Я всегда знала, что для меня чужая территория — это его офис.
Стекло, металл, холодный свет ламп — всё там было похоже на самого Максима, собранного, гладкого, недосягаемого. Но в тот день внутри что‑то толкнуло меня: «Заедь. Просто заедь».
Я поднялась на шестой этаж, держась за перила чуть крепче обычного. Живот уже заметно округлился, и я ловила на себе любопытные взгляды людей в коридоре. Перед стеклянной дверью с надписью «Генеральный директор» я остановилась, вдохнула и, не постучав, вошла.
Максим стоял, опершись руками о край стола. В сантиметре от него, почти прижавшись, застыла девчонка лет двадцати двух — хрупкая, в узкой юбке и с выбившейся из пучка светлой прядью. Её ладони лежали у него на груди. Моя рука, сжимавшая пакет с домашними пирожками, мгновенно онемела.
— Ника?! — голос Максима сорвался. Он отлепился от стола, резко отстранив девушку. — Ты чего здесь делаешь?
В голове появилось только одно отчётливое слово: «Измена».
Я вдруг очень ясно увидела: он и она после работы, поздний ужин, его ладонь на её спине, её смех. Всё, чего я столько лет боялась, в одну секунду будто обрело форму.
— А ты не говорил, что нанял себе такую «талантливую» помощницу, — мой голос оказался чужим, глухим. — И что она будет заползать к тебе на стол.
Девушка вспыхнула, но не отстранилась окончательно — скорее застыла между нами, как нелепый щит.
— Ты не так поняла, — бросил Максим, и в его глазах злость вспыхнула быстрее, чем стыд. — Ничего не было. Ты опять начинаешь? Сколько можно устраивать сцены?
Он подошёл ближе. Я рефлекторно сделала шаг назад, утыкаясь спиной в стеклянную стену. Максим поймал меня за локти, привычно, как делал всегда, когда хотел «успокоить».
— Может, это потому, что мы уже три месяца живём, как соседи? — прошипел он тихо, почти не шевеля губами. — Может, потому что у тебя в голове только твоя беременность и анализы, а не я? Ты сама придумала себе кошмар и теперь таскаешь его на работу.
Я моргнула слишком часто, глаза предательски защипало.
Его обвинения больнее врезались в кожу, чем картина перед глазами.
— Может, отпустишь? — я вывернула руки, освобождаясь. — Дай хоть вдохнуть в твоём стерильном раю.
— Ника… — он потянулся ко мне губами, но я резко отвернулась. Его пальцы всё равно легли на талию, привычно нащупывая знакомую выемку. Как будто ничего не происходило.
— Это Даша, — наконец спохватился он, кивая на девушку, которая всё это время мяла в руках планшет. — Сестра Игоря, моего партнёра. Временно помогает с проектом. Всего пару месяцев. Скоро уйдёт.
— А почему твоя «временная помощь» так уверенно на тебя бросается? — я обожгла Дашу взглядом. Та опустила глаза.
— Не придавай значения, — раздражённо отмахнулся он. — Она тоже беременная, нервы, гормоны. Она сегодня на взводе. Попыталась поплакаться мне — вот и всё. Я с ней разберусь.
Беременная.
Слово повисло в воздухе, как свинец.
— От тебя, Макс? — спросила я тихо, сама не веря, что произнесла это вслух.
На секунду его взгляд дрогнул. Я знала эти глаза лучше всех: в серой глубине вспыхнуло что‑то похожее на панику и тут же спряталось за стальной маской.
— Перестань нести бред, — он отпустил меня так резко, что я едва удержалась на ногах. — Ты моя жена. И никого другого у меня нет и не будет. Поезжай домой. Ты бледная. Тебе сейчас нельзя нервничать.
Хотелось заорать в лицо, но я только кивнула, словно послушный ребёнок, развернулась и вышла.
Пирожки так и остались сиротливо валяться на его столе.
К бабушке я ехала, как к последнему островку в затопленном городе.
Маленький дом на окраине, круглый стол, клетчатые занавески и запах тушёной капусты — всё это было ниточкой, которая ещё держала меня на плаву.
— Чего ты, птичка, такая хмурая? — бабушка поставила на стол чайник, поправила платок. — Дед уже мёд на стол достал. Иди, хоть чай попей, а то опять голодная.
Я села на табурет, машинально положив ладонь на живот. Там, внутри, едва ощутимо шевельнулось — двое. Две крошечные точки, которые перевернули мою жизнь.
— Ты молодец, что приехала, — бабушка села рядом и мягко коснулась моего плеча. — Но помни, теперь ты не одна. Теперь вы втроём. Надо думать не только сердцем, но и головой.
Я пыталась рассказывать ей про работу, про новый проект, о том, что мои эскизы выбрал крупный заказчик. Слова сами сыпались, отрепетированные фразы, которые я обычно говорила чужим людям. Но мысли всё равно возвращались к Максиму, к его помощнице, к тому, как он даже не попытался первым мне позвонить.
За окном завизжали тормоза так резко, что я вздрогнула и уронила ложку.
Бабушка выглянула в окно и недовольно сморщилась.
— Кто ж это так по‑скотски машину ставит, — проворчала она. — Прям поперёк дороги…
Я уже знала, кто.
Уверенный хлопок дверцы, каблуки по тротуару — этот звук не спутаешь.
Полина Николаевна, мать Максима, всегда входила в чужую жизнь как в собственный салон: не спрашивая, не стесняясь, громко. Сегодня она была, как всегда, безупречна — светлый брючный костюм, шёлковый платок, идеальная укладка. На фоне бабушкиного двора её дорогие туфли на шпильке выглядели особенно нелепо.
Я вышла к воротам, запахнув бабушкин халат поверх домашнего платья.
— Ну вот, — Полина обвела взглядом дом, сад, облупившийся забор. — Я так и знала, что ты сбежишь сюда. В твою любимую провинциальную сказку.
— Что вы здесь делаете? — я почувствовала, как внутри всё сжалось. Любое её появление никогда не обещало ничего хорошего.
— Приехала сообщить новость, — её губы сложились в натянутую улыбку, но глаза оставались холодными. — Ужасную новость.
Я молчала, сжимая руками край халата.
— Мне сказали, что ты беременна, — каждое слово она произнесла так, словно пробовала на вкус что‑то кислое. — И, разумеется, решила всё это навесить на моего сына. На Максима. Ты вообще о чём думала?
Я сжала зубы, чтобы не вскрикнуть.
Максим обещал, что никому не расскажет о диагнозе, о том, что беременность тяжелая, что есть риск. Я верила, что хотя бы это останется между нами. Глядя на Полину, я поняла: он всё рассказал. И, видимо, не только о диагнозе.
— У тебя же там… какие‑то проблемы, — продолжила она, щурясь. — Врачи сами не уверены, как всё пройдёт. И ты считаешь нормальным рожать детей с рисками и вешать это бремя на нашего Максима? На нас?
— Это наши дети, — выдавила я, чувствуя, как поднимается волна паники.
— Твои — может быть, — отрезала она. — Нашей семьи — вряд ли. Ты и так уже урвала слишком много. Квартиру в центре, машины, помогла родителям перебраться сюда… Достаточно. Болезненные внуки нам не нужны.
Я услышала собственный голос, словно со стороны:
— С вашими деньгами им любой врач будет доступен. Разве это проблема?
— Проблема в другом, — Полина шагнула ближе, так что я почувствовала терпкий запах её духов. — В репутации. В наследниках. В том, с кем связано имя нашего бизнеса. Ты всегда была не из нашего мира, Вероника. Я закрывала на это глаза, потому что Максим упрямый. Но детей от тебя… особенно таких… я не допущу.
Она достала из сумочки плотный конверт и почти небрежно повертела его между пальцами.
— Здесь достаточно, чтобы ты… устроила свою жизнь. Без Максима. Без нас. И без этих сомнительных перспектив.
Я смотрела на белый прямоугольник, как на пощёчину.
— Мне не нужны ваши деньги, — сказала тихо, но твёрдо. — Мне нужен был сын. Но теперь, кажется, я и без него справлюсь.
В её глазах вспыхнула настоящая злость.
— Ты думаешь, ты у нас одна такая умная? — прошипела она. — Думаешь, ты первая, кто решил забеременеть «кстати»? Ошибаешься, девочка. Ты даже не представляешь, насколько опоздала.
Я почувствовала, как подкашиваются ноги.
— Что вы хотите сказать?
— То, что у Максима уже будет нормальный, здоровый ребёнок, — Полина окинула меня взглядом, полным презрения. — От девушки, которая ему действительно подходит. Молодой, из приличной семьи, без твоих деревенских родословных и медицинских «сюрпризов».
Воздух вокруг сжался.
Даша. Её руки на его груди, её опущенные глаза.
— Она беременна, — догадка прозвучала вслух.
— Наконец‑то дошло, — Полина усмехнулась. — И да, это ребёнок моего сына. Ребёнок, которым можно гордиться, а не прятать по клиникам. Ты — ошибка, Ника. И твоя беременность — тоже.
Дверь дома распахнулась.
— Это ещё кто тут ошибкой кого называет? — бабушка вышла во двор, держа в руках большое пластиковое ведро. От него тянуло резким, знакомым запахом перегноя — дед как раз удобрение для грядок мешал. — Ты кто такая, чтобы мою внучку и правнуков чернить?
— Вы бы следили за тем, где ваша внучка хвостом виляет, — не осталась в долгу Полина. — Дворняжка и есть дворняжка. Не место ей в доме моего сына.
Слово ударило так сильно, будто меня по лицу хлопнули.
Дворняжка.
— Хватит, — бабушка выпрямилась, и в её голосе зазвенел металл. — Вон отсюда. Живо. Пока по‑хорошему прошу.
— Да вы хоть понимаете, с кем разговариваете? — Полина фыркнула, шагнув ближе к калитке. — Сколько вы с их брака поимели — дом, деньги, врачи? Так вот, всё это скоро закончится. Она соберёт свои тряпки и уйдёт сама. Или я сделаю так, что её вынесут.
Я почувствовала, как внутри что‑то ломается — не хрустально, а глухо, как сухая ветка.
— При разводе я получу не меньше, чем заслужила, — неожиданно спокойно произнесла я.
Я никогда не говорила о деньгах. Но сейчас это было единственное оружие, которое она понимала.
— Ах ты… — Полина дернулась вперёд, но бабушка опередила её.
Одним точным, отработанным движением она опрокинула ведро.
Тёмная густая жижа обрушилась на дорогой костюм, на идеальную укладку, на аккуратно накрашенное лицо. Полина вскрикнула, взмахнула руками, пытаясь отмахнуться от липких капель.
— Это тебе, чтобы на землю вернуться, — спокойно проговорила бабушка. — Не смей больше называть мою кровь выродками. Ты же мать, говоришь? Так вот и займись своим сынком, а от моей девочки отстань.
Полина стояла посреди двора, капая удобрением на выложенную плитку, и тяжело дышала.
— Ты ещё пожалеешь, — выдохнула она в мою сторону. — Одна беременность — не повод чувствовать себя королевой. Максиму ты не нужна. Ни ты, ни твои… сюрпризы. Он уже сделал выбор.
— Это вы пожалеете, — ответила я, сама удивившись спокойствию. — Потому что когда‑нибудь он поймёт, кого именно потерял.
Бабушка потянула меня к дому.
— Пойдём, доченька. Хватит на сегодня грязи. И так весь двор перепачкала.
Я обернулась на секунду.
Полина тщетно пыталась оттереть с лица тёмные разводы, неестественно белые зубы сверкали в мимолётной гримасе. Она уже шла к машине, громко ругаясь по телефону на кого‑то невидимого, требуя «найти лучше адвокатов».
А я вдруг ясно поняла, что сейчас впервые не боюсь.
Больно, обидно, страшно — да. Но не страшно остаться без них.
Страшно было бы предать тех двоих внутри меня.
Я закрыла калитку. В голове уже складывался план: врач, юрист. Я больше не была придатком к чужой фамилии и чужой империи.
Теперь это они должны были бояться потерять меня.
А я наконец‑то перестала бояться потерять их.
