Городок спал. Не то чтобы крепко, скорее — дремал устало, как старый солдат после караула. Улицы, выстроенные в строгой геометрии советских времён, утопали в серой октябрьской слякоти. Пятиэтажки-«корабли» с облупленным кирпичом, редкие фонари, далёкий гудок товарняка — вот и вся вселенная. Капитан Алексей Соколов шёл домой, чувствуя, как тяжёлая шинель насквозь пропиталась сыростью и усталостью. Учения затянулись. Он мечтал о тёплой квартире, ужине и… жене.
Катя. Екатерина. Восемь лет брака, которые за последние два превратились в тихое, вежливое сосуществование. Он помнил её смех, громкий, заразительный, когда они только поженились, и она, городская девчонка, с восторгом и ужасом вглядывалась в уклад гарнизонной жизни. Теперь её смех стал тише, взгляд — отстранённее. Она говорила: «Я просто устаю, Лёш. От этой серости, от этого замкнутого круга». Он не понимал. Круг был его службой, его долгом, его миром.
Ключ щёлкнул в замке с привычным звуком. В прихожей пахло щами, но свет в гостиной был приглушён. «Кать?» — позвал он. Она вышла из спальни, в домашнем халате, с мокрыми от воды волосами. Улыбнулась. Улыбка показалась ему натянутой, сделанной наспех.
— Тебя ждала. Поесть хочешь?
— Да, спасибо.
Он обнял её, прижался лицом к влажным волосам. Она слегка напряглась, но тут же расслабилась, похлопала его по спине.
— Иди умойся, всё на столе.
За ужином она расспрашивала об учениях, кивала, но взгляд её скользил мимо, к темному окну. Алексей чувствовал ледяную крошку тревоги под ложечкой. Это было знакомо. Что-то было не так. Всегда не так.
— Ты сегодня поздно, — сказала она, отводя глаза.
— Знаю. Прости. Ты… одна была?
Она подняла на него глаза. Зелёные, когда-то ясные, теперь — как лесная чаща, куда не проникал свет.
— А кому тут быть? Сходила в магазин, позвонила маме, убралась. Обычный день.
Он поверил. Потому что хотел верить. Потому что альтернатива была немыслима. Это же Катя. Его Катя. Они пережили его первую командировку, рождение дочки, которую, увы, они потеряли через три дня. Они держались друг за друга как за якорь. Разве мог якорь срываться?
Позже, лёжа в постели, он слушал её ровное дыхание. Она отвернулась к стене. Он осторожно положил руку ей на талию. Она не отстранилась, но и не прижалась. Просто лежала. Между ними, на простыне, зияла невидимая, но ощутимая пропасть. Алексей закрыл глаза, глотая комок в горле. Завтра будет новый день. Завтра всё наладится. Он же офицер. Он привык надеяться и ждать.
Часть 2. Трещина
Новый день начался с дождя. Алексей ушёл на службу в шесть утра, поцеловав Катю в спящую щеку. Она пробормотала что-то невнятное. На КПП дежурный солдат, молоденький салага, козырнул с таким рвением, что Алексей невольно улыбнулся. Армейский механизм работал чётко, предсказуемо. Здесь был порядок. Здесь он всё понимал.
Вечером он зашёл в гараж, чтобы проверить УАЗик перед завтрашним выездом. Полутьма, запах бензина и масла. Он наклонился над двигателем, и тут его взгляд упал на клочок бумаги, застрявший под ножной педалью пассажирской стороны. Не мусор, а аккуратно оторванный кусочек от квитанции. Он машинально поднял его, чтобы выбросить, и замер. На обороте шариковой ручкой было выведено: «До вторника. Жду. В.».
Почерк был не его. И не Катин. Катя писала округлым, женским почерком. Это был уверенный, с сильным нажимом, мужской почерк. «В.» Алексей перевернул бумажку. Лицевая сторона — чек из магазина «Рассвет» на окраине города. Там, где торгуют дешёвым парфюмом, китайской электроникой и вином. Дата — позавчерашний день. Тот самый день, когда он вернулся поздно с учений.
Мир сузился до этого клочка бумаги в его потных пальцах. Звук капающей с крыши воды стал оглушительно громким. «До вторника. Жду. В.» Кто В.? Владимир? Василий? Виктор? В гарнизоне на «В» было много людей. Но кто мог быть в этой машине? Он выдавал её только под расписку. Вчера… Вчера он оставил ключи в канцелярии, когда бегал на склад. Любой мог взять.
Логика, холодная и солдатская, пыталась взять верх: ничего не доказано, совпадение, чья-то шутка. Но в груди разливалась чёрная, вязкая жидкость, от которой холодели руки. Он сунул бумажку в карман гимнастёрки, будто краденую гранату, и вышел из гаража. Домой идти не хотелось. Он пошёл вдоль забора части, курил одну сигарету за другой, пытаясь загнать обратно чудовище, уже выпущенное на свободу одним клочком бумаги.
Часть 3. Тень
Катя накрыла на стол. Свекла с чесноком, котлеты, соленья. Всё как всегда. Но теперь каждый её жест Алексей пропускал через призму той записки. Она напевала что-то под нос, расставляя тарелки. Казалось, настроение у неё было легче, чем обычно.
— Что хорошего? — спросил он, следя за её лицом.
— А? Да так. Погода сегодня ничего, днём солнце было. Сходила, гуляла.
— Одна?
Она чуть помедлила с ответом, доставая хлеб из булки.
— Одна, конечно. С кем мне тут гулять-то? Со скучающими женами сослуживцев? Обсудить последние сплетни из сарафанного радио?
В её голосе прозвучала знакомая нота раздражения, но теперь он слышал в ней фальшь. Притворство.
После ужина она села смотреть сериал. Алексей сидел с газетой, но буквы расплывались. Он украдкой наблюдал за ней. Она переписывалась в телефоне, и на губах у неё играла лёгкая, таинственная улыбка. Та, что он не видел уже очень давно. Улыбка не ему. Кому-то другому. «В.»
Он встал, сделал вид, что пошёл на кухню за водой, и заглянул в прихожую. Её пальто висело на вешалке. Он быстро ощупал карманы. В правом — перчатки, смятая маска. В левом… Он вытащил чек. Из того самого магазина «Рассвет». Покупка: шампанское «Советское», шоколад «Алёнка», две одноразовые зажигалки. Дата — сегодняшняя. Катя не пила шампанское. И зажигалки ей не нужны, она не курила.
Алексей вернул чек на место, рука дрожала. Он стоял в темноте прихожей, прижавшись лбом к холодной стенке шкафа. Предательство перестало быть абстрактным призраком. Оно обретало форму, запах дешёвого шампанского, фактуру кассового чека. Кто-то ждал его жену. И она покупала для него шампанское. В их доме, на его деньги, она готовилась к встрече с другим.
Часть 4. Засада
Вторник. Алексей сказал на работе, что у него вызов от зубного в городе. Утром он, как обычно, поцеловал Катю, вышел из дома, сел в свою машину, но не поехал на часть. Он загнал «Ладу» в глухой уголок между гаражами в пяти минутах ходьбы от своего подъезда, откуда был виден и вход, и парковка. Окна приоткрыл, чтобы не запотевали. Было холодно и тоскливо.
Он чувствовал себя идиотом и подлецом. Офицер, капитан, устраивающий слежку за собственной женой. Но остановиться не мог. Нужны были доказательства. Чтобы убить надежду окончательно. Чтобы смотреть в глаза не догадкам, а фактам.
Катя вышла около одиннадцати. Одета была тщательно, но без вызова: хорошие джинсы, пуховик, шарф. Не в магазин за хлебом. Она огляделась — обычный жест, — и briskly зашагала в сторону остановки. Алексей, согнувшись, как шпион из дешёвого боевика, пошёл за ней на почтительной дистанции.
Она села на автобус, идущий в соседний микрорайон, где жили семьи офицеров и пара-тройка начальников помельче. Его сердце заколотилось. «В.» Виктор? Майор Виктор Звягинцев, начальник химслужбы? Женатый, с двумя детьми. Ухоженный, с манерами столичного жителя, вечно отпускающий шуточки. Катя всегда смеялась его шуткам громче других на офицерских собраниях.
Автобус высадил её у пятиэтажки старого фонда. Она, не оглядываясь, зашла в подъезд. Алексей, спрятавшись за углом, смотрел на знакомую дверь первого подъезда. Квартира на первом этаже. Там жил Звягинцев. Его жена с детьми уехала две недели назад к родителям — болел её отец. Об этом говорили на части.
Он ждал. Минуты превращались в часы. Он мёрз, курил, стискивал зубы до боли. Из подъезда вышли старушка с сумкой-тележкой, почтальон. Не она. Окна квартиры Звягинцева были зашторены плотно.
Через три часа дверь подъезда открылась. Вышла Катя. Волосы были немного растрёпаны, на щеках — румянец. Она поправила шарф и тем же brisk шагом, но с каким-то новым, пружинистым ощущением в походке, направилась к остановке. За ней, с интервалом в минуту, вышел Звягинцев. Майор. Его сослуживец. Его брат по оружию. Он закурил, беззаботно посмотрел на небо и пошёл в другую сторону.
Алексей прислонился к холодной кирпичной стене. Всё. Война объявлена. Враг идентифицирован. И он только что проиграл первый бой, даже не сделав ни единого выстрела.
Часть 5. Исповедь на кухне
Он вернулся домой поздно, сделав вид, что задержался на службе. Катя уже готовила ужин. Запах жареного лука, обычно уютный, сейчас вызывал тошноту.
— Как зубной? — спросила она, не оборачиваясь.
— Нормально. Пломбу поставили.
Он смотрел на её спину, на знакомый изгиб шеи, и представлял, как к этой шее прикасаются чужие губы. Чужие руки. Руки Виктора.
Он не выдержал. Не кричал. Его голос звучал хрипло и глухо, будто из-под земли.
— Где была сегодня?
Она обернулась, ложка в руке. На лице — лёгкое недоумение.
— Я? В городе была. Ходила, по магазинам смотрела.
— В каком таком городе? В нашем «городе» все магазины известны. Ты была у Звягинцева.
Он произнёс это не как вопрос, а как приговор.
Катя побледнела. Ложка звякнула о край кастрюли.
— Что?.. Что ты несёшь?
— Три часа. Три часа ты была у него. Пока его жена у родителей. Пока я… пока я мёрз в подъезде, как последний дурак.
Молчание повисло тяжёлым, липким пологом. Она отводила глаза, потом с вызовом подняла их.
— Да. Была. Мы пили чай. Разговаривали. Мне скучно, Алексей. Мне одиноко. Он меня понимает. Он со мной разговаривает, а не молчит, как ты, или говорит только о службе!
— «Понимает»? — он захохотал, и этот звук был страшнее крика. — Понимает в его постели, да?
— Не смей! — она вспыхнула. — Ты думаешь только об этом! Всё свелось к этому? Да, возможно, это ошибка! Но это случилось! И знаешь почему? Потому что ты давно уже не муж, а смотритель этой казармы! Ты живёшь своей частью, а я тут, в четырёх стенах, задыхаюсь!
Они кричали. Выплёскивали годы накопленного молчаливого раздражения, обид, непонимания. Она плакала, он бил кулаком по столу. Из соседней квартиры стучали по батарее. В конце концов, он выдохся, опустив голову на руки. Катя, всхлипывая, ушла в спальню и захлопнула дверь.
Измена была признана. Война перешла в открытую фазу. Но признание не принесло облегчения, лишь оголило бездну, в которую они теперь смотрели оба.
Часть 6. Линия фронта
Служба стала адом. Теперь каждый день он был вынужден видеть Звягинцева. На планерках, в столовой, на строевых. Майор вёл себя как ни в чём не бывало. Улыбался, кивал, однажды даже спросил о здоровье Кати. Алексей смотрел на его холёное лицо, на уверенные жесты, и его пальцы сами сжимались в кулаки. Он видел в его глазах насмешку, торжество. Победитель.
Но больше всего его убивало молчаливое понимание других. В гарнизоне всё быстро становилось известно. Он ловил на себе взгляды сослуживцев — одни сочувствующие, другие любопытные, третьи злорадные. Полковник, его непосредственный начальник, вызвал его к себе, не глядя в глаза, пробормотал что-то о необходимости «сохранять лицо» и «не выносить сор из избы». Офицерская солидарность. Или круговая порука.
Дома — ледяная пустыня. Они не разговаривали. Катя спала на диване в гостиной. Он просыпался ночами от звериного рыка внутри, от желания вломиться туда, сорвать с неё одеяло и потребовать… чего? Объяснений? Их уже было предостаточно. Раскаяния? Оно, если и было, то тонуло в её обиде и оправданиях.
Он начал пить. Не сильно, но регулярно. Бутылка пива после работы, потом рюмка водки перед сном, чтобы уснуть. Однажды, сидя в одиночестве на кухне, он взял с полки хрустального оленя — безделушку, которую они купили на honeymoon в Суздале. И швырнул его в стену. Олень разбился с негромким, печальным звоном. Катя вышла из гостиной, посмотрела на осколки, на него, и без слов вернулась назад. Её молчание было хуже любой истерики.
Линия фронта проходила через их квартиру, через его сердце. И с каждым днем он сдавал позиции, отступая вглубь собственного одиночества и гнева.
Часть 7. Нокаут
Он не планировал этого. Это случилось само. В спортзале части, после тяжёлой тренировки. Звягинцев оказался там же, один, отрабатывал удары по груше. Алексей вышел из душа и увидел его: майор в боксёрских перчатках, сосредоточенный, сильный. Адреналин, ярость, месяцы накопленной боли — всё смешалось в один мгновенный импульс.
Он подошёл сзади.
— Звягинцев.
Тот обернулся, на лице — обычная полуулыбка, которая сейчас показалась Алексею верхом цинизма.
— Соколов, привет. Что…
Алексей не дал договорить. Удар кулаком в перчатке, которую он даже не успел снять, пришёлся точно в солнечное сплетение. Не боксёрский, уличный, с отворота. Звягинцев ахнул, согнулся пополам. Алексей набросился на него, валяя на пол, тупо, животно молотя по корпусу, по лицу, не слыша хриплых стонов. Его захлёстывало. Это был не он. Это было то самое чудовище из гаража, из ночных кошмаров.
Их растащили дежурные по части. У Звягинцева — сломанный нос, сотрясение, ссадины. У Алексея — содранные костяшки и пустота вместо души.
Его посадили на пятнадцать суток гауптвахты. За оскорбление сослуживца. Полковник, побагровев, орал на него, называя позором части. Началось разбирательство. Дело могло дойти до трибунала, до увольнения. Но Звягинцев, отлежав в госпитале, отказался писать заявление. Сказал, что это была «бытовая стычка, взаимная». Все всё понимали. И всем было стыдно.
Пятнадцать суток в камере-одиночке дали Алексею время подумать. Он думал о Кате, о службе, о своей исчезнувшей чести. Он бился головой о стену от бессилия. Он проиграл всё. Жену. Уважение. Себя. Теперь он был не капитаном Соколовым, а тем самым парнем, которого посадили за драку из-за женщины.
Часть 8. Отставка
После гауптвахты его вызвали к полковнику в последний раз. На столе лежало его личное дело и заявление об увольнении по собственному желанию. Полковник не смотрел ему в глаза.
— Подписывай, Соколов. Так будет лучше для всех. Для части. Для тебя самого. Связи… гм… с семьёй майора Звягинцева продолжаются. Ты создаёшь нездоровую обстановку.
— Связи продолжаются? — тихо переспросил Алексей.
— Докладывают, что видят её у него. Жена его ещё не вернулась. — Полковник вздохнул. — Брось, Лёша. Ты же офицер. Сохрани достоинство. Уезжай. Начни где-нибудь заново.
«Достоинство». Смешное слово. Он подписал заявление. Ему дали три месяца на то, чтобы найти новую работу и жильё. Катя, когда он вернулся и сообщил ей об этом, лишь пожала плечами.
— Куда мы поедем?
— Мы? — Он впервые за долгое время посмотрел на неё прямо. — Ты выбираешь. Остаться с ним. Или ехать куда-то со мной. Бывшим офицером, без жилья, без prospects. Выбирай.
Она расплакалась. Говорила, что любит его, что это была ошибка, что она запуталась. Говорила, что порвёт с Виктором. Алексей слушал и не верил ни единому слову. Доверие было убито. Как тот хрустальный олень. Навсегда.
Он начал искать работу в ближайшем городе. Устроился, по знакомству, охранником на склад. Убого, стыдно, но надо было на что-то жить. Катя металась. То ластилась к нему, пытаясь вернуть прошлое, то снова уходила в себя, пропадая на часа. Он знал, где она. Он больше не следил. Это уже не имело значения.
Часть 9. Последний аккорд
Решение пришло ночью, внезапно и ясно. Он не мог больше жить в этом доме-склепе, дышать этим воздухом, пропитанным ложью. Он не мог делить город с Звягинцевым. Он не мог смотреть на Катю, в которой видел и любимую жену, и предательницу. Они убили друг в друге что-то важное, и труп этой любви теперь разлагался, отравляя всё вокруг.
Он встал, упаковал в старый армейский рюкзак самое необходимое: документы, немного денег, фотографию отца, тёплую куртку. Оглядел квартиру. Их общую жизнь, уместившуюся в несколько коробок и сломанную безделушку.
Он написал записку. Коротко: «Уезжаю. Не ищи. Развод оформим через суд, по почте. Квартира твоя. Прощай». Поставил на кухонный стол, прижав пустой чашкой.
Вышел на улицу. Была ранняя, предрассветная мгла. Морозец щипал щёки. Он дошёл до автобусной остановки, сел на первый автобус до вокзала областного центра. В кармане лежал билет на поезд до Питера, купленный неделю назад. Бывший сослуживец, ушедший в «гражданку», обещал помочь с работой и углом.
Когда поезд тронулся, он смотрел в окно на проплывающие мимо унылые гарнизонные дома, на знакомый лесопосадку. Не было облегчения. Была лишь огромная, всепоглощающая усталость и чувство, что часть его самого, самая лучшая и доверчивая, навсегда осталась здесь, в этом военном городке, разбитая вдребезги.
Часть 10. Петербургские подворотни
Петербург встретил его сыростью и безразличием. Работа у «сослуживца» оказалась мифом. Пришлось снимать койку в общаге для гастарбайтеров, браться за любую работу: грузчик, разнорабочий на стройке, ночной сторож. Деньги уходили на еду и самое дешёвое жильё. Он почти не спал. Ночью его мучили кошмары: то он снова бьёт Звягинцева, то видит Катю, смеющуюся в объятиях майора, то стоит на плацу, а с него срывают погоны при всём строю.
Он звонил ей один раз. Набрал номер, услышал её голос: «Алло?» — и не смог вымолвить ни слова. Повесил трубку. Потом выбросил сим-карту. Связь с прошлым нужно было рубить под корень, даже если это больно.
На стройке он работал молча, не вступая в разговоры, выполнял самые тяжёлые задания, будто наказывая себя физически. Тело ныло, но душа болела сильнее. Иногда, проезжая мимо красивых женщин, он ловил себя на мысли, что сравнивает их с Катей. И ненавидел себя за эту слабость.
Однажды, в подземном переходе, он увидел бомжа с медалью «За службу на Кавказе». Старик сидел, протягивая руку, а в глазах у него была та же пустота, что и у Алексея. Он сунул старику сотню, ушёл, и его вдруг вырвало в ближайшем углу. Страх, что он повторит эту судьбу, стал его постоянным спутником.
Часть 11. Письмо
Прошло почти два года. Алексей, благодаря железной дисциплине и отчаянному трудолюбию, немного выбился из ямы. Устроился в небольшую частную охранную фирму, снял комнату в коммуналке на окраине. Жизнь свелась к работе, дешёвой еде и беспробудному сну по выходным. Он научился не думать. Думать было опасно.
Однажды, вернувшись с дежурства, он обнаружил в своём почтовом ящике, среди рекламных листовок, конверт с родным гарнизонным почтовым индексом. Рука задрожала. Почерк на конверте был Катин.
Он долго не мог его вскрыть. Сидел на стуле в своей убогой комнате, держа конверт, как мину. Наконец, разорвал.
«Алексей, здравствуй. Я не знаю, найдёт ли тебя это письмо. Узнала твой адрес через общих знакомых (не спрашивай каких). Я не прошу прощения. Я знаю, что не имею на это права. Я просто хочу сказать, что ты был прав тогда. Во всём. Я была глупа, эгоистична и жестока. Я думала, что ищу спасения от одиночества, а нашла только другую, более грязную его разновидность. С Виктором всё кончилось быстро и пошло. Его жена вернулась, были скандалы, его в итоге перевели в другой гарнизон. Всё раскрылось, я стала «той самой» для всего городка. С тобой ушло не просто удобство, ушло всё хорошее, что у меня было. Я продала квартиру и уехала к сестре в Воронеж. Начинаю с нуля. Иногда мне кажется, я слышу, как ты входишь в прихожую. Это самое страшное. Я живу с призраком. И он справедливо меня наказывает. Прости, если можешь. Если нет — я пойму. Катя».
Он читал и перечитывал письмо. В груди не было ни злорадства, ни жалости. Была какая-то леденящая пустота. Она страдала. Хорошо. Он тоже страдал. Значит, они квиты? Нет. Никогда. Раны оставались ранами, даже если оба истекли кровью.
Он не стал отвечать. Сжёг письмо в пепельнице и наблюдал, как чёрные хлопья пепла кружатся в воздухе. Это был итог. Не точка, а многоточие из пепла.
Часть 12. Свидетель
Однажды на дежурстве в бизнес-центре к нему подошёл молодой парень в костюме, нервный, пахнущий дорогим одеколоном.
— Извините, вы… вы Алексей Соколов? Служили в 147-м гарнизоне?
Алексей насторожился, кивнул.
— Я… я сын майора Звягинцева. Дмитрий.
Мир снова дал трещину. Перед ним стоял почти копия отца в молодости, те же черты, но без циничной уверенности, а с мукой на лице.
— Что вам надо?
— Мне… мне стыдно. За отца. И я хотел сказать вам… Он не герой. Он сломал жизнь вам, маме, себе. После того скандала он запил. Его уволили. Сейчас он… он инвалид, еле ходит. Мама с ним из жалости. Я его ненавижу. И я помню вас. Вы всегда были строгим, но справедливым. И я видел, как вы смотрели на мою маму… раньше. До всего этого. Я просто хотел сказать, что кто-то знает правду. Что вы не были виноваты. Во всём.
Мальчик (ему было лет двадцать, не больше) говорил срывающимся голосом, чуть не плача. Алексей слушал и понимал, что в этой истории не было победителей. Все проиграли. Он, Катя, Звягинцев, его семья. Целая вселенная разрушилась из-за одного предательства.
— Иди, — тихо сказал Алексей. — Забудь. И прости его. Ненависть съедает изнутри. Я знаю.
Парень кивнул, с трудом сглотнув комок в горле, и ушёл. Алексей остался стоять на своём посту, смотря в пустоту. Впервые за долгое время в его душе шевельнулось что-то, отдалённо напоминающее жалость. Не к себе, не к Кате, а ко всем им. К маленьким людям, затерянным в большой системе, сломавшим друг другу жизни в попытке убежать от одиночества.
Часть 13. Случайная встреча
Это было осенью, в парке. Он шёл после смены, купил кофе из термокружки, сел на лавочку. Листья кружились в промозглом воздухе. И вдруг увидел её. Или показалось? Нет, это была она. Катя. Сидела на соседней лавочке, закутанная в плащ, смотрела куда-то вдаль. Она выглядела старше. Усталее. Но это была она.
Сердце ёкнуло, замерло. Он хотел встать и уйти, но ноги не слушались. Она повернула голову, и их взгляды встретились. Сначала непонимание, потом шок, паника, растерянность. Она вскочила, будто собираясь бежать, но замерла.
Они стояли в десяти метрах друг от друга, разделённые не только расстоянием, но и годами боли, безмолвными криками ночей, пропастью предательства.
— Лёша, — выдохнула она.
Он кивнул. Не мог вымолвить ни слова.
— Я… я в Питере на курсах. Повышение квалификации, — заговорила она быстро, путано. — Живу у подруги. Не знала, что ты…
— Я тут, — хрипло сказал он.
Наступило неловкое молчание. Ветер гнал по дорожке жёлтые листья.
— Как ты? — спросила она, наконец.
— Живой.
— Я… я получила разводные бумаги. Спасибо, что не устраивал… сложностей.
— Не за что.
Они говорили, как два чужих человека, случайно узнавших друг друга из давнего прошлого. Никаких объяснений, никаких слёз. Только ледяная вежливость. Она сказала, что работает бухгалтером, живёт одна. Он сказал, что работает. Всё.
Потом она посмотрела на часы.
— Мне пора. Лекция.
— Да. Конечно.
Она сделала шаг, остановилась.
— Алексей… я…
— Не надо, — перебил он. — Всё уже сказано. Иди.
Она кивнула, повернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Он смотрел ей вслед, пока её фигура не растворилась в осенней дымке. И вдруг понял, что не чувствует ничего. Ни любви, ни ненависти, ни тоски. Пустота. Полная и окончательная. Может быть, это и есть прощение. Или смерть души.
Часть 14. Тишина
Он снова сидит на лавочке. Но уже не в Питере, а в небольшом городке под Псковом, куда перевёзся по работе год назад. Тишина. Настоящая, глухая, провинциальная. Иногда её нарушает лишь гудок поезда или лай собак.
У него маленький дом, купленный в ипотеку. Работа — начальник охраны на местном заводе. Ничего героического. Просто жизнь. Иногда он выпивает с парой коллег, но без загулов. Читает книги, которые раньше никогда не успевал. Смотрит старые фильмы.
Он не завёл новую семью. Мысль о доверии, о том, чтобы снова впустить кого-то так близко, вызывает у него панический, физический ужас. Он живёт один. И учится быть с этим собой.
Иногда, особенно в такие тихие вечера, память подкидывает обрывки: её смех на кухне в первый год брака, запах её духов, солнечный зайчик на стене их спальни… Но эти воспоминания уже не режут, как стекло. Они просто есть. Как шрамы. Не болят, но напоминают.
Он не счастлив. Но он и не несчастен. Он в состоянии перемирия. С самим собой. С прошлым. Ревность, ярость, чувство предательства — всё это выгорело, оставив после себя пепелище и эту странную, неуклюжую тишину.
Он закуривает, смотрит на поднимающийся к чёрному небу дым. Где-то там далёкие звёзды, где-то там идут поезда, в чьих-то окнах горит свет. У кого-то только начинается своя драма. А у него она закончилась. Без катарсиса, без высоких слов. Просто закончилась. Осталась жизнь. Обычная, серая, тихая. И, возможно, это и есть самое страшное последствие — не смерть, а вот такая, бесконечно длящаяся, негромкая жизнь после любви.
Он тушит окурок, встаёт и идёт домой. В пустой, тихий дом. Завтра будет новый день. И послезавтра. И ещё много дней. Он будет жить их. Потому что другого выхода нет. Потому что он выжил.