Ветер гнал по улице первый осенний мусор – обрывки афиш, пакеты, пожелтевшие листья. Я стояла у огромного окна нашей гостиной, стиснув в ладонях еще теплую чашку. За спиной тишина. Не уютная, а густая, тягучая, как сироп. Та самая тишина, что годами накапливалась в стенах этой шикарной, вылизанной до блеска квартиры.
Сегодня была моя презентация. Не крупный проект, но мой. Три месяца работы над реконструкцией старой библиотеки. Защищалась перед комиссией, ловила заинтересованные взгляды, спорила, отстаивала каждую линию. В душе пело. Хотелось одного – примчаться сюда, скинуть эти тесные лабутены, натянить его старый свитер, пахнущий не дорогим парфюмом, а просто им, и выложить, выболтать все: как горели глаза заказчика, как удалось отстоять старые кирпичные стены, как здорово будет, когда дети придут сюда.
Максим пришел домой на час раньше меня. Сидел в своем кожаном кресле у камина, который никогда не топился. В руках – планшет, в ухе – белоснежный наушник. Он кивнул мне, не отрывая взгляда от экрана. Палец быстро листал что-то.
— Как прошло? — бросил он, глядя мимо меня, куда-то в пространство над моим плечом.
Голос был ровный, деловой. Как будто спрашивал секретаря о готовности отчета.
— Блестяще, — сказала я, и мой собственный голос прозвучал неестественно звонко в этой тишине. — Утвердили почти все. Сохраним и своды, и…
— Молодец, — перебил он. Взгляд его на секунду упал на меня, но я увидела в нем не интерес, а быструю оценку: прическа, платье, общее состояние. Как осматривают актив. — Ужин заказан. Привезут к девяти.
Он снова углубился в экран. Я осталась стоять посреди просторной гостиной, чувствуя себя идиоткой. Чашка в руках остыла. Пение в душе замерло, свернулось комком где-то под ребрами.
— Макс, — сказала я тихо, но четко. — Мне важно было. Поделиться. Это же не просто работа для меня.
Он снял наушник, вздохнул. Этот вздох – терпеливый, уставший от чьей-то недалекости – я знала наизусть.
— Алиса, милая, — начал он тем тоном, которым объяснял подчиненным их ошибки. — Я сегодня закрыл сделку на сумму, которая покроет десяток твоих библиотек. Ты не в той лиге, чтобы так переживать из-за чертежей. Мои переговоры — вот где реальные деньги и настоящие битвы.
Слова повисли в воздухе, тяжелые и острые, как осколки стекла. «Не в той лиге». Фраза, которую он, кажется, начал применять ко всему, что не приносило семизначных сумм в наш общий бюджет. К моим чувствам, моим мыслям, моему миру.
Годами копившаяся усталость, ощущение того, что я стала частью этого интерьера – дорогой, ухоженной, но неодушевленной – вдруг хлынула через край. Не злость даже. Горькая, соленая обида.
— Реальные деньги? — мой голос дрогнул, но я не дала ему сорваться. — А реальная жизнь где, Максим? Где? В этих стенах? В твоем ежедневнике? Ты исчез. Ты растворился в своих сделках и статусах. Остался начальник. Где муж? Где человек, который…
Он встал. Медленно. Отложил планшет на столик из черного дерева. Его лицо стало гладким, холодным, как поверхность того же стола.
— Человек? — он фыркнул. — Человек, который поднял тебя с самого дна? Кто вытащил из той коммуналки, где ты жила с вечно ноющей матерью? Кто оплатил твои курсы, когда твои чертежи никто брать не хотел? Без меня и моих денег ты — никто. Ты забыла, из какой грязи я тебя вытащил?
Мне стало физически плохо. Будто все воздух из комнаты выкачали. Он никогда не говорил этого прямо. Но это витало в воздухе. В его снисходительных улыбках, в подарках, которые были больше похожи на инвестиции, в его молчаливом одобрении моих успехов – «ну наконец-то ты начала приносить пользу».
— Так вот кто я, — прошептала я. — Проект по социальному лифту. Успешный.
— Ты ведешь себя как избалованный ребенок, — отрезал он. Его глаза блеснули тем самым холодным огнем, который зажигался перед самыми жесткими переговорами. — Тебе нужно проучиться. Осознать, что ты имеешь. Пока я здесь – ты в безопасности. В твоем уютном мирке. Но мир этот хрупкий, дорогая. Он держится на мне.
Он демонстративно подошел к трюмо, взял ключи от своего мощного внедорожника – его любимой игрушки, символа статуса.
— Куда ты? — спросила я, уже зная ответ. Зная, что это будет удар, рассчитанный на боль.
— Там, где меня ценят. Где не ноют по пустякам. Где помнят, что такое благодарность.
Он вышел, не оглянувшись. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком хорошего замка.
Я опустилась на диван, не чувствуя ни его мягкости, ни цены ткани. Во рту был вкус меди. В ушах – гул. Комната, такая просторная и светлая, вдруг сжалась, навалилась на меня стенами, полками с ненужным хрусталем, дорогими безделушками.
Прошло, наверное, минут двадцать. Тишина давила на барабанные перепонки. Я mechanically потянулась к его планшету, который он в спешке забыл. Экран был не заблокирован. Мессенджер был открыт.
Мое имя не glowed. Было другое. «Света». Его первая любовь. Та, что «не смогла его понять и отпустила вперед», как он рассказывал когда-то с наигранной легкостью.
Последнее сообщение, отправленное час назад, резануло глаза:
«Свет, выручай. Приеду. Надо проучить кое-кого. Дача свободна?»
Ответ был почти мгновенный:
«Всегда свободна для тебя. Приезжай. Обсудим, как проучить твою неблагодарную».
Я не почувствовала горячей волны ревности. Нет. Меня окатило ледяным, безжалостным спокойствием. Это была не измена-страсть. Это была… деловая поездка. Тактика. Метод воспитания. «Проучить кое-кого». Меня.
Он уехал не к женщине. Он уехал к союзнику в битве за свою непогрешимость. На дачу, которую когда-то покупал, рассказывая мне, как они мечтали там жить со Светой.
Я положила планшет на место. Встала. Обвела взглядом эту тюрьму из итальянской мебели и дизайнерского света. Его кабинет с кожаным креслом, в котором он почти не сидел. Гостевую комнату для «важных партнеров», где никто никогда не ночевал. Свой идеальный, вымерший мир.
И в этой ледяной тишине, под аккомпанемент тикающих дорогих часов, во мне что-то щелкнуло. Окончательно и бесповоротно. Урок, говоришь?Хорошо, Максим.Я его выучу.Но преподам его тебе сама.
Тишина после его ухода оказалась обманчивой. Она не давила больше, а наоборот — звенела. Звенела, как натянутая струна, готовая лопнуть. Я стояла посреди гостиной и медленно поворачивалась вокруг своей оси.
Мои глаза, привыкшие за годы просто скользить по этим поверхностям, теперь вглядывались. Видели не красоту и статус, а абсурд. Стеллаж из черного дерева, заставленный дизайнерскими книгами в одинаковых переплетах, которые никто никогда не открывал. Абстрактная картина стоимостью с мой годовой отпуск, которая всегда казалась мне просто набором унылых пятен. Хрустальные вазы, пылившиеся в ожидании несуществующих приемов.
Это был не дом. Это был выставочный зал. Музей одного человека — Максима. И я в нем была всего лишь одним из экспонатов. Ухоженным, молчаливым, правильно одетым.
Стеклянный фасад шкафа отражал мое лицо. Бледное, с темными кругами под глазами, которые не могли скрыть даже дорогие крема. Я подошла ближе. Глубоко вдохнула. И почувствовала не боль, не отчаяние. Я почувствовала пустоту. Такую же огромную и холодную, как эта квартира. И в этой пустоте начала рождаться тихая, неумолимая ярость. Не истеричная, а расчетливая. Та, что замораживает слезы и обостряет зрение.
Я прошла в его кабинет. Здесь пахло кожей и дорогим деревом. Его царство. Огромный стол был практически пуст. Ни бумаг, ни хаоса творчества. Только монолитный компьютер, стильный светильник и то самое кожаное кресло. Он выбрал его сам, в Милане. Говорил, что оно должно внушать уважение. Он сидел в нем раз десять за все время. В основном здесь работала я, когда приносила проекты на доработку. Мое старое, потертое кресло стояло в углу.
Я потрогала холодную кожу. «Проучить кое-кого».
Повернулась и пошла по коридору. Гостевая комната. Безупречная, как номер в отеле высшей категории. Полотенца, сложенные лесенкой, никогда не использованное мыло в идеальной упаковке. Для «важных партнеров», которые так и не приехали. Потому что важные партнеры Максима предпочитали рестораны и клубы.
Моя рука легла на косяк двери. В голове, четко и ясно, всплыла наша ссора. Его слова о том, что ипотека давно выплачена. Он вкладывался в акции, а я — в обустройство. Квартира была оформлена на меня. Он назвал это «жестом доверия», а я теперь понимала — это была тактика. Чтобы обезопасить свои активы. Но теперь этот факт обернулся иной возможностью.
Идея пришла не как озарение, а как следующий, абсолютно логичный шаг. Холодный и безупречный, как его переговоры.
Я вернулась в гостиную, взяла свой ноутбук. Села на тот самый диван, на котором еще час назад надеялась разделить с ним радость. Открыла сайт с объявлениями. Пальцы над клавиатурой не дрожали.
«Сдам две комнаты в центре, в пешей доступности от метро, — набирала я, — студентам или работающим молодым людям, а также пенсионерам. Цена символическая. Главное — адекватность, человечность, чистая совесть. Дом не для пафоса, а для жизни».
Я перечитала. Добавила: «Предпочтение — тем, кто учится медицине или работает с людьми. И тем, кто помнит, что такое доброта». Нажала «опубликовать».
Эффект был мгновенным. Через десять минут зазвонил телефон. Первой была Ольга, жена его партнера.
— Алиса, дорогая, это шутка? Я только что увидела… Ты сдаешь комнаты? В твоей квартире? Ты сошла с ума? Это же твой статус! Что скажут люди?
Ее голос был пронзительным, полным искреннего ужаса.
— Люди скажут то, что хотят, Оля, — ответила я спокойно. — А статус… Он, оказывается, очень холодный, когда в нем живешь один.
— Но это же неприлично! Какие-то чужие люди! Они же все твои вещи… твой ремонт!
— Мои вещи — это книги и папки с чертежами. Ремонт… он переживет. А вот я, кажется, нет.
Я положила трубку. Звонили еще. «Подруги», знакомые. Все в панике, все с вопросами. Я отключила звук.
На объявление откликнулись по-настоящему. Первой пришла Катя. Студентка-третьекурсница медицинского университета. На пороге она стояла, сжимая потрепанный рюкзак, в простой куртке и джинсах. Лицо умное, уставшее, с темными кругами под глазами, как и у меня. Но в ее глазах был голод — не к еде, а к знаниям, к будущему.
— Здравствуйте, — сказала она тихо. — Я… я учусь на педиатра. Живу в общаге, там очень шумно, готовиться к экзаменам невозможно. Я готова помогать по дому, что угодно…
Я впустила ее. Провела по квартире. Ее глаза не загорелись жадным блеском при виде роскоши. Они с любопытством скользнули по дорогой отделке и остановились на моих книжных полках, забитых альбомами по архитектуре.
— Здесь тихо? — спросила она главное.
— До вчерашнего дня — слишком тихо, — честно ответила я.
Она поселилась в кабинете. Мы вдвоем с трудом выкатили тяжеленное кожаное кресло в кладовку. На его место принесли мой старый рабочий стол и повесили над ним тут же купленную лампу. Она принесла свои вещи: стопки книг, конспекты, закладки-косточки. И плакат — схему человеческого скелета, который с улыбкой прикрепила на стену вместо диплома Максима.
— Вы не против? — спросила она.
— Это честно, — сказала я. — Пусть висит.
Вторым стал дед Николай. Его ответ на объявление пришел письмом, не звонком. Коротко, по делу: «Пенсионер, бывший учитель истории. Ищу тихий угол. Могу присмотреть за домом, когда вас нет. Совесть чистая. Николай Иванович».
Когда он пришел, я не сразу поняла, где его видела. Высокий, прямой, с седыми, подстриженными щеточками волосами и спокойным взглядом. Он внимательно осмотрел прихожую, кивнул.
— Пространство хорошее, — сказал он. — Но пустоватое. Нежилое.
Потом его взгляд упал на фотографию на полке. Нашу с Максимом, сделанную несколько лет назад на каком-то корпоративном мероприятии. Он подошел ближе, прищурился.
— Интересно, — произнес он задумчиво. — Максим Сергеевич… Не Бурков ли?
У меня похолодело внутри.
— Да… — выдохнула я. — Вы его знаете?
Дед Николай повернулся ко мне, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на грусть.
— Учил его. В восьмом-десятом. История. Очень способный был мальчик. Жаден до знаний, до справедливости даже. Все хотел мир исправить. Куда же это все делось…
Он не стал расспрашивать, почему я сдаю комнаты. Просто вздохнул.
— Комната подойдет. Если вы не против старого учителя.
Он поселился в гостевой. Из своего нехитрого багажа он достал старый проигрыватель, пачку виниловых пластинок — классика, советские песни — и фотографию в деревянной рамке, где он, молодой, с классом. На переднем плане — улыбающийся, озорной мальчишка с горящими глазами. Максим. Тот, которого я никогда не знала.
Квартира начала меняться. Не внешне, а звуками, запахами, энергией. По утрам пахло не дорогим кофе из капсульной машины, а обычной вареной овсянкой, которую варил себе Николай Иванович. Из-за двери кабинета доносилось бормотание Кати, заучивающей латынь. По вечерам, скрипя иглой, играл проигрыватель — Окуджава, Высоцкий. И я ловила себя на том, что впервые за долгие годы не включаю телевизор для фона, а просто сижу на кухне с чаем, слушая, как за стеной стучит клавиатура, или отвечая на тихие, мудрые вопросы старика о современной архитектуре.
Я не чувствовала радости. Была усталость, огромная, как шар. Была тревога — что будет, когда он вернется. Но сквозь все это пробивалось странное, почти забытое чувство — жизнь. Настоящая, нескрипящая, не прилизанная. С путаницей чужой обуви в прихожей, с кружкой, забытой на журнальном столике, с живым смехом Кати, которая нашла на моей полке старый альбом с готическими соборами и пришла в восторг.
Однажды вечером Николай Иванович вышел на кухню, где я чертила эскиз.
— Долгонько ваш… муж в отъезде, — осторожно заметил он, ставя чайник.
— Да, — коротко ответила я.
— Учился бы он сейчас у меня, поставил бы двойку, — тихо сказал старик, глядя в окно на огни города. — Не за знания. За предательство.
— Предательство? — переспросила я.
— Себя. Того парня с фотографии. Его он и предал в первую очередь. Остальное… следствие.
Он ушел к себе, оставив меня с новой, колющей мыслью. Я смотрела на огни, которые так любил Максим — он называл их «блеском возможностей». И думала о даче. О том, как он сейчас, наверное, рассказывает Свете, как проучивает неблагодарную жену. Строит из себя хозяина ситуации.
А здесь, в его идеальном, вымершем мире, уже пахло лекарственными травами из Катиной кружки, звучали старые пластинки и жили люди, которые видели не его статус, а просто меня. Уставшую женщину с чертежами.
Я взяла чашку. Чай был теплым, обычным. И от этого — бесконечно настоящим. До его возвращения оставалось три дня. Я была готова.
Седьмой день начался как обычно. В шесть утра из комнаты деда Николая послышался щелчок старого проигрывателя, затем тихое шипение иглы и сдержанные, бархатные звуки фортепиано. Шопен. Он говорил, что это помогает настроиться на день. Катя вышла на кухню в семь, с красными от бессонной ночи глазами, бормоча под нос латинские названия костей черепа. Мы позавтракали вместе, в тишине, но эта тишина была уже другой — не пустой, а наполненной простым, бытовым присутствием друг друга. После завтрака я убрала на столе не одну, а три кружки.
— Алиса Львовна, — сказала Катя, собирая учебники. — Спасибо вам еще раз. У нас в общаге на этаже прорвало трубу, эвакуировали всех. Если бы не ваша комната… экзамены бы я завалила.
— Держись, — ответила я. — Скоро станет полегче.
— Ничего не бывает легко, что по-настоящему ценно, — из своей комнаты произнес дед Николай. — Иди, Катюша, учись. А я, пожалуй, схожу за хлебом, наш закончился.
Я посмотрела на часы. День был расписан: в одиннадцать — встреча с заказчиком, потом надо было завезти новые образцы материалов в офис. Обычная рабочая среда. О том, что сегодня может вернуться Максим, я старалась не думать. Это было как ожидание неизбежной грозы — бесполезно тревожиться заранее.
Встреча затянулась. Когда я вышла из офиса, было уже около четырех. Небо затянуло низкими свинцовыми тучами, предвещавшими холодный осенний дождь. Я заторопилась, решив успеть до ливня. В метро, глядя на свое отражение в темном стекле вагона, я поймала себя на мысли, что за эту неделю не посмотрела ни разу в его пустой гардероб, не прикоснулась к его вещам в ванной, которые так и лежали нетронутыми. Я просто… жила. И этого оказалось достаточно.
Поднимаясь на лифте к нашей — к моей — квартире, я услышала музыку. Не Шопена, а что-то советское, лиричное. Значит, дед Николай уже вернулся. Я улыбнулась. Эта музыка, странным образом, стала звуком безопасности.
Я вставила ключ в замок, повернула. И сразу поняла, что что-то не так.
В прихожей, на моей аккуратной скамейке для обуви, лежал смятый пластиковый пакет из дорогого гастронома. Из гостиной доносился негромкий, но явственно знакомый голос. Низкий, уверенный, с привычными интонациями человека, привыкшего, что его слушают. Голос Максима.
Сердце на секунду замерло, потом забилось часто и гулко. Я сняла туфли, медленно прошла в прихожую. Мои ладони стали влажными.
— …абсолютно недопустимо, вы должны немедленно… — доносилось из гостиной.
Я вошла.
Первое, что я увидела, — его спину. Он стоял посреди комнаты, в своей идеальной темно-серой куртке, только что из химчистки. В одной руке он держал бутылку в крафтовой упаковке — дорогое итальянское вино, его обычный «знак примирения». Вторую руку он сжал в кулак у бедра.
Перед ним, на его священном диване из бежевого велюра, сидел дед Николай. Не ссутулившись, а прямо, по-военному, положив руки на колени. Он смотрел на Максима не испуганно, а с глубоким, изучающим вниманием. На журнальном столике стояла его кружка с остывшим чаем и лежала раскрытая книга в старом переплете.
— Что… что происходит? — произнес Максим, и в его голосе, сквозь привычную твердость, пробивалось нечто новое — растерянность. — Кто вы? Где моя жена?
— Ваша жена, Максим Сергеевич, на работе, — спокойно ответил дед Николай. — А я — временный жилец. Николай Иванович. Мы с вами, кажется, знакомы.
Максим резко обернулся, и наш взгляд встретился. Его лицо было для меня открытой книгой. Я видела, как по нему проходят волны эмоций, сменяя друг друга, как в ускоренной съемке. Первое — облегчение при виде меня. Затем — немой вопрос, обращенный к ситуации. Потом — медленное, леденящее понимание, когда его взгляд скользнул от меня к деду, затем по комнате. Он увидел чужой вязаный плед, небрежно брошенный на спинку его дивана. Увидел на его идеальном дубовом столике след от кружки, который я еще не успела вытереть. Увидел в дверном проеме кабинета, который был приоткрыт, — не свое кожаное кресло, а спинку моего старого стула и угол плаката с анатомическим рисунком.
— Алиса… — он начал, и голос его дрогнул. — Что… что это?
В этот момент из кабинета вышла Катя. В наушниках, с толстым учебником в руках. Она на ходу что-то повторяла, затем подняла глаза и замерла, увидев незнакомого мужчину с бутылкой и наше с ним напряженное противостояние.
— О, — смущенно сказала она. — Здравствуйте. Я… я пойду в кухню, чай заварю.
Она робко улыбнулась мне и, стараясь быть незаметной, прошла мимо Максима в сторону кухни. На ней были теплые, разноцветные носки с оленями, которые она носила дома. Одним из таких носков она зацепила край дорогого персидского ковра, слегка сдвинув его.
Максим смотрел на нее, как на привидение. Его лицо побелело. Челюсть напряглась так, что стали видны жевательные мышцы.
— Кто это? — спросил он, и его голос уже был не растерянным, а сдавленным, низким, полным нарастающей ярости.
— Катя. Студентка-медик, — ответила я просто. Стояла неподвижно, чувствуя, как внутри меня поднимается та самая ледяная волна, что пришла неделю назад. Она остудила страх.
— Студентка… — он повторил, как эхо. — В моем кабинете.
Он бросился к двери кабинета, отшвырнув ее так, что она со стуком ударилась об ограничитель. Он замер на пороге.
Его кабинета больше не существовало. На месте монолитного стола стоял мой старый, потертый, заваленный книгами и конспектами. На стене вместо сертификатов и дипломов висел тот самый плакат со скелетом, а рядом — расписание занятий на листочке в клетку. Его дорогие ручки и органайзер исчезли. В углу, на полу, аккуратно стояли три картонные коробки с надписью «Макс» — туда я сложила все его личные вещи из стола. Кожаное кресло пропало, открыв вид на запыленное окно, на котором Катя прилепила маленького бумажного котика.
Он обернулся ко мне. Его глаза стали стеклянными, невидящими от бешенства.
— Ты… ты сошла с ума? — прошипел он, делая шаг в мою сторону. — Ты уничтожила мой дом! Мое пространство! Мою… мою крепость!
— Твоя крепость была пуста, Максим, — сказала я тихо. — В ней было только эхо твоего самомнения.
Он не слушал. Он прошел мимо меня, как сквозь воздух, и бросился в коридор, к гостевой комнате. Дверь была открыта. Комната тоже преобразилась. На тумбочке стояла старая фотография в рамке и лежали очки в потертом футляре. На вешалке висел простой, добротный плащ деда Николая. На идеальной постели лежал стеганый домашний халат.
Он вышел из комнаты, и его плечи слегка ссутулились. Он двигался теперь как сомнамбула, возвращаясь в гостиную. Его взгляд упал на деда Николая, который все так же сидел на диване, наблюдая эту пьесу.
— И вы… вы тоже здесь живете? — спросил Максим, и в его вопросе звучала уже не только злость, но и что-то сломленное.
— Временно, — кивнул дед Николай. — Пока не найду что-то более подходящее. А пока — благодарю вашу супругу за приют. Очень душевная женщина. И тихо здесь. Как раз для старика.
Максим медленно поднял руку с бутылкой вина, посмотрел на нее, как на абсолютно бессмысленный предмет, и поставил на пол. Звук стекла о паркет прозвучал невероятно громко.
— Выйдите, — тихо сказал он, не глядя на деда и Катю, которая стояла в дверях кухни с заварочным чайником в руках. — Пожалуйста. Мне нужно поговорить с моей женой. Наедине.
В его голосе прозвучала последняя, отчаянная попытка взять под контроль ситуацию, восстановить иерархию.
Катя испуганно посмотрела на меня. Я кивнула. Она быстро прошла в свою комнату. Дед Николай поднялся с дивана, неторопливо. Подойдя к Максиму, он на секунду остановился.
— Успокойся, Максим, — сказал он очень тихо, так, что, кажется, слышала только я. — Не тот ты стал, чтобы таким тоном со мной разговаривать. Помнишь, за драку у спортзала двойку по поведению тебе кто поставил? Совесть, она, брат, как кость в горле — не выплюнешь.
И он прошел в свою комнату, тихо прикрыв дверь.
Мы остались одни. Гроза, наконец, разразилась прямо здесь, в этой просторной, наполненной чужим присутствием гостиной. Он повернулся ко мне, и я впервые увидела в его глазах не гнев, а животный, панический страх человека, который внезапно обнаружил, что почва ушла у него из-под ног, а все правила игры поменялись без его ведома.
Дверь в комнату деда Николая закрылась с мягким, но окончательным щелчком. Катя заперлась в кабинете. Насмешливо тихий голос Шопена больше не звучал. В гостиной воцарилась та самая, прежняя, мертвая тишина, но теперь она трещала по швам от непроговоренