Сара из Калифорнии была непоколебима в своей уверенности. Ее образ России, склеенный из фрагментов западных новостей и голливудских сюжетов, был прост и жесток.
Существовала парадная, почти бутафорская Москва для показухи. А за ее пределами лежала «настоящая» Россия, которую она описывала одним словом – «показуха».
Не только физическую, но и социальную, экономическую, экзистенциальную. «Покажи мне ее, наконец, – сказала она однажды, и в ее голосе слышался вызов. – Хватит водить меня по отреставрированным центрам. Я хочу увидеть, где и как живет твоя страна на самом деле. Наверное, это очень грустно и очень бедно».
Я перестал приводить доводы. Логика здесь была бессильна. Единственным лекарством мог стать только личный опыт. Я не повез ее в другой город. Я выбрал точку на карте, которую даже сложно назвать точкой. Просто повез ее в обычную Русскую деревню. Когда я назвал ее своим знакомым в Москве, они лишь пожали плечами. «А что там смотреть то?»
Этот вопрос, такой естественный для нас, и стал отправной точкой. Мы не видим свою страну, потому что не знаем, на что в ней смотреть. Нам нужен взгляд со стороны, чтобы открыть свои же глаза.
Дорога занимала несколько часов. Сара молчала, уткнувшись лбом в стекло. Ее лицо было каменным. «Всё так, как я и думала», – словно говорил ее взгляд. Когда мы свернули с асфальта на грунтовку, ее выражение не изменилось. Казалось, худшие ожидания материализуются. Мы въехали в деревню. Тишина. Не мертвая, а густая, наполненная звуками.
Мы вышли. И в этот момент ее молчание изменилось. Оно стало не обвинительным, а вопрошающим. Она стояла, медленно поворачивая голову, и ее взгляд, привыкший выискивать признаки упадка, начал застревать на деталях. На аккуратной поленнице. На горшках с геранью. Ее внутренний компас давал сбой.
Первое, что она действительно увидела, стало для нее символом. На краю деревни, у самого леса, стоял дом. Или то, что от него осталось. Сруб скособочился, крыша провалилась внутрь, а из пустых глазниц окон росла бузина. Это был образ полного, окончательного конца. Сара медленно подошла ближе.
«Вот. Оно. Тот самый символ. Дом умер. Значит, жизнь здесь невозможна». Она вынула телефон, но потом опустила его. Этот образ уже жил в ее голове задолго до поездки. Я не стал ничего говорить. Я просто повел ее обратно, к центру. «Куда?» – спросила она. «Показать тебе другую фотографию», – ответил я.
Мы остановились у дома, который был ровесником того, первого. Но наличники на нем были украшены свежей, голубой резьбой. Из трубы шел ровный, живой дымок. Дверь открыла женщина лет семидесяти – Анна Ивановна. Узнав, что Сара из Америки, она не удивилась. «Заходите, чайку попьете». Мы вошли в горницу.
И здесь Сара замерла. Комната была наполнена историей. На стенах – старые фотографии, вышитые рушники. На полках – глиняные горшки, выскобленные до блеска. В центре стола стоял огромный, начищенный до зеркального блеска самовар.
На ее лице шла внутренняя битва. Два абсолютных противоречия существовали в одной реальности. Разрушение и сохранение. Забвение и память.
Когда мы вышли, она долго молчала. «Я не понимаю. Я вижу две абсолютные правды, и они отрицают друг друга. Как ваша психика это выдерживает? Это сила или фатализм, Александр?» Я понимал, что мой ответ ничего не изменит. Вопрос был не ко мне. Он был к каждому, кто это читает. Как вы это выдерживаете? Что для вас эта дистанция в сто метров между памятью и забвением?
Следующей точкой стала река. Сара мысленно готовилась к берегу, усыпанному пластиковыми бутылками. Мы вышли к воде – и перед нами открылась картина, достойная кисти Левитана. Широкая, плавная река. И по отмели, прямо по воде, медленно и величаво переходило стадо коров. За ними шел пастух. Сара не достала телефон. Она просто стояла, завороженная.
«Это… нереально. Кажется, я попала в машину времени». Пастух, заметив нас, поднял посох. «Красиво?» – прокричал он. «Гойда!» – крикнула в ответ Сара. И на ее лице расцвела улыбка, чистая, без какой либо примеси.
Позже, сидя на берегу, она говорила, глядя на воду. «Знаешь, что самое поразительное? Эта картина абсолютно не комментируется. Она не стоит денег. Она просто есть. Это и есть то самое «богатство», о котором вы говорите? Богатство, которое нельзя положить в банк?»
Она замолчала, а потом добавила: «Но тогда почему его не видит тот, кто живет в городе и гонится за цифрами на счету? Он слеп? Или мы все слепы, пока кто то со стороны не откроет нам глаза?»
Кульминацией дня стала велопрогулка. Услышав мое предложение, Сара напряглась. «Собаки. Я читала. В русских деревнях злые, свободно гуляющие псы. Это опасно». Мы поехали. И собаки, конечно, были. Они лежали в тени или неспешно бродили. Их взгляды были спокойными, оценивающими, но не агрессивными. Ни лая, ни оскала. Сара сначала ехала, напряженно сжав руль, но с каждым метром ее плечи расслаблялись.
«Они… совсем не злые. Они даже дружелюбные. Почему везде пишут обратное?» «Потому что пишут те, кто боится. Их собственный страх проецируется на животное», – объяснил я. Этот простой урок доверия стал последним гвоздем в крышку гроба ее стереотипа. Оказалось, что самая большая опасность таилась не в русской деревне, а в ее собственном воображении.
Мы уезжали на следующее утро. Туман стелился по низинам. Сара молчала всю дорогу до асфальта. Когда колеса наконец зашуршали по твердому покрытию, она обернулась.
«Я была неправа. Я кардинально, полностью, на все сто процентов была не права. Это не бедность. Я искала признаки материальной нищеты, а нашла признаки колоссального, не материального богатства. Это независимость. Это самодостаточность.
У вас есть та самая «устойчивость» в масштабе целой культуры. Корни, которые уходят так глубоко, что никакой ветер не может повалить это дерево. Эти люди не бедны. Они свободны».
Она посмотрела на меня, и в ее глазах я увидел не жалость, а нечто совершенно иное. Почти зависть. И глубочайшее уважение.
«Но теперь у меня есть вопрос. И он адресован всем, кто будет это читать. Вам, людям из больших городов. Вы эту свободу, эту деревенскую устойчивость еще способны увидеть и оценить?
Или ваш взгляд настолько замылен яркими витринами, что вы видите в этом только «отсталость»?»
Она сделала паузу, давая вопросу проникнуть в сознание.
«Что для вас ценнее: история вашего рода, вписанная в бревна дома, или история успеха в соцсетях, измеряемая лайками? Кто на самом деле живет полной жизнью: человек, который знает вкус воды из своего колодца, или человек, который меняет гаджеты каждый год, но не помнит, зачем он встает по утрам?»
Она замолчала, предоставив ее вопросы висеть в воздухе, как тот утренний туман над полями.
На них нет моего ответа.
Возможно, именно сейчас начинается самое интересное.
Ваша очередь.
Понравился взгляд со стороны, напиши что думаете вы...
Подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить новые путешествия с Сарой!