения, но осадочек, как говорится, остался.
Затем грянуло в родительском чате Артёма в мессенджере. От неизвестного участника, зарегистрированного на левый номер, пришло сообщение на имя классного руководителя и всех родителей: «Уважаемые родители! Обращаю ваше внимание на неблагополучную обстановку в семье Сидоровых. Мать ученика Артёма Сидорова, Ольга, вовлечена в мошеннические схемы с недвижимостью, пытается отобрать жильё у престарелой родственницы. Ведётся судебное разбирательство. Прошу принять меры, чтобы аморальное поведение взрослых не повлияло на коллектив детей».
Ольга читала эти строки, и мир плыл у неё перед глазами. Она представляла, как это видят другие мамы и папы — осуждающе, с любопытством. Как на Артёма теперь будут смотреть учителя. Это был удар ниже пояса, рассчитанный на социальное уничтожение.
Классный руководитель, женщина разумная и знавшая Ольгу как активную и адекватную маму, тут же удалила сообщение и позвонила.
— Ольга, что происходит? Это чей-то розыгрыш? Или у вас и правда проблемы?
Ольга, с трудом сдерживая слёзы, вкратце объяснила ситуацию: наглые родственники, ложные обвинения, попытка шантажа. Учительница вздохнула с облегчением.
— Поняла. Я в чате напишу, что это недостоверная информация, и заблокирую отправителя. Но будьте осторожны. И… держитесь.
Этот инцидент заставил их действовать ещё решительнее. Максим установил на домашний телефон и на их смартфоны приложения для автоматической записи всех входящих и исходящих звонков. Ольга, по совету Кирилла Андреевича, написала в полицию заявление по факту клеветы и угроз, приложив распечатки СМС и скриншот из чата. Участковый, молодой лейтенант, выслушал, принял заявление, но развёл руками:
— Номера, скорее всего, левые, отправителя не установить. Но заявление зафиксируем. Если угрозы повторятся и будут конкретнее — сразу звоните.
Они чувствовали себя как в осаждённой крепости. Каждый звонок с незнакомого номера заставлял вздрагивать. Артёма Максим теперь отвозил в школу и забирал лично, не отпуская одного ни на шаг. Ольга вышла на работу (она бухгалтер в небольшой фирме), но не могла сосредоточиться. Казалось, тень Анны и её семьи проникла во все щели их жизни.
Кульминация наступила вечером пятнадцатого января. Снова домашний телефон. Ольга, увидев на определителе незнакомый номер, включила запись и взяла трубку.
— Да.
— Ну что, сучка, наслушалась, как твоего пархатого в школе чморить будут? — в трубке просипел голос, который она с трудом узнала — это был Денис, но говорил он нарочито грубо, с какой-то пьяной ухмылкой в голосе. — Отзывай иск, а не то мало не покажется. Мы тебя и на работе найдём. Знаем же, где ты, стерва, сидишь, в конторе этой дешёвой. Можем и пожарчико устроить… нечаянно.
Ольга, вместо того чтобы кричать или плакать, сделала глубокий вдох. В голове чётко звучала инструкция адвоката: «Главное — сохранять спокойствие и дать им наговориться. Чем больше угроз и оскорблений, тем лучше для нас».
— Денис, — сказала она ровным, холодным голосом. — Ты в курсе, что этот разговор записывается? И что угрозы поджогом — это уже статья Уголовного кодекса, а не гражданский спор?
На той стороне на секунду воцарилась тишина, затем послышалась сдавленная ругань и чей-то окрик (голос Игоря): «Дурак, брось трубку!».
Связь прервалась. Ольга опустила трубку. Руки у неё дрожали, но внутри бушевало не страх, а яростное, почти торжествующее чувство. У них было доказательство. Откровенное, грязное, с угрозами ребёнку и поджогом. Это была не просто бытовая склока. Это был материал для реального уголовного дела.
Она пересохла запись на флешку, сделал резервную копию в облако. Завтра же нужно было отнести её Кириллу Андреевичу. Теперь их иск о защите чести и достоинства, о возмещении морального вреда обретал плоть и кровь. И не только иск. Полиция на такие записи реагирует иначе, чем на абстрактные жалобы.
Подойдя к окну, Ольга смотрела на тёмный двор. Где-то там, в другом конце города, сидели люди, которые ненавидели их и хотели разрушить их жизнь. Они считали себя умными и безнаказанными. Они играли грязно.
Но теперь, глядя на своё отражение в тёмном стекле, Ольга понимала: они совершили ошибку. Они разбудили в ней не жертву, а львицу, защищающую своё логово. Они дали ей оружие. И она знала, как им воспользоваться. Война только начиналась, но битву за детскую душу и за право жить без страха они уже проиграли. Впереди был суд. И теперь у неё не было ни тени сомнения в победе.
Запись с угрозами Дениса стала переломным моментом. Это была уже не абстрактная опасность, а конкретный, осязаемый крик злобы, который можно было включить, прослушать и предъявить. После той ночи в доме Ольги и Максима воцарилась новая атмосфера — не парализующей тревоги, а жёсткой, сосредоточенной решимости.
На следующее утро они первым делом отправились к Кириллу Андреевичу. В его кабинете они включили запись. Голос Дениса, грубый и полный ненависти, прозвучал особенно отвратительно в этой строгой, деловой обстановке. Адвокат слушал, не меняясь в лице, лишь его пальцы слегка постукивали по столу.
— Отлично, — произнёс он, когда запись закончилась. — Это не просто угрозы. Это прямое указание на возможное совершение преступления (поджог) и психологическое давление на несовершеннолетнего. Вкупе с предыдущими СМС и клеветой в родительском чате это формирует состав правонарушений. Теперь у нас есть основание не только для гражданского иска о защите чести, но и для привлечения внимания правоохранительных органов по факту угроз. Я рекомендую вам сегодня же написать ещё одно заявление в полицию, уже с приложением этой аудиозаписи. Пусть они проводят проверку, устанавливают владельца номера. Сам факт проведения такой проверки остудит их пыл.
— Но они же могут сказать, что это не Денис, — высказала опасение Ольга.
— Голосовую экспертизу назначат вряд ли по такому заявлению, но сам факт его подачи важен. А для гражданского суда нам достаточно и этого. Судья, услышав такое, не будет испытывать симпатии к «пострадавшей» стороне ваших родственников.
Ольга и Максим так и сделали. На этот раз в отделении полиции с ними общались более внимательно. Участковый, принявший первое заявление, скривился, прослушав запись.
— Ну, это уже серьёзнее. Оформлю по статье «Угроза убийством или причинением тяжкого вреда здоровью». Номер, конечно, «левый», купленный без паспорта, но мы запросим детализацию у оператора. И вызовем этого Дениса на беседу. Даже если он всё отрицает, сам вызов в отделение — хорошая профилактика.
Следующие несколько дней прошли в лихорадочной подготовке к первому, предварительному судебному заседанию, которое было назначено на конец января. Кирилл Андреевич готовил их тщательно, как режиссёр перед премьерой.
— Ваша задача в суде, — говорил он им на очередной встрече, — держаться максимально спокойно, достойно и сдержанно. Никаких эмоций, никаких ответных выпадов. Вы — пострадавшая сторона, которую незаконно пытаются лишить жилья и которой угрожают. Вы говорите чётко, по факту, ссылаетесь на документы. Всю эмоциональную, «грязную» часть я беру на себя. Я буду задавать вопросы, которые поставят их в неловкое положение. Ваша же роль — производить впечатление адекватных, законопослушных людей, которые защищают свой дом.
Он дал им прочитать окончательный вариант иска. Документ был составлен безупречно. В нём не было пустых обвинений, только факты: история покупки квартиры, анализ юридической ничтожности завещания, ссылки на показания свидетелей (соседки и сиделки), приложение копии дневника тёти Гали с расшифровкой ключевых записей. Каждый пункт был подкреплён ссылкой на статью закона. Читая это, Ольга впервые почувствовала всю мощь системы, которая, будучи повёрнута в нужную сторону, может стать надёжной защитой.
Параллельно с подготовкой к суду они укрепляли свой бытовой тыл. Максим договорился с начальником охраны на работе, чтобы к нему не пускали посторонних, особенно «агрессивно настроенных родственников». Ольга предупредила руководство своей фирмы о возможных провокациях, показала заявление в полицию — её поняли и поддержали. С Артёмом была самая сложная часть. Они обратились к школьному психологу, честно описав ситуацию. Та провела с мальчиком несколько бесед, помогая ему справиться со страхом, и дала родителям рекомендации. Они стали больше разговаривать с сыном не о врагах, а о том, как важно защищать то, что дорого, и о том, что зло часто проигрывает, потому что оно глупое и злое, а ум и доброта сильнее.
Их жизнь превратилась в своеобразный ритуал. Каждое утро — проверка безопасности, каждый вечер — краткий «разбор полётов», обсуждение новых событий, поддержка друг друга. Они стали ближе, чем когда-либо, но эта близость была выкована в огне стресса, и в ней чувствовалась усталость металла.
За два дня до суда случилось то, чего они, в общем-то, ожидали, но всё равно это стало неприятным сюрпризом. На пороге их квартиры появилась Анна. Одна.
Ольга открыла дверь, увидев её, и мгновенно включила диктофон на телефоне в кармане. Максим встал позади, положив руку жене на плечо.
— Чего пришла? — спросила Ольга ровным тоном, не приглашая войти.
Анна выглядела иначе. Не было той новогодней напыщенности. Она казалась уставшей, злой, но в её глазах читалась и тень неуверенности.
— Поговорить. Начистоту. Можно войти?
— Нет. Говори здесь. И знай, разговор записывается.
Анна сжала губы, но кивнула.
— Ладно. Я получила твои бумаги из суда. И… вызов от полиции Денису. Это что ещё за цирк?
— Это не цирк, Анна. Это последствия твоих и твоего семейства действий. Угрозы, клевета, попытка мошенничества. Теперь вы отвечаете не передо мной, а перед законом.
— Какой закон?! — Анна вспыхнула, но сразу взяла себя в руки, видимо, помня о записи. — Вы сами всё начали! Подали иск! Мы же родня, мы могли договориться…
— Договориться о чём? О том, чтобы я отдала тебе половину моего дома за какую-то древнюю, прощённую расписку? Или о том, чтобы вы перестали угрожать моему ребёнку и звонить с обещаниями устроить пожар? — голос Ольги дрогнул от ярости, но она сдержалась. — Нет, Анна. Теперь не до договорённостей. Теперь до суда.
Анна несколько секунд молчала, тяжело дыша. Потом её лицо исказила гримаса злобы.
— Я тебя предупреждала. Ты пожалеешь. Суд — он тебе не в пользу будет. У нас есть свидетели, что мама была в ясном уме. И что ты сама к ней не ездила, бросила, вот она и обозлилась. И завещание настоящее. И нотариус подтвердит.
— Пустая болтовня, — холодно сказал Максим. — Ваши свидетели — это, наверное, Игорь и тот же Денис? Незаинтересованные лица. А у нас есть свидетель, который ухаживал за твоей матерью и видел, как ты её тиранила. И её собственный дневник, где она пишет, что боится тебя и не понимает, что подписывает. Попробуй это оспорить.
Лицо Анны побелело. Видимо, она не знала о существовании дневника или не думала, что он попадёт в чужие руки.
— Ты… ты врешь! — выкрикнула она, но в её голосе прозвучала паника.
— В суде всё выяснится, — сказала Ольга. — И про звонок Дениса тоже. Убирайся. И передай своему сыну-герою, что следующая его угроза станет основанием для возбуждения уголовного дела. До свидания.
Она начала закрывать дверь. Анна, словно в последней попытке, упёрлась рукой в косяк.
— Подожди! Я… я могу отозвать свои претензии! Можем отступиться! Только… только ты отзовись свой иск в суд и заберёшь заявление из полиции!
Ольга и Максим переглянулись. Это была капитуляция. Неполная, трусливая, но капитуляция. Они добились своего страха. Но отступать теперь было нельзя.
— Нет, Анна, — твёрдо сказала Ольга. — Слишком поздно. Вы перешли все границы. Теперь этот вопрос будет решать суд. И он решит его в нашу пользу. А ваше отступление пусть станет одним из доказательств вашей неправоты. Удачи на заседании.
Дверь закрылась. Они слышали, как Анна ещё несколько секунд стояла за дверью, а потом её быстрые шаги затихли внизу по лестнице.
Вернувшись в гостиную, они выдохнули. Это была маленькая победа. Враг дрогнул, показал своё слабое место — страх перед законом. Но расслабляться было рано.
Вечером позвонил Кирилл Андреевич.
— Ко мне только что звонила Анна Сидорова. Предлагала «замять дело» на выгодных для вас условиях, если мы отзовём иск и заявление. Я, естественно, отказал, сославшись на волю клиентов. Интересно, что она упомянула о дневнике. Спрашивала, действительно ли он у нас. Видимо, эта информация её сильно беспокоит. Отлично. Значит, бьём в эту точку.
Он дал им последние наставления перед судом: что надеть (строгий деловой стиль), во сколько приехать, как вести себя в зале.
Последняя ночь перед заседанием была самой тревожной. Ольга почти не спала, прокручивая в голове возможные вопросы, реплики. Максим ворочался рядом. Даже Артём спал беспокойно.
Утром, собираясь, Ольга долго смотрела на себя в зеркало. На неё смотрела женщина с подчёркнуто строгой причёской, в тёмном костюме, с решительным, но спокойным выражением лица. В её глазах не было и следа той растерянной хозяйки, которая открывала дверь в новогоднюю ночь. Это была воин, закованный в сталь закона и собственной правоты.
Они вышли из дома, оставив Артёма с бабушкой Максима, которая приехала на подмогу. Садясь в машину, Ольга посмотрела на свой подъезд. Борьба за этот дом выходила на финишную прямую. Сегодня начнётся битва не на жизнь, а на правду. И они были готовы. Они были вооружены фактами, поддержкой друг друга и холодной яростью тех, кто защищает своё гнездо. Они ехали в суд не как жертвы, а как истцы. И в этом была огромная разница.
Здание районного суда, массивное и серое, нависало над ними всей тяжестью государственной машины. Утро было морозным, колючим. Ольга и Максим, сопровождаемые Кириллом Андреевичем, прошли через рамку металлоискателя, поднялись по широкой лестнице и оказались в длинном коридоре с скамейками у стен. Запах старой краски, пыли и чего-то казённого висел в воздухе. Здесь уже царила особая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь шёпотом ожидающих и скрипом дверей.
Их противники прибыли почти одновременно. Анна, Игорь и Денис пришли вместе с адвокатом — немолодым человеком в дорогом, но небрежном костюме, с выражением лица, говорящим о глубокой профессиональной скуке. Анна избегала смотреть в их сторону, уставившись в телефон. Игорь пытался сохранить вид уверенности, но его взгляд беспокойно бегал по коридору. Денис же, в нарочито спортивном костюме, смотрел на них откровенно враждебно, с глупой, вызывающей усмешкой. Ольга поймала его взгляд и спокойно, без эмоций, отвела глаза. Она не собиралась тратить силы даже на ненависть.
Секретарь вызвала их в зал заседаний. Это была небольшая комната с высоким потолком, тёмными деревянными панелями на стенах и портретом государственного флага. Судья — женщина лет сорока пяти с внимательным, усталым лицом — уже сидела за своим столом на возвышении. Процедура началась с рутинных вопросов: явились ли стороны, подтверждают ли свои данные, не имеется ли ходатайств.
Предварительное заседание было коротким. Судья зачитала исковые требования, спросила у ответчиков, признают ли они их. Их адвокат, не вставая, бархатным голосом ответил:
— Иск не признаём в полном объёме, ваша честь. Мои доверители действуют в рамках законного права, вытекающего из завещания их матери, Галины Петровны Сидоровой, и наличия долгового обязательства.
Судья кивнула, назначила основное слушание через две недели для представления доказательств и удалилась. Это был всего лишь формальный старт. Но уже тогда Ольга заметила, как судья, пробегая глазами по представленным копиям, чуть дольше задержалась на странной формулировке завещания, и на её лице мелькнуло лёгкое недоумение.
Две недели пролетели в лихорадочном ожидании. Кирилл Андреевич тщательно готовил их к допросу, проговаривая возможные вопросы со стороны противника. «Они будут пытаться вывести вас на эмоции, — предупреждал он. — Особенно тебя, Ольга. Будут говорить о вашем пренебрежении к тёте, о жадности, о том, что вы бросили старую женщину. Не поддавайтесь. Отвечайте коротко, по факту: «Нет, это не соответствует действительности. У нас есть доказательства обратного». Помните: вы не на кухне, вы в суде. Здесь важны не крики, а документы».
Наконец наступил день основного слушания. На этот раз в зале помимо них и родственников присутствовали вызванные в качестве свидетелей Капитолина Сергеевна и Людмила. Соседка, увидев Анну, сжала губы и демонстративно отвернулась. Людмила сидела с невозмутимым, отстранённым видом.
Судья открыла заседание и предоставила слово Кириллу Андреевичу. Их адвокат встал, и его спокойный, размеренный голос, лишённый пафоса, заполнил зал. Он не стал начинать с эмоций. Он начал с истории. Чётко, методично, подкрепляя каждое утверждение ссылкой на документы из приобщённого к делу тома, он изложил всю цепочку: самостоятельная покупка квартиры истцами, отсутствие финансовых связей с наследодателем, анализ расписки с истёкшим сроком давности. Потом он перешёл к завещанию.
— Уважаемый суд, обращаю ваше особое внимание на пункт второй оспариваемого завещания, — его голос приобрёл лёгкий, почти профессорский оттенок. — Наследодатель пытается завещать не имущество, а некое право требования, причём к третьим лицам, и не в денежном, а в натуральном выражении, путём раздела чужой собственности. Это прямо противоречит основам наследственного права, изложенным в статье 1112 Гражданского кодекса. Данный документ не порождает никаких юридических последствий в части притязаний на квартиру истцов. Он юридически ничтожен в этой своей части.
Судья внимательно делала пометки.
Затем Кирилл Андреевич перешёл к мотивам. Он попросил приобщить к делу дневниковые записи Галины Петровны и вызвал для допроса Людмилу. Рассказ сиделки о страхе старушки перед дочерью, о её подавленном состоянии, о поездке к нотариусу, после которой она была «как разбитая», прозвучал в тишине зала с леденящей душу убедительностью. Людмила говорила просто, без надрыва, и от этого её слова обретали ещё больший вес.
Капитолина Сергеевна, нервно поправляя очки, подтвердила, что в последний год жизни Галину Петровну почти не было видно, что дочь приезжала редко и всегда со скандалами, и что старушка явно её боялась.
Когда слово предоставили адвокату ответчиков, тот попытался изменить направление атаки. Он начал с эмоций.
— Уважаемый суд, мы видим здесь классический случай чёрной неблагодарности, — начал он патетически. — Мои доверители, истинные кровные родственники, много лет заботились о престарелой матери, несли бремя ухода и расходов. А племянница, проживающая в просторной квартире, даже не находила времени для визитов. Обида, разочарование, ощущение несправедливости — вот что двигало Галиной Петровной. И её последняя воля, пусть и выраженная не в безупречных юридических терминах, ясна: она хотела восстановить справедливость, компенсировать долг, который так и не был возвращён её сестрой. Просим суд вникнуть не в букву, а в дух документа, в последнюю волю человека!
Он вызвал для дачи показаний Анну. Та, дрожащим от волнения голосом, начала рассказывать о своей жертвенной заботе, о дорогих лекарствах, о том, как мама «всех благодарила и только на Ольгу обижалась». Но под перекрёстными вопросами Кирилла Андреевича её история начала трещать по швам.
— Свидетельница Сидорова, вы утверждаете, что единолично несли все расходы по уходу. Предъявите, пожалуйста, чеки за платные услуги сиделки за последний год.
— Я… я не хранила. Деньги передавались наличными.
— Вызывали ли вы платных врачей на дом? Можете назвать их фамилии?
— Нет, мы пользовались поликлиникой…
— В завещании указано, что оно составлено при ясной памяти. Вы можете подтвердить, что в день его подписания ваша мать отдавала отчёт в своих действиях? Она, например, могла назвать текущую дату, год, имя нотариуса?
— Она… она устала с дороги. Но она понимала!
— Понимала, что подписывает документ, который позволит вам претендовать на половину чужой квартиры? Вы ей это разъясняли?
— Это… это были юридические тонкости…
Анна путалась, краснела. Судья время от времени останавливала её, требуя отвечать на вопрос прямо. Видно было, что её рассказ не производит должного впечатления.
Затем вызвали Дениса. Кирилл Андреевич, дождавшись, когда тот подтвердит, что действительно звонил Ольге, задал всего один вопрос:
— Вам известно, что угроза причинения тяжкого вреда здоровью, а также угроза уничтожения имущества путём поджога являются уголовно наказуемыми деяниями?
Адвокат противной стороны вскочил с возражением, что вопрос провокационный. Судья его отклонила. Денис, побледнев, пробормотал:
— Я ничего такого не говорил… Это она всё придумала.
— В материалах дела имеется аудиозапись этого разговора, заверенная нотариально, — спокойно заметил Кирилл Андреевич. — Я могу предоставить суду расшифровку.
Судья взяла паузу, чтобы ознакомиться с представленной бумагой. В зале повисла тяжёлая тишина. Лицо Анны стало землистым, Игорь угрюмо смотрел в пол. Денис ерзал на стуле.
Дальнейшие прения сторон были короткими. Адвокат ответчиков пытался говорить о «восстановлении справедливости» и «моральном долге», но его слова теперь звучали пусто и фальшиво на фоне представленных доказательств: дневника, свидетельских показаний, банковской выписки и, особенно, записи с угрозами.
Судья удалилась в совещательную комнату. Ожидание длилось около часа, но для Ольги оно показалось вечностью. Она смотрела на свои руки, сложенные на коленях, и думала о маме, о тёте Гале, о своём сыне. Она не молилась о победе — она была уверена в ней. Она просто хотела, чтобы это поскорее закончилось.
Наконец судья вернулась на своё место. Все встали.
— Именем Российской Федерации, — начал её монотонный, официальный голос. — Районный суд, рассмотрев гражданское дело по иску Сидоровых О.Л. и М.В. к Сидоровым А.П., И.С. и Д.И. о признании отсутствия прав на жилое помещение… установил следующее.
Ольга перестала дышать. Она слышала, как судья зачитывает установленные факты: подтверждение законности приобретения квартиры истцами, истечение срока исковой давности по расписке, несоответствие завещания нормам закона.
— …Доводы ответчиков о наличии у них права на долю в спорной квартире на основании завещания суд находит несостоятельными, поскольку оспариваемое завещание… не может служить основанием для возникновения прав на имущество, принадлежащее третьим лицам… Свидетельские показания, а также письменные записи наследодателя свидетельствуют о её подавленном психологическом состоянии и наличии давления со стороны дочери… Действия ответчиков по распространению порочащих сведений и высказыванию угроз, подтверждённые аудиозаписью, суд квалифицирует как противоправные…
Сердце Ольги колотилось так, что она боялась, не заглушает ли оно слова судьи.
— Руководствуясь статьями… суд решил: Исковые требования Сидоровых О.Л. и М.В. удовлетворить. Признать, что завещание Галины Петровны Сидоровой от … не порождает у ответчиков Сидоровых А.П., И.С. и Д.И. каких-либо прав на жилое помещение, расположенное по адресу… Взыскать с ответчиков в пользу истцов судебные расходы по оплате услуг представителя в размере… Резолютивная часть решения оглашена. Полный текст решения будет изготовлен в течение пяти дней.
Сначала было оцепенение. Потом Ольга почувствовала, как сильная рука Максима сжимает её ладонь. Из их ряда раздался сдержанный, глубокий вздох облегчения. Кирилл Андреевич кивнул им с лёгкой, едва заметной улыбкой.
Со стороны ответчиков послышалось шушуканье. Их адвокат что-то быстро говорил Анне, та смотрела перед собой пустым взглядом. Игорь что-то грубо буркнул. Денис, сжав кулаки, бросил на них злобный взгляд, но уже без прежней наглости — в нём было бессильное бешенство.
Они вышли из зала суда в пустой, прохладный коридор. Кирилл Андреевич поздравил их с успешным завершением дела.
— Решение, скорее всего, не станут обжаловать, — сказал он. — У них нет для этого правовых оснований. Уголовное же заявление по факту угроз — это уже отдельная история, но сам факт выигранного вами гражданского дела сильно ослабит их позиции. Полиция теперь отнесётся к их личности иначе.
На улице шёл мелкий, колючий снег. Они стояли на ступенях суда, и Ольга впервые за полтора месяца сделала по-настоящему глубокий, свободный вдох. Лёгкие наполнились холодным, свежим воздухом. Она не чувствовала эйфории. Была огромная, всепоглощающая усталость и тихое, спокойное чувство завершённости.
— Всё? — тихо спросила она, глядя на мужа.
— Всё, — он обнял её за плечи, притянул к себе. — Всё кончилось. Мы дома.
По дороге они заехали за Артёмом. Мальчик, увидев их лица, сразу понял.
— Мы победили? — спросил он, не веря.
— Победили, сынок, — сказал Максим, подхватывая его на руки, хотя тот был уже тяжеловат. — Наш дом остался нашим.
Вечером они сидели втроём в гостиной. Гирлянда на ёлке, которую они так и не разобрали, мигала разноцветными огоньками. Было тихо. Никто не звонил. Угроза, давившая на них все эти недели, рассеялась как дым.
Через несколько дней пришло решение суда в полном объёме. Ольга перечитала его несколько раз, вникая в каждую сухую, победную строчку. Ещё через неделю Анна, через своего адвоката, запросила копию решения для «ознакомления». Больше они о себе не напоминали.
А месяц спустя, в конце февраля, Ольга получила на свою банковскую карту перевод. Сумма была незначительной — ровно та, которую суд взыскал с ответчиков в качестве компенсации их судебных расходов. В графе «Назначение платежа» кто-то (скорее всего, их адвокат, исполняя решение суда) лаконично указал: «В счет долга».
Ольга долго смотрела на эти три слова на экране телефона. Долг. Тот самый, старый, из 1992 года, который висел тенью над её мамой, которым пытались придушить её. Теперь он был закрыт. Не прощён, а оплачен. Символически, судебной пошлиной, но оплачен.
Она подняла глаза. В гостиной Максим помогал Артёму собирать новый, сложный конструктор. Мальчик что-то увлечённо объяснял, жестикулируя. За окном темнело, в окнах соседних домов зажигались жёлтые квадраты света.
Ольга встала, подошла к серванту. Поправила рамку с фотографией родителей. Коснулась пальцами гладкой поверхности деревянной урны.
— Всё в порядке, папа, — прошептала она. — Всё в порядке, мама. Мы справились.
Она обернулась к своей семье. К своему дому. К своей, выстраданной и защищённой, жизни.
— Ребята, — сказала она громко. — Этот год мы начали, защищая наш дом. Так мы его и закончим. Вместе.
И впервые за долгое время её улыбка была по-настоящему лёгкой и безоблачной, как то февральское небо за окном, по которому плыли последние зимние облака, унося с собой всё плохое, что принёс тот злополучный новогодний визит. История закрылась. Жизнь — продолжалась.