Новый год — время чудес, но Тамара не ожидала, что её главным «подарком» станет семилетний племянник с айпадом и перспектива стать матерью-героиней поневоле. Когда муж слишком добрый, а золовка слишком хитрая, семейный ужин превращается в спецоперацию по спасению личных границ. Ирония, скандалы и оливье в драме о том, как сложно быть хорошей для всех.
***
— Костик, ты чемодан-то не волочи! Подними! Там мои платья, а не мешок с картошкой! И осторожнее с углом, у вас тут прихожая — развернуться негде, клетушка какая-то!
— Лара, тише, соседи уже, наверное, за шампанским потянулись, а мы тут кричим... — голос мужа звучал виновато и приглушенно, как из-под подушки.
Я стояла в проеме кухни, сжимая в руке половник, словно скипетр власти, который вот-вот у меня отберут.
В воздухе пахло хвоей, мандаринами и надвигающейся катастрофой.
Дверь распахнулась, впуская в нашу квартиру морозный воздух и Ларису. Золовка выглядела как новогодняя елка, которую наряжал пьяный декоратор: все блестело, шуршало и заявляло о себе громче, чем куранты.
Следом, уткнувшись носом в экран планшета, вполз семилетний Павлик. Он даже не поднял головы.
— О, Томочка! — Лариса скинула шубу прямо на руки моему мужу, даже не взглянув, поймал ли он. — А ты чего такая бледная? Не накрасилась еще? Мы-то вот, при параде!
— Здравствуй, Лариса. — Я выдавила улыбку, от которой у меня самой свело скулы. — Мы ждали вас к семи. Сейчас пять. У меня утка еще в духовке... в полусыром состоянии.
— Ой, да брось ты эти церемонии! Мы родные люди или кто? — она махнула рукой, и на запястье звякнули многочисленные браслеты. — Павлик, скажи тете Томе «здрасьте». Павлик!
Павлик не реагировал. Он методично уничтожал зомби на экране, не снимая пуховика.
— Привет, Паша, — громко сказала я, глядя на макушку племянника.
Тишина. Только звуки взрывов из динамика.
— Он устал, — безапелляционно заявила Лариса, проходя в квартиру в сапогах. Прямо по свежевымытому ламинату. — Костя! Ну где ты там застрял с чемоданом? Тащи в гостиную!
Я перевела взгляд на мужа. Костя, мой любимый, мягкий, бесконфликтный Костя, пыхтел, втаскивая в коридор нечто огромное.
Это был не чемодан. Это был «чемоданище». Гроб на колесиках. С таким не ездят в гости на оливье. С таким эмигрируют в Аргентину.
— Ларис, — мой голос дрогнул, но я постаралась сохранить остатки самообладания. — А зачем такой багаж? Мы же вроде договаривались... посидим, проводим Старый год...
Золовка обернулась, и в её глазах мелькнул тот самый блеск, который бывает у хищников перед прыжком. Или у продавцов гербалайфа.
— Ой, Том, ну ты же знаешь, я женщина запасливая! — она рассмеялась, но смех вышел каким-то нервным. — Там подарки! И вообще... мне переодеться надо. Не буду же я в дорожном за столом сидеть.
Она прошла мимо меня, задев бедром.
— Костик, налей сестре водички, в горле пересохло! И Павлику сок. Только не холодный, у него горло рыхлое!
Я перехватила взгляд мужа. Он смотрел куда угодно, только не на меня. На вешалку, на свои ботинки, на пятно от растаявшего снега, который принесла Лариса.
— Костя? — тихо спросила я, когда золовка скрылась в ванной. — Что происходит?
Он дернулся, как от удара током.
— Том, ну... праздник же. Давай потом? Ларка попросила... ну, просто побыть подольше. У неё там... ремонт. Да, ремонт! Краской воняет, дышать нечем.
— Ремонт? 31 декабря? — я приподняла бровь. — Ты меня за идиотку держишь или просто тренируешься врать?
— Тома, не начинай! — он впервые посмотрел мне в глаза, и я увидела в них панику. — Сестра же. Куда я её выгоню?
Из ванной донесся грохот, потом звук льющейся воды и крик:
— А где у вас полотенца для лица? Тут только для рук! Боже, как в плацкарте!
Я глубоко вздохнула. Внутри начала закипать ярость, горячая и густая, как та самая утка в духовке.
— Значит так, — прошипела я. — Если этот «ремонт» продлится дольше двух дней, я начну свой ремонт. На твоей голове.
Я развернулась и ушла на кухню. Мне нужно было выпить. И не воды.
За столом атмосфера была натянута так, что звенела громче хрусталя. Лариса уже успела переодеться в леопардовое платье с декольте, которое больше подходило для ночного клуба в Анапе, чем для семейного ужина.
Павлик сидел за столом, уткнувшись в телефон. Тарелка с салатом стояла нетронутой.
— Паша, убери гаджет, — сказала я, стараясь звучать педагогично. — Мы кушаем.
— Не хочу, — буркнул он, не поднимая глаз.
— Он не ест майонезное, — тут же вклинилась Лариса, подкладывая себе третью ложку шубы. — У него диета. Ему бы паровое что-то. Котлетки есть?
— Нет, Лариса, паровых котлеток нет. Есть запеченная утка с яблоками.
— Ой, жирное... — она скривилась. — Ну ладно, он потом йогурт поест. Костик, ну что ты сидишь как неродной? Наливай! Провожаем старый год! Ох, тяжелый был год, ребята... Вы не представляете, как мне тяжело одной!
Я знала эту песню. Лариса была «одной» последние пять лет, с тех пор как её второй муж сбежал, оставив записку «Прости, но я хочу жить». При этом «одиночество» Ларисы всегда сопровождалось вереницей кавалеров, о которых она рассказывала с подробностями, от которых краснели даже мои уши.
— Зато у меня есть брат! — Лариса подняла бокал и чокнулась с Костей так сильно, что расплескала шампанское на скатерть. — Золотой мужик! Если бы не он... Томка, тебе повезло. Цени.
— Ценю, — сухо ответила я. — Каждый день пересчитываю и на место кладу.
— Язва ты, Тома. Но хозяйственная. — Лариса опрокинула бокал залпом. — Слушайте, я тут подумала... Как хорошо у вас! Тепло, уютно. Места много... Детская вон пустует.
Мы с Костей переглянулись. Детская была нашей больной темой. Мы планировали, лечились, надеялись, но пока комната служила кабинетом и складом для гладильной доски.
— Это кабинет, Лариса, — отрезала я.
— Да какой кабинет! Кровать есть, стол есть. Павлику бы понравилось. Правда, Павлуша?
Павлик что-то промычал.
— К чему ты клонишь? — я отложила вилку. Аппетит пропал окончательно.
Лариса хитро прищурилась, потянулась через стол за бутербродом с икрой.
— Да вот, думаю... Костик, ты ей не сказал еще?
Костя поперхнулся мандарином. Он начал кашлять, краснеть и махать руками.
— Что не сказал? — мой голос стал ледяным. — Костя?
Муж проглотил кусок, вытер слезящиеся глаза салфеткой и пробормотал:
— Лар, ну давай после курантов... Зачем сейчас?
— А чего тянуть? — Лариса откинулась на спинку стула, глядя на меня с вызовом. — Короче, Том. Дело такое. У меня путевка горит. Турция, «все включено», отель пять звезд. Подарок... от одного очень влиятельного человека.
— Поздравляю, — сказала я. — А мы тут при чем?
— Ну не могу же я Павлика с собой тащить! — она всплеснула руками. — У человека романтика, начало отношений, а тут ребенок под ногами. Ему режим нужен, школа скоро... А там акклиматизация, вирусы. Я как мать не могу рисковать здоровьем сына!
— И? — я уже догадывалась, но хотела услышать это вслух.
— Ну что «и»? Павлик у вас поживет. Недолго! Неделю... ну, может, две. Пока я там устроюсь, пока вернусь.
— Две недели? — я встала из-за стола. Ноги дрожали. — Лариса, у нас работа. У нас свои планы. Мы, вообще-то, тоже хотели поехать на базу отдыха третьего числа!
— Ой, да какая база! Холодно, сыро. Дома лучше! — отмахнулась она. — А Костик согласился. Да, Кость?
Я медленно повернула голову к мужу. Он сидел, вжав голову в плечи, и ковырял вилкой узор на скатерти.
— Костя? Ты согласился?
— Том, ну... не чужие же люди... — промямлил он. — Куда она его денет? Мать в санатории, отец вообще трубку не берет. Помочь надо...
— Помочь? — я засмеялась, и это был недобрый смех. — То есть ты, не спросив меня, решил, что я проведу свои единственные каникулы в роли няньки?
— Почему няньки? Он взрослый парень! — вступилась Лариса. — Сам поест, сам поиграет. Ты только приглядывай. Ну и там... постирать, покормить. Что тебе, сложно тарелку супа налить? Ты же баба, у тебя инстинкт должен быть!
— У меня инстинкт самосохранения сейчас срабатывает, Лариса.
В этот момент Павлик, наконец, оторвался от планшета.
— Мам, ты сказала, что мы едем в Диснейленд, — сказал он скрипучим голосом.
— Потом, сынок, потом! — отмахнулась Лариса. — Сначала мама устроит личную жизнь, чтобы у тебя был богатый папа. Посидишь у дяди Кости. У них тут вай-фай хороший.
— Я не хочу у дяди Кости, — заныл ребенок. — Тут скучно! И тетя Тома злая.
— Вот! — я указала на мальчика рукой. — Устами младенца! Я злая, Лариса. Я очень злая тетя. И я не собираюсь сидеть с твоим сыном, пока ты будешь крутить романы в Турции.
Лариса изменилась в лице. Улыбка сползла, обнажив хищный оскал.
— Ты посмотри на неё, Костя! — взвизгнула она. — Я к ним со всей душой, брату кровиночку доверяю, а она! Эгоистка! Своих не родила, так хоть на чужом потренируйся!
Удар ниже пояса. В комнате повисла тишина. Костя побледнел.
— Лара, замолчи, — тихо сказал он.
— А что «замолчи»? Правду не любят? — Лариса встала, одергивая леопардовое мини. — Короче так. Билет у меня на завтра, на пять утра. Чемодан с вещами Павлика я привезла. Инструкция по таблеткам в боковом кармане. У него аллергия на цитрусовые, шоколад и шерсть. Кота вашего, кстати, лучше убрать.
— Куда убрать? — я опешила от такой наглости. — В морозилку?
— В другую комнату! Или к соседям! У ребенка отек Квинке может быть! — она посмотрела на часы. — Ой, мне же еще на маникюр! Мастер меня в девять вечера обещала принять, по блату!
Она схватила сумочку и направилась к выходу.
— Стоять! — гаркнула я так, что Павлик выронил планшет. — Лариса, ты никуда не пойдешь. Забирай ребенка, забирай свой чемодан и...
— Костя! Уйми свою истеричку! — крикнула она уже из коридора, натягивая сапоги. — Я опаздываю! Вернусь пятнадцатого! Паша, слушайся дядю! Целую!
Хлопнула входная дверь.
Мы остались втроем. Я, Костя и Павлик. И огромный чемодан посреди коридора.
Я посмотрела на мужа.
— Если ты сейчас же не побежишь за ней и не вернешь её обратно, — сказала я очень спокойно, — то пятнадцатого числа она заберет не только Павлика, но и тебя. Вместе с этим чемоданом.
— Том, она уже уехала... Лифт вызвала... — Костя выглядел как побитый спаниель.
— Значит, догоняй. Беги, Костя. Беги, как Форрест Гамп.
Но он не сдвинулся с места.
И тогда я поняла: война началась. И пленных я брать не буду.
***
Тишина в квартире стояла такая, что было слышно, как в духовке догорает моя надежда на спокойный вечер. И утка.
— Том, ну чего ты? — Костя первым нарушил этот вакуум, пытаясь обнять меня за плечи. Руки у него тряслись. — Ну, Новый год же. Чудеса, все дела.
Я стряхнула его руку, как налипшую грязь.
— Чудеса? Костя, это не чудо. Это террористический акт. Твоя сестра только что подбросила нам бомбу замедленного действия и свалила в закат.
— Я хочу есть, — подал голос «бомба».
Павлик стоял в дверях гостиной, всё так же не снимая пуховика. Планшет погас, и теперь ребенок смотрел на нас с выражением скучающего барина, которого плохо обслужили в придорожном трактире.
— Раздевайся, Паша, — вздохнул Костя, бросаясь к племяннику. — Сейчас, сейчас мы тебя накормим. У тети Томы утка...
— Я не ем утку, — монотонно повторил Павлик. — Мама сказала, мне нельзя птицу. В ней антибиотики. У меня от них пучит живот.
Я закрыла глаза и досчитала до трех. Не помогло. Ярость только уплотнилась.
— Отлично, — сказала я, направляясь к коридору, где сиротливо и угрожающе стоял гигантский чемодан. — Если у тебя пучит живот, значит, у твоей мамы должны быть с собой лекарства. И еда. И совесть, хотя бы в виде консервов.
— Тома, что ты делаешь? — взвизгнул Костя, увидев, как я решительно кладу «гроб на колесиках» на пол и дергаю молнию.
— Я провожу досмотр багажа. Я хочу знать, к чему нам готовиться. К ядерной зиме или просто к локальному апокалипсису.
Молния заела, но я дернула так, что собачка осталась у меня в руках. Крышка откинулась.
Мы с Костей склонились над содержимым. Павлик подошел и встал рядом, шмыгая носом.
— Ого, — сказал муж.
— Это что? — тихо спросила я, доставая сверху что-то розовое и кружевное.
Это был пеньюар. Ларисин пеньюар.
Я начала вышвыривать вещи на пол. Вечернее платье с пайетками. Туфли на шпильке. Косметичка размером с кирпич. Плойка для волос.
— Костя, — мой голос стал опасно ласковым. — Скажи мне, пожалуйста, зачем семилетнему мальчику плойка? Он будет крутить кудри перед сном?
— Может, перепутала? — жалко пискнул муж. — Торопилась...
— Перепутала?! — я выудила со дна чемодана стопку детских трусов и одну сиротливую футболку с пятном. — Она привезла нам СВОИ вещи! Она просто скинула сюда свой хлам, который не влезает в шкаф! А ребенку — три пары трусов и носки!
— Мама сказала, вы мне купите, — спокойно прокомментировал Павлик. — Сказала, у дяди Кости денег куры не клюют, а мы бедные.
Я медленно повернула голову к мужу.
— Куры не клюют?
Костя покраснел так, что слился с узором на обоях.
— Ну, я ей... помогал немного. Иногда.
— Немного? Костя, мы полгода не можем поменять машину! Я хожу в пальто, которому три сезона! А ты, оказывается, спонсор семьи Рокфеллеров?
— Я есть хочу! — гаркнул Павлик, топнув ногой. — И пить! Дайте колу!
— Колы нет! — рявкнула я. — Есть компот из сухофруктов!
— Фу, — скривился он. — Это для стариков.
Я глубоко вздохнула, чувствуя, как начинает дергаться глаз. Среди вороха Ларисиных тряпок я нащупала твердую папку.
— А это что? — я вытащила синюю пластиковую папку с надписью «ВАЖНО!» маркером.
Открыла.
Сверху лежал лист А4, исписанный крупным, размашистым почерком Ларисы. Заголовок гласил: «Инструкция по эксплуатации Павлика. Читать внимательно!!!»
— О господи, — простонала я. — Она оставила мануал.
— Читай, — обреченно сказал Костя.
— Пункт первый, — начала я читать вслух, чувствуя, как волосы на затылке начинают шевелиться. — «Подъем строго в 10:00. Раньше не будить — будет истерика на весь день. Если проснется сам — включить мультики и дать печенье «Юбилейное» (только традиционное, с глазурью не ест!)».
— У нас нет печенья, — вставил Костя.
— Запиши в список, папочка, — ядовито бросила я и продолжила. — Пункт второй. «Питание. Ест только из синей тарелки с Микки Маусом. Если тарелка другая — еду выкинет. Суп должен быть пюре, кусочки овощей вызывают рвотный рефлекс».
Я подняла глаза на мужа.
— Костя, у нас есть синяя тарелка с крысой?
— Нет... У нас белый сервиз.
— Значит, будет есть с пола, — отрезала я. — Читаем дальше. «Гигиена. Мыться не любит. В ванну заманивать обещаниями игрушек. Вода строго 37 градусов. Жопу вытирать влажной бумагой, обычная натирает».
— Чего?! — Костя поперхнулся воздухом. — Ему семь лет! Он сам не может?
— Видимо, у «богатого папы», которого ищет Лариса, должен быть специальный дворецкий для жопы, — я перевернула страницу. Там был список лекарств длиной с «Войну и мир».
«Утром — креон. Днем — глицин (он нервный). Вечером — успокоительное (вам тоже пригодится, ха-ха). При малейшем чихе — антибиотик, схема прилагается».
И в самом низу, жирным шрифтом:
«Денег не оставляю, у вас и так все есть. Карту Павлика (социальную) забрала, мне там нужнее. Вернусь — сочтемся. Целую, любимки!»
Я выронила папку. Листы разлетелись по коридору, смешиваясь с Ларисиным бельем.
В этот момент из комнаты, потягиваясь, вышел наш кот, Маркиз. Огромный, пушистый мейн-кун, гордость нашей семьи и единственный мужчина в доме, к которому у меня не было претензий.
Павлик увидел кота. Кот увидел Павлика.
— КИСА! — заорал ребенок так, что у меня заложило уши.
Он бросился к Маркизу, раскинув руки. Кот, не привыкший к фамильярности, выгнул спину и зашипел.
— Не трогай кота! — крикнула я.
Но было поздно. Павлик схватил Маркиза за хвост. Кот развернулся и молниеносно полоснул когтями по детской руке.
Павлик замер. Секунда тишины. А потом раздался вой сирены.
— А-А-А-А! ОН МЕНЯ УБИЛ! МАМА!
— Маркиз! — Костя кинулся оттаскивать кота, который уже готовился ко второй атаке.
— У меня кровь! Я умру! — орал Павлик, размазывая по лицу сопли и крохотную царапину.
— Ты не умрешь! — я схватила ребенка за плечи, пытаясь перекричать его ультразвук. — Это царапина! Заткнись!
— Ты меня ударила! — он резко замолчал и посмотрел на меня с ненавистью. — Я маме скажу! Ты меня бьешь!
— Я тебя еще не била, — прошипела я, чувствуя, как внутри лопается последняя струна терпения. — Но я близка к этому как никогда.
Костя, запихнув упирающегося кота в ванную, выбежал к нам с аптечкой.
— Давай помажем! Зеленкой! Или йодом!
— Нельзя йод! — завизжал Павлик. — У меня аллергия! И на зеленку! Мама дует! Только дуть!
Я смотрела на этот цирк. Мой муж, сорокалетний мужчина, стоял на коленях перед семилетним тираном и дул ему на палец. Вокруг валялись лифчики его сестры и инструкции по вытиранию задницы.
— Значит так, — сказала я очень тихо. Но они оба услышали.
Костя поднял голову.
— Я сейчас иду на кухню. Достаю утку. Мы садимся за стол. Если через пять минут этот ребенок не успокоится, не вымоет руки и не сядет жрать то, что дают, из белой тарелки... Я вызываю полицию.
— Зачем полицию? — испугался Костя.
— Затем, что я заявлю о подкидыше. Официально. Оставление ребенка в опасности. Статья 125 УК РФ. И плевать мне, что это твоя сестра.
— Ты не сделаешь этого, — Костя встал. — Тома, не дури.
— А ты проверь, — я достала телефон. — У тебя пять минут. Время пошло.
Я развернулась и пошла на кухню. В духовке чернела утка. На столе остывало шампанское. До Нового года оставалось три часа.
И тут мой телефон звякнул. Сообщение.
Я открыла экран. Смс от Ларисы:
«Забыла сказать! У Павлика энурез. Клеенку не положила, постелите что-нибудь, а то матрас испортит. И не ругайте его, это от стресса! С наступающим!»
Я посмотрела на наш новый ортопедический матрас за семьдесят тысяч, который мы купили в кредит месяц назад.
— Костя!!! — мой крик, наверное, слышали даже в Турции. — Ищи клеенку!!!
***
На часах было 23:15, когда мы, наконец, сели за стол.
Атмосфера праздника напоминала поминки, где покойник вдруг ожил и начал требовать айпад. Павлик сидел, надутый, как жаба, и тыкал вилкой в кусок утки. Синей тарелки мы не нашли, поэтому Костя, проявив чудеса инженерной мысли, обклеил обычную белую тарелку синей изолентой по краям.
— Похоже? — с надеждой спросил он.
— Похоже на экспонат из психбольницы, — честно ответила я. — Но если он поест, я готова признать тебя гением.
Павлик покосился на изоленту, потом на меня.
— Это не Микки Маус, — буркнул он.
— Это Микки Маус в тюрьме, — мрачно сказала я, наливая себе полный бокал шампанского. — Ешь, Паша. В тюрьме не выбирают.
Удивительно, но аргумент сработал. Он начал жевать.
— А где кола? — прошамкал он с набитым ртом.
— Кола уехала в Турцию, — отрезала я. — Пей морс. В нем витамины. Тебе силы нужны, чтобы бороться с энурезом.
Костя поперхнулся и посмотрел на племянника с ужасом. Клеенку мы не нашли. Вместо нее муж расстелил на диване в гостиной (где предполагалось спать Павлику) старую штору для ванной и сверху застелил тремя слоями простыней. Конструкция шуршала при каждом движении, как пакет с чипсами.
— Костя, включи телевизор, — попросила я. — Мне нужно услышать голос президента. Может, он пообещает, что в следующем году всех золовок депортируют на Марс.
Телевизор забормотал, показывая счастливые лица звезд эстрады, которые явно не знали, что такое «Лариса» и «энурез».
— Мне скучно, — заявил Павлик, отодвигая тарелку. — Хочу подарок.
— Подарки после курантов, — сказал Костя, пытаясь улыбаться. — Дед Мороз еще в пути.
— Мама сказала, вы мне купите Лего. Большой замок. За двадцать тыщ.
Я чуть не проглотила вилку.
— Двадцать тысяч? — переспросила я. — Паша, Дед Мороз нынче на пенсии. Он приносит только мандарины и хорошее настроение.
— Вы жмоты! — заорал Павлик. — Я маме позвоню!
Он потянулся к телефону Ларисы, который (о чудо!) она оставила ему «для связи».
— Звони, — равнодушно сказала я. — Только учти, роуминг дорогой. Если дозвонишься, скажи ей, чтобы перевела двадцать тысяч на карту дяди Кости. И еще пять — за моральный ущерб коту.
Маркиз, кстати, сидел на шкафу под самым потолком и сверкал оттуда желтыми глазами, как снайпер в засаде. Он явно планировал месть, и я его понимала.
— Не буду звонить, — насупился Павлик. — Я спать хочу.
— Отлично! — воскликнул Костя. — Самое время! Как раз до курантов уложим!
— Нет! — запротестовала я. — Сначала туалет. Принудительно. Два раза.
— Я не хочу! — заныл ребенок.
— Паша, — я встала и нависла над ним, как грозовая туча. — Ты идешь в туалет. Прямо сейчас. И сидишь там, пока не сделаешь все дела. Иначе я лично приклею тебя скотчем к унитазу.
Костя посмотрел на меня с благоговейным ужасом. Кажется, он впервые видел во мне не милую женушку, а надзирателя женской колонии. Но, черт возьми, это работало.
Павлик поплелся в ванную.
— Ты сурова, — шепнул Костя.
— Я реалист, — огрызнулась я. — Если он нассыт на диван, ты будешь это сушить феном. Всю ночь.
Из туалета доносились звуки борьбы с фаянсовым другом. Через пять минут Павлик вышел, гордо подтягивая штаны.
— Всё. Теперь подарок.
— Спать! — рявкнула я.
Мы отвели его в гостиную. Уложили на шуршащее ложе. Костя попытался почитать сказку, но Павлик сказал, что «Колобок» — это для дебилов, и потребовал планшет.
— Планшет утром, — твердо сказала я, забирая гаджет.
— Тогда я буду орать.
— Ори, — разрешила я. — Соседи вызовут полицию, тебя заберут в детдом. Там дают манную кашу с комками и бьют полотенцем.
Павлик замолчал, обдумывая перспективу. Видимо, манная каша пугала его больше, чем отсутствие Лего. Он повернулся к стенке и засопел.
Мы вышли из комнаты на цыпочках, как саперы с минного поля.
23:50.
Мы вернулись на кухню. Сели. Налили.
— С наступающим, — тихо сказал Костя, поднимая бокал. — Прости, Том. Я правда не знал...
— Забудь, — я махнула рукой. — Давай выпьем за то, чтобы Лариса там в Турции встретила шейха. И уехала в его гарем навсегда.
Мы чокнулись. И тут...
ИЗ ГОСТИНОЙ РАЗДАЛСЯ ГРОХОТ.
Такой, будто упал шкаф. Или слон.
Мы вскочили и побежали в комнату.
Картина маслом: Павлик стоит посреди комнаты на полу. Рядом валяется перевернутая елка. Шары — вдребезги. Гирлянда мигает, опутывая ребенка, как новогодняя змея.
— Я хотел посмотреть, есть ли там подарок, — сказал он, глядя на нас невинными глазами. — А она упала. Сама.
Я посмотрела на елку. Нашу красивую, двухметровую елку, которую мы наряжали три часа. Теперь это была куча веток и стекла.
— Сама? — переспросила я шепотом.
— Да. Она на меня прыгнула.
Костя схватился за голову.
— Боже мой... Игрушки... Там же раритетные, мамины...
Я медленно подошла к Павлику. Внутри меня что-то щелкнуло. Переключатель перешел из режима «Ярость» в режим «Холодная месть».
— Паша, — сказала я очень ласково. — Ты знаешь, что бывает с мальчиками, которые роняют елки?
— Что? — он попятился.
— К ним приходит Дед Мороз. Но не добрый. А злой. Крампус. Он приходит ночью, с мешком. И забирает плохих детей, чтобы сделать из них эльфов, которые чистят оленям копыта.
Глаза Павлика расширились.
— Ты врешь!
— Вру? — я улыбнулась. — А ты прислушайся. Слышишь?
За окном бахнул первый салют.
— Это он стучится, — прошептала я. — Иди в кровать. Быстро. И накройся с головой. Если увидит — заберет.
Павлик взвизгнул и пулей метнулся на свой шуршащий диван. Зарылся под одеяло так, что остался торчать только нос.
— И не шевелись! — добавила я. — Крампус чувствует движение.
Тишина. Только шуршание клеенки и тяжелое дыхание ребенка.
Мы с Костей вернулись на кухню. Куранты начали бить.
— Ты жестокая женщина, Тамара, — сказал муж, глядя на меня с восхищением.
— Я просто хочу дожить до утра, — ответила я, залпом выпивая шампанское. — Загадывай желание, Костя. Быстрее. Пока он не вылез.
Я написала на бумажке: «Хочу, чтобы Ларису депортировали обратно завтра же». Подожгла, бросила пепел в бокал и выпила.
Давилась, кашляла, но выпила до дна.
Потому что если это желание не сбудется, мне придется убить кого-то в этом доме. И это буду не я.
***
Первое января — день, когда время не существует. Есть только головная боль, остатки оливье и желание умереть, не вставая с кровати.
Я разлепила один глаз. На часах было 10:15. Тишина в квартире была подозрительной. Слишком густой. Ни звуков планшета, ни шуршания клеенки, ни требований колы.
«Может, Крампус его всё-таки забрал?» — с надеждой подумала я.
Рядом храпел Костя, раскинувшись звездой. Я пнула его ногой.
— Вставай, отец-герой. У нас по расписанию кормление хищника.
Костя что-то промычал и перевернулся на другой бок.
Я вздохнула, накинула халат и поплелась в гостиную. Голова гудела, напоминая о вчерашнем шампанском с пеплом.
В гостиной царил хаос. Елка так и валялась на полу, напоминая труп зеленого монстра. Осколки игрушек блестели в лучах зимнего солнца.
А диван был пуст.
Одеяло сбито в ком. Павлика не было.
— Паша? — позвала я, заглядывая под стол.
Тишина.
Я обошла квартиру. Кухня — пусто. Туалет — пусто. Ванная — пусто. Даже балкон проверила (хотя он был закрыт).
Холод пробежал по спине, мгновенно вытесняя похмелье.
— Костя!!! — заорала я, врываясь в спальню. — Вставай! Ребенка нет!
— Чего нет? — Костя сел на кровати, моргая. — Еды?
— Павлика нет! Он исчез!
Через минуту мы оба носились по квартире, заглядывая во все щели.
— Может, он спрятался? — Костя бледнел на глазах. — Паша! Выходи! Мы купим тебе Лего!
Ни звука.
Я заметила, что входная дверь не заперта на верхний замок. Только на нижний, который легко открывается изнутри.
— Он ушел, — прошептала я, чувствуя, как ноги становятся ватными. — Он, блин, ушел. Семилетний ребенок. В незнакомом районе. Первого января.
— Куда?! — взвыл Костя. — К маме? В Турцию пешком?
— В полицию! — я схватила телефон. — Он же грозился! Сказал, что мы его бьем и не кормим!
— Господи... — Костя сполз по стене. — Лариса меня убьет. Сначала кастрирует, потом убьет.
Я начала судорожно натягивать джинсы.
— Одевайся! Быстро! Ты бежишь направо, к метро, я налево, к парку. Фото есть?
— В телефоне... Где-то было...
Мы вылетели из квартиры как ошпаренные. На улице было пусто и тихо, как в пост-апокалипсисе. Редкие прохожие с собаками смотрели на нас с сочувствием.
Я бежала по заснеженному двору, всматриваясь в каждую куртку. Сердце колотилось где-то в горле. В голове крутились страшные картинки: маньяки, открытые люки, бродячие собаки...
«Если с ним что-то случится, я сяду, — думала я. — Сяду. А Лариса будет носить мне передачки с ядом».
Я добежала до детской площадки. Пусто. Только одинокая ворона ковыряет фантик.
Телефон завибрировал. Костя.
— Нашел?! — крикнула я в трубку.
— Нет... Тома, я у метро. Тут никого. Я спросил у дежурного, он никого не видел. Что делать? Звонить в 112?
— Подожди... — я остановилась, пытаясь отдышаться. — Давай подумаем логически. Куда он мог пойти? Денег нет. Телефона нет (он оставил его на диване). Он знает только наш адрес... и то вряд ли.
И тут меня осенило.
— Магазин! — выдохнула я. — «Детский мир»! Он вчера ныл про Лего!
— Какой «Детский мир»? Ближайший в торговом центре, это три остановки!
— Беги туда! Я к «Пятерочке», там тоже игрушки есть. Встречаемся через 20 минут!
Я рванула к супермаркету. Вбежала внутрь, пугая охранника своим безумным видом.
— Мальчик! — выдохнула я. — Тут был мальчик? Маленький, в синем пуховике, противный такой?
Охранник лениво жевал жвачку.
— Тут много кто был. Противных тоже хватало.
Я побежала к отделу игрушек. Пусто. Только плюшевые медведи смотрят на меня стеклянными глазами.
Я вышла на улицу, готовая разрыдаться. Всё. Конец. Жизнь кончена.
И тут я увидела его.
Он сидел на скамейке у соседнего подъезда. Рядом с ним сидела какая-то бабушка в пуховом платке.
Павлик что-то увлеченно жевал.
Я подкралась ближе, боясь спугнуть видение.
— ...а она мне говорит: «Крампус тебя заберет!», — вещал Павлик, откусывая от пирожка. — Представляете? А сама елку уронила! Пьяная была!
Бабушка качала головой, причитая:
— Ох, бедный ребенок... Сиротинушка при живых-то родных... На вот, еще пирожок с капустой возьми.
Меня накрыла такая волна ярости, что снег вокруг должен был растаять.
— ПАВЛИК!!!
Он подпрыгнул, выронив пирожок. Бабушка перекрестилась.
— Явилась! — зашипела она, закрывая ребенка грудью. — Иродка! Мачеха злая! Ребенок голодный на морозе сидит, а она дрыхнет!
— Какой голодный?! — заорала я, подлетая к скамейке. — Мы его вчера уткой кормили! Паша, быстро домой! Дядя Костя уже полицию вызывает!
— Не пойду! — Павлик вцепился в скамейку. — Ты Крампус! Ты меня в рабство хочешь сдать!
— Женщина, отойдите от ребенка! — бабушка выставила вперед клюку, как копье. — Я сейчас сама полицию вызову! И опеку! Ишь, вырядилась, губы намазала, а дитё в обносках!
Я посмотрела на себя. Ненакрашенная, в пуховике поверх халата, в разных носках (в спешке натянула).
— Это не мой ребенок! — крикнула я в отчаянии. — Это племянник! Его мать бросила!
— Вот и бросила, потому что вы изверги! — не унималась бабка. — Пойдем, деточка, ко мне. Я тебя чайком напою.
Павлик, почуяв, что нашел союзника, начал всхлипывать.
— Они меня били... И кота натравливали...
В этот момент к подъезду с визгом тормозов подлетело такси. Из него вывалился Костя.
— Нашла?! Живой?!
Он кинулся к нам, обнимая Павлика так, что тот захрипел.
— Пашка! Ты чего ушел?! Мы чуть с ума не сошли!
— Мужчина, отпустите ребенка! — бабка замахнулась клюкой. — Насильники! Педофилы!
— Да я дядя его! — заорал Костя. — Вы что, бабуля?!
— Документы покажи! — требовала стражница подъезда.
Ситуация становилась критической. Вокруг начали собираться зеваки. Кто-то уже доставал телефон снимать.
— Костя, хватай его и бежим! — скомандовала я.
Костя подхватил упирающегося Павлика под мышку, как мешок с цементом. Я схватила бабку за клюку, не давая ей ударить мужа.
— С Новым годом, бабушка! Здоровья вам! — крикнула я и рванула следом за мужем.
Мы бежали до самого подъезда, сопровождаемые проклятиями и криками «Держи воров!».
Влетели в квартиру, захлопнули дверь и сползли по стене. Павлик молчал, испуганно глядя на нас. Видимо, наша пробежка впечатлила его больше, чем Крампус.
— Ты... — Костя тяжело дышал. — Ты зачем ушел?
— Я гулять хотел... — прошептал Павлик. — И есть. У той бабушки пирожками пахло.
Я медленно поднялась. Ноги дрожали.
— Значит так, — сказала я. — Больше никаких прогулок. Дверь запираем на все замки. Ключи я прячу. Окна заклеиваем скотчем.
Я посмотрела на племянника.
— А ты, Павлик Морозов... Сейчас ты будешь есть овсянку. На воде. И мыть пол.
— Я не умею мыть пол! — возмутился он.
— Научишься, — зловеще улыбнулась я. — У нас впереди две недели. Сделаем из тебя человека. Или хотя бы эльфа, который умеет держать тряпку.
И в этот момент в дверь позвонили.
Мы замерли.
— Полиция? — одними губами спросил Костя.
Я подошла к глазку. Посмотрела. И застонала.
На пороге стояла та самая бабка с клюкой. А за ней — двое полицейских в форме.
— Открывайте! — раздался голос стража порядка. — Поступил сигнал о похищении ребенка!
Я прижалась лбом к холодной двери.
— Костя, — сказала я тихо. — Доставай коньяк. И паспорт Ларисы, если он есть. Кажется, наш Новый год только начинается.
***
— Граждане, открываем! Иначе ломаем дверь! — Голос за дверью звучал не празднично. Совсем.
Я метнулась к зеркалу в прихожей. Всклокоченные волосы, халат, торчащий из-под пуховика, безумный взгляд. Вылитая похитительница детей.
— Костя, убери Павлика в комнату! Дай ему планшет! Быстро! — шипела я, стаскивая пуховик. — И скажи, что если он пикнет что-то про побои, я расскажу полиции, что он украл пирожок у бабушки!
— Понял! — Костя схватил племянника и исчез в недрах квартиры.
Я глубоко вздохнула, натянула самую добропорядочную улыбку, на которую была способна (получился оскал Джокера), и открыла дверь.
На пороге стоял молодой лейтенант с лицом человека, у которого дежурство первого января — это личная трагедия. Рядом пыхтел напарник постарше. И, конечно, бабка-мстительница, которая теперь торжествующе тыкала в меня клюкой.
— Вот она! Рыжая ведьма! Уволокла мальчонку!
— Добрый день, — пропела я. — С Новым годом! Чем обязаны?
— Лейтенант Скворцов, — представился молодой. — Поступил сигнал. Гражданка утверждает, что вы насильно удерживаете несовершеннолетнего, который жаловался на жестокое обращение.
— Какое жестокое обращение? — я округлила глаза. — Это наш племянник! Мы его любим как родного! Он просто... фантазер. Переиграл в компьютерные игры.
— Фантазер?! — взвизгнула бабка. — Он плакал! Говорил, кота на него натравили! Крампусом пугали!
Лейтенант Скворцов устало посмотрел на меня.
— Разрешите войти? Нам нужно убедиться, что с ребенком все в порядке. Документы на ребенка есть?
— Проходите, конечно! — я посторонилась, пропуская процессию в коридор.
Внутри пахло валерьянкой (Костя, видимо, хлебнул для храбрости) и хвоей от падшей елки.
— Костя! — позвала я. — К нам гости! Выведи Павлушу!
Из гостиной вышел Костя. Он был бледен, но держался молодцом. За руку он вел Павлика.
Павлик выглядел идеально. Костя успел причесать его (слюной, судя по всему) и вручить шоколадку, которую мы прятали на черный день.
— Здрасьте, — сказал Павлик, жуя шоколад.
— Здравствуй, мальчик, — лейтенант присел на корточки. — Как тебя зовут?
— Павел, — важно ответил ребенок.
— Паша, эти люди — твои родственники?
Павлик посмотрел на лейтенанта, потом на шоколадку, потом на меня. Я вложила в свой взгляд всю силу убеждения, телепатируя ему: «Скажешь правду — получишь Лего».
— Это дядя Костя и тетя Тома, — сказал он. — Они хорошие.
Бабка в коридоре ахнула.
— Опоили! Точно чем-то опоили! Смотрите, какие глаза стеклянные!
— А ты говорил бабушке, что тебя бьют? — продолжил допрос Скворцов.
Павлик хитро прищурился.
— Я пошутил. Я хотел пирожок.
Лейтенант выпрямился и посмотрел на бабку с укоризной.
— Гражданка, ложный вызов. Ребенок сыт, одет, в шоколаде. Родственники опознаны.
— Да вы на них посмотрите! — не унималась старая гвардия. — Елка валяется! В доме бардак! Пьют, небось, с утра!
— Елка упала... от сквозняка, — вмешался Костя. — А мы не пьем. Мы спортсмены.
В этот момент из ванной вышел Маркиз. Он вальяжно прошествовал мимо полицейских, неся в зубах... Ларисин кружевной лифчик. Розовый.
Кот остановился посередине коридора, уронил трофей к ногам лейтенанта и громко мяукнул.
Повисла тишина.
Лейтенант посмотрел на лифчик, потом на Костю, потом на меня.
— Спортсмены, говорите? — хмыкнул он.
— Это... сестры, — покраснел Костя. — Мамы Павлика. Она оставила... в стирку.
— Мама уехала в Турцию! — радостно сообщил Павлик. — С новым кавалером. А меня сбагрила.
— Вот видите! — закричала бабка. — Брошенный ребенок! Сирота при живой матери!
Лейтенант потер переносицу.
— Так, — сказал он. — Ситуация ясна. Семейная драма, бытовуха. Значит так, граждане. Ребенка не обижать. Бабушек не нервировать. Елку поднять. С Новым годом.
Он развернулся к выходу.
— А документы? — робко спросила я. — Доверенность там, свидетельство?
— У вас есть доверенность? — спросил Скворцов, уже взявшись за ручку двери.
— Нет... Она не оставила.
Лейтенант замер. Обернулся. Взгляд его стал тяжелым.
— То есть, юридически ребенок находится у вас незаконно? Мать уехала за границу, документов нет, доверенности нет?
Я поняла, что сболтнула лишнего. Язык мой — враг мой.
— Ну... она же сестра... Родная кровь...
— Это, гражданочка, по закону называется «безнадзорность». Если с ним что случится — скорая не примет без согласия родителя. Школа, сад — всё мимо. Вы хоть понимаете ответственность?
— Понимаем! — хором крикнули мы с Костей.
— Я должен составить протокол и передать информацию в опеку, — вздохнул лейтенант, доставая папку. — Чтобы проверили условия. Раз мамаша такая... летучая.
— Не надо опеку! — взмолился Костя. — У нас ремонт! У нас...
— Пишите объяснительную, — перебил Скворцов. — И телефон матери дайте. Будем дозваниваться.
Следующий час прошел как в тумане. Мы писали объяснительные. Костя — что он брат. Я — что я жена брата. Бабка — что она бдительная гражданка (ее, слава богу, выпроводили в подъезд, но она караулила под дверью).
Павлик сидел на диване и с интересом наблюдал, как рушится наша репутация.
— А меня заберут в приют? — спросил он с надеждой. — Там Лего есть?
— Там есть решетки на окнах и каша из топора, — буркнула я, подписывая протокол.
Наконец, полиция ушла. Скворцов на прощание строго погрозил пальцем:
— Если еще один сигнал — заберем пацана в реабилитационный центр до приезда матери. Ясно?
— Яснее некуда, товарищ лейтенант.
Дверь захлопнулась. Мы остались одни.
Я сползла по двери на пол. Костя рухнул на пуфик.
— Ну что, спортсмены? — голос Павлика прозвучал как приговор. — А теперь я хочу есть. И не кашу. Пиццу.
Я подняла голову и посмотрела на маленького манипулятора.
— Пиццу? — переспросила я. — Знаешь что, дорогой племянник... Пиццу надо заработать.
Я встала. Во мне проснулась какая-то новая, холодная решимость. Страх перед опекой испарился, уступив место инстинкту выживания.
— Костя, — скомандовала я. — Доставай инструмент.
— Какой? — испугался муж. — Пыточный?
— Строительный. Мы будем строить баррикады. И воспитывать. По методу Макаренко. Только жестче.
— А что мы будем делать? — спросил Павлик, почувствовав неладное.
— Мы будем играть в новую игру, — я улыбнулась. — Называется «Последний герой». Ты в племени «Трутни», мы в племени «Вожди». Хочешь пиццу? Помой посуду. Хочешь планшет? Прочитай десять страниц книги. Хочешь в туалет? Ну, тут бесплатно, так и быть.
Павлик открыл рот, чтобы возмутиться.
— И не пытайся орать, — предупредила я. — Опека уже в курсе. Если они приедут и заберут тебя, то Лего ты увидишь только на картинках в кабинете директора детдома. Ты понял?
Павлик посмотрел на меня. В его глазах впервые промелькнуло уважение. Или страх. Мне было все равно.
— Понял, — буркнул он. — А какую книгу читать?
— Уголовный кодекс, — ответила я. — Статью про мошенничество. Тебе пригодится.
— Тома, ты гений, — выдохнул Костя.
— Я не гений, Костя. Я просто женщина, у которой украли праздники. И я намерена вернуть их любой ценой.
Но я не знала, что главный сюрприз ждал нас впереди. Телефон Ларисы, который лежал на столе, вдруг ожил. Звонок по видеосвязи.
На экране светилось имя: «Любимый (новый)».
— О-о-о, — протянул Костя. — Звонит «богатый папа».
— Не отвечай! — крикнула я.
Но Павлик был быстрее. Он схватил телефон и нажал «Принять».
На экране появилось загорелое лицо мужчины в белой панаме, на фоне пальм и моря.
— Ларисусик, привет! — гаркнул он. — Ты где? Я в баре жду!
Мы замерли. Павлик смотрел в экран. Мужчина смотрел на Павлика.
— Ты кто такой, пацан? — спросил «любимый». — И где Лара?
— Я Паша, — честно ответил ребенок. — Сын Лары. А она в туалете.
— Сын?! — глаза мужика полезли на лоб. — Какой еще сын?! Она сказала, у нее только хомяк!
— Я не хомяк! — обиделся Павлик. — Я человек! А вы кто? Новый папа?
Экран погас. Связь прервалась.
Мы стояли в тишине.
— Кажется, — сказала я, — Ларису сейчас депортируют быстрее, чем мы думали.
— Или она вернется злая как черт, — добавил Костя.
— Главное, чтобы вернулась, — я потерла руки. — А пока... Костя, заказывай пиццу. Мы это заслужили.
***
Звонок «богатого папы» сработал как детонатор. Через три минуты телефон снова зазвонил. На этот раз это была сама Лариса.
Костя попытался спрятаться за шторой. Павлик жадно доедал третий кусок пиццы, делая вид, что он здесь вообще мебель. Пришлось отвечать мне.
— Алло?
— ТЫ ЧТО НАТВОРИЛА?! — крик Ларисы был такой силы, что с нашего многострадального фикуса упал последний лист. — Ты зачем ребенку дала телефон?!
— Здравствуй, Лариса. С Новым годом. Как Турция? Погода шепчет?
— Какая погода?! — визжала золовка. — Вадик меня бросил! Прямо у бассейна! Сказал, что я лгунья! Что я скрыла от него «прицеп»! Ты понимаешь, что ты наделала, гадюка?! Я полгода его окучивала!
— Надо было окучивать правдой, Лара, — я чувствовала злорадное удовлетворение. — Кстати, твой «прицеп» тут слопал пиццу и читает Уголовный кодекс. Мы готовим его к жизни в колонии.
— В какой колонии?! Ты с ума сошла?! Я вылетаю! Я тебе глаза выцарапаю!
— Ждем с нетерпением. Билеты дорогие, наверное?
— Я тебя уничтожу! — она бросила трубку.
Я повернулась к своим мужчинам.
— Хорошие новости, бойцы. Мама едет домой. Операция «Возвращение блудной сестры» прошла успешно.
Костя выдохнул с облегчением, Павлик — с разочарованием (видимо, пицца ему понравилась больше, чем диета мамы).
Но радоваться было рано. Потому что в дверь снова позвонили.
— Скворцов что-то забыл? — напрягся Костя.
Я посмотрела в глазок. И у меня подкосились ноги.
Там стояла она. Свекровь. Галина Петровна. Женщина-танк, женщина-рентген, женщина, которая считала, что я недостойна даже стирать носки ее сыну.
— Мама... — прошептал Костя, услышав мой стон. — Она же в санатории... В Кисловодске...
— Видимо, нарзан закончился, — я открыла дверь.
Галина Петровна вплыла в квартиру как ледокол «Ленин». В норковой шубе до пят, с пергидрольным начесом и выражением лица инспектора санэпидемстанции.
— Запах! — провозгласила она с порога. — Пахнет дешевой колбасой и развратом. Костя, почему ты такой мятый? Тамара, почему у тебя на голове гнездо?
— Здравствуйте, Галина Петровна, — я попыталась пригладить волосы. — А мы вас не ждали...
— Я знаю. Никто не ждет совесть, она приходит сама. Лариса позвонила. В истерике. Сказала, что вы тут издеваетесь над ребенком, сдали его в полицию и разрушили ее личную жизнь. Это правда?
— Бабушка! — Павлик, почуяв смену власти, метнулся к ней. — Бабуля! Они меня голодом морили! И пиццу заставили есть! С грибами!
Галина Петровна прижала внука к необъятной груди.
— Бедный мой мальчик! Сиротинушка при живых родственниках! Костя! Как ты мог допустить такое?!
— Мам, ну он сам... Он пиццу просил... — начал оправдываться Костя.
— Молчать! — рявкнула свекровь. — Я приехала навести порядок. Снимай шубу, Тамара. Будешь вешать. Осторожно, мех не помни!
Она прошла в гостиную, оглядела поле битвы (поваленную елку, шуршащий диван, коробки из-под пиццы) и поджала губы так, что они исчезли.
— Свинарник. Притон. Я так и знала, что без меня вы зарастете грязью. Тамара, где тряпка?
— В ванной, Галина Петровна.
— Неси! И ведро. Будем мыть. Все будем мыть. А ты, Костя, подними елку. Стыдоба.
Следующие три часа были адом. Галина Петровна руководила парадом, сидя в кресле. Я ползала по полу с тряпкой. Костя пылесосил елку (да, именно пылесосил, чтобы собрать иголки). Павлик сидел у бабушки на коленях и ел шоколадные конфеты, которые она достала из своей бездонной сумки.
— У него же аллергия! — попыталась вякнуть я.
— У него аллергия на стресс! — отрезала свекровь. — А шоколад — это эндорфины. Ешь, Павлуша, ешь. Пусть у тебя хоть что-то сладкое будет в этой жизни.
Я мыла пол и думала о том, что тюрьма, в принципе, не самое плохое место. Там хотя бы режим и прогулки.
— Тамара, ты плохо трешь в углу! — комментировала Галина Петровна. — И вообще, почему у вас нет детей? Лариса вон родила, хоть и без мужа, а ты? Только карьеру строишь? Писульки свои пишешь?
— Я работаю, Галина Петровна. Копирайтер — это профессия.
— Профессия — это шпалоукладчица! А это — баловство. Вот и результат: в доме бардак, ребенка нет, муж ходит как неприкаянный. Костя, ты почему такой худой? Она тебя не кормит?
— Кормит, мам... Уткой...
— Уткой! Утка — это тяжелая пища. Мужчине нужен борщ! Тамара, иди вари борщ.
— Галина Петровна, у меня нет свеклы.
— У плохой хозяйки всегда чего-то нет! — она порылась в сумке и достала... три огромные свеклы. — Я знала, к кому еду. Свое, с дачи. Иди вари.
Я поплелась на кухню. Чистить свеклу. Первого января.
Пока я рыдала над овощами, в гостиной шел совет в Филях.
— Значит так, — вещала свекровь. — Лариса прилетит завтра. Вадик, подлец, бросил её без копейки. Ей нужен билет. Костя, переведи сестре денег.
— Мам, у меня на карте пять тысяч до зарплаты... — пискнул Костя.
— Возьми из заначки! Я знаю, вы копите на машину. Машина подождет, а сестра — это святое.
Я выронила нож.
— Галина Петровна! — я выбежала из кухни с окровавленными (от свеклы) руками. — Никакой заначки! Это наши деньги! Мы копили год!
— Не кричи на мать! — возмутилась свекровь. — Деньги — дело наживное. А семья — это навсегда. Костя, переводи. Быстро. Иначе у меня давление поднимется.
Костя посмотрел на меня виновато, достал телефон и начал тыкать пальцем.
— Костя, если ты это сделаешь, — сказала я тихо, — я разведусь с тобой. Прямо сейчас. Через госуслуги.
— Тома, ну мам же просит... У нее криз может быть...
Дзинь. Звук отправленного перевода.
Я замерла. Мир вокруг меня рухнул. Машина, отпуск, мои новые сапоги — все улетело в Турцию, спасать блудную Ларису.
— Вот и молодец, сынок, — Галина Петровна довольно улыбнулась. — А теперь, Тамара, иди доваривай борщ. И не забудь чесночка положить, для иммунитета.
Я вернулась на кухню. Выключила газ. Вылила полуготовый бульон в раковину.
Сняла фартук.
Пошла в спальню, достала свой чемодан.
— Ты куда собралась? — крикнула свекровь из гостиной, услышав стук колесиков.
Я вышла в коридор, одетая и с чемоданом.
— Я ухожу, Галина Петровна. Борщ варите сами. Деньги на билет зарабатывайте сами. А с вашим сыном и его «святым семейством» я больше не имею ничего общего.
— Истеричка! — всплеснула руками свекровь. — Костя, скажи ей!
Костя подбежал ко мне, хватая за руку.
— Том, ты чего? Ну погорячилась мама, ну перевел я... Вернем мы! Лариса отдаст!
— Лариса отдаст? — я горько усмехнулась. — Костя, Лариса никогда ничего не отдает. Она только берет. И твоя мама тоже. И ты позволяешь им это делать. Я устала быть бесплатным приложением к твоему табору.
Я открыла дверь.
— Стой! — крикнул Павлик. — А кто мне сказку будет читать? И попу вытирать? Бабушка старая, ей нагибаться нельзя!
— А ты, Павлик, читай Уголовный кодекс. Глава «Семейное право», раздел «Алименты». Тебе пригодится.
Я вышла на лестничную площадку и захлопнула дверь.
Свобода пахла морозным воздухом и запахом чьих-то пригоревших пирогов. У меня не было плана, не было денег (все осталось на карте Кости), зато была гордость.
И тут мой телефон звякнул.
Смс от банка: «Зачисление: 50 000 руб. Отправитель: Вадим Сергеевич К. Сообщение: «За моральный ущерб и честность. С Новым годом, Тамара. P.S. Пацану привет».
Тот самый Вадик! «Богатый папа»! Видимо, нашел мой номер в телефоне Ларисы перед тем, как выгнать ее.
Я рассмеялась. Громко, на весь подъезд.
— Ну что ж, — сказала я своему чемодану. — Гуляем, Вася!
Я вызвала такси. В отель. Пять звезд. С бассейном.
А они пусть едят свеклу.
***
— Девушка, еще льда, пожалуйста. И устриц. Да, дюжину. Нет, я одна. Да, я справлюсь.
Я положила трубку гостиничного телефона и откинулась на подушки размера king-size.
Тишина. Божественная, звенящая, дорогая тишина отеля. Никто не орет про энурез. Никто не требует борщ. Никто не шуршит клеенкой.
На экране моего мобильного светилось: «Костя (148 пропущенных)», «Свекровь (32 пропущенных)» и одно сообщение от Ларисы с незнакомого номера: «ТВАРЬ!».
Я сделала глоток ледяного просекко. На деньги Вадика — того самого «богатого папы» — я сняла лучший номер в городе. Люкс с видом на огни, которые теперь казались мне праздничными, а не издевательскими.
В дверь постучали.
— Рум-сервис! — крикнула я. — Войдите, открыто!
Дверь распахнулась. Но вместо официанта с подносом на пороге стоял Костя.
Он выглядел так, будто пережил бомбежку. Пуховик расстегнут, шапка набекрень, под глазом дергается нерв. А за его спиной, дыша огнем и духами «Красная Москва», возвышалась Галина Петровна.
— Нашли! — выдохнул муж. — Я же говорил, она в «Хилтоне»! По геолокации айфона пробил!
— Ты?! — я села на кровати, прикрываясь одеялом. — Вы как сюда попали? Тут охрана!
— Я сказала им, что у тебя сердечный приступ и ты не отвечаешь на звонки! — рявкнула свекровь, вваливаясь в номер прямо в шубе. — А ты тут... Жрешь?!
Она ткнула пальцем в вазочку с фруктами.
— Я отдыхаю, Галина Петровна. За свои... точнее, за честно заработанные деньги. Вон отсюда. Оба.
— Тома, не дури! — Костя кинулся к кровати, падая на колени. — Домой надо! Там катастрофа! Лариса вернулась!
— Уже? — я хмыкнула. — Оперативно. Вадик её катапультировал?
— Она прилетела час назад! Злая как собака! — Костя схватил меня за руку. — Она узнала про деньги! Вадик ей написал, что перевел тебе полтинник! Она крушит квартиру! Она разбила мамин сервиз!
— И что? — я вырвала руку. — Это ваши проблемы. У вас там семейное единение. Наслаждайтесь.
— Тамара! — Галина Петровна стукнула кулаком по столу так, что подпрыгнул пульт от телевизора. — Ты украла деньги семьи! Эти 50 тысяч предназначались Ларисе! Как алименты! Как компенсация за разбитое сердце!
— Эти деньги, — я встала, завернувшись в одеяло как в тогу, — Вадим Сергеевич перевел мне. Лично. За моральный ущерб. За то, что я терпела вашего Павлика, пока его мать крутила хвостом. Это моя зарплата няни, повара и психотерапевта.
— Ты меркантильная эгоистка! — взвизгнула свекровь. — Собирайся! Немедленно! Павлик плачет, он хочет кашу! Лариса в истерике, ей нужно успокоительное! Я не могу разорваться!
— А вы попробуйте, — посоветовала я. — Может, получится.
В этот момент в коридоре послышался шум. Крики, топот и знакомый визгливый голос:
— Где эта рыжая дрянь?! Пустите меня! Я ей волосы выдерну!
В номер ворвалась Лариса.
Она была великолепна в своем безумии. Тушь размазана, леопардовое платье помято, в руке — сломанный каблук от туфли, который она держала как заточку.
Следом за ней бежал перепуганный охранник отеля.
— Девушка! Сюда нельзя! Я полицию вызову!
— Вызывай! — заорала Лариса. — Тут воровка! Она украла мои деньги! Вадик мой! Деньги мои! А она — приживалка!
Она кинулась ко мне. Костя, проявив чудеса реакции, перехватил сестру в полете.
— Лара, тихо! Убьешь!
— Отдай бабки! — визжала золовка, вырываясь. — У меня кредиты! Мне за путевку отдавать! Я Павлику обещала Диснейленд!
Я смотрела на этот цирк. На мужа, который держал беснующуюся сестру. На свекровь, которая орала на охранника.
И вдруг мне стало смешно.
Я засмеялась. Громко, искренне, до слез.
— Вы... вы такие жалкие, — сказала я, вытирая слезы. — Лариса, ты не мать, ты кукушка. Галина Петровна, вы не глава семьи, вы тиран на глиняных ногах. А ты, Костя...
Муж замер, глядя на меня с надеждой.
— Ты просто трус. Ты продал жену за спокойствие мамы и сестры. Ты перевел наши деньги, зная, что я мечтала об отпуске. Ты позволил им вытирать об меня ноги.
— Том, ну я же люблю тебя... — прошептал он. — Мы же семья...
— Были семьей, — я подошла к тумбочке, взяла сумочку и достала оттуда пачку купюр. Она заметно похудела по сравнению с тем, что я сняла в банкомате пару часов назад.
Я потрясла деньгами перед носом Ларисы. Она затихла, гипнотизируя купюры взглядом.
— Хочешь? — спросил я.
— Это мое... — прохрипела она. — Вадик мне должен...
— Нет, Лара. Это сдача.
Я усмехнулась, видя, как вытянулись их лица.
— Здесь уже не пятьдесят. Номер люкс с видом на город, французское шампанское и дюжина устриц нынче недешевы. Я потратила лучшую половину этих денег на себя. А это... — я взвесила в руке оставшиеся тысяч двадцать-двадцать пять. — Это остатки. Объедки моего праздника.
Я размахнулась и швырнула поредевшую пачку в воздух. Купюры разлетелись по номеру, кружась, как осенние листья.
— Бери! — крикнула я. — Доедай за мной! Ползай! Собирай! Как ты заставляла меня ползать с тряпкой! Собирай, Галина Петровна! Вам как раз хватит на такси эконом-класса и пачку валерьянки!
И они бросились собирать.
Лариса упала на колени, хватая бумажки. Свекровь, забыв про давление, кинулась под стол. Даже Костя дернулся, но остановился, глядя на меня.
— Тома... ты чего? Зачем?
— Чтобы вы ушли, — сказала я тихо. — Охранник! Выведите этих людей. И проследите, чтобы они забрали все до копейки. Мне чужого не надо.
— Выметайтесь! — гаркнул охранник, хватая Ларису за шкирку. — Полиция уже едет!
Их выводили с позором. Лариса распихивала деньги по лифчику. Свекровь проклинала меня до седьмого колена.
Костя уходил последним. Он остановился в дверях.
— Ты вернешься? — спросил он. — Когда успокоишься?
Я налила себе новый бокал шампанского. Подошла к окну.
— Знаешь, Костя... Я оставила тебе подарок. На кухне. В морозилке.
— Какой?
— Утку. Сырую. И инструкцию к Павлику. Теперь ты — мать-героиня. У тебя есть мама, сестра, племянник, кот и кредит за машину. Ты справишься. Ты же мужчина.
— А ты?
— А я, — я подняла бокал, глядя на свое отражение в темном стекле, — я начинаю новую жизнь. Без свеклы, без энуреза и без тебя. Ключи я оставила на ресепшене. Заявление на развод придет по почте.
— Тома...
— Прощай, Костя. Закрой дверь с той стороны. Дует.
Дверь закрылась. Щелкнул замок.
Я осталась одна.
Внизу, на улице, выла сирена. Где-то там, внизу, моя бывшая семья делила остатки денег и решала, кто будет мыть Павлика.
Я сделала глоток. Шампанское было вкусным.
Телефон снова звякнул.
Смс от Вадика: «Тамара, мне тут птичка на хвосте принесла, что в отеле скандал. Надеюсь, ты жива? P.S. Если нужна помощь с юристом при разводе — обращайся. Я чувствую вину за этот дурдом».
Я улыбнулась.
Пальцы быстро набрали ответ:
«Жива. Свободна. И очень голодна. Вадим, а вы любите устриц?»
Ответ пришел через секунду:
«Обожаю. Буду через 20 минут. Номер тот же?»
Я отложила телефон. Посмотрела на свое отражение. Всклокоченные волосы, халат, горящие глаза.
Впервые за десять лет я не знала, что будет завтра. И это было прекрасное чувство.
— С Новым годом, Тамара, — сказала я себе вслух. — С новым счастьем.
И, кажется, на этот раз оно действительно наступило.
P.S. Спасибо, что дочитали до конца! Важно отметить: эта история — полностью художественное произведение. Все персонажи и сюжетные линии вымышлены, а любые совпадения случайны.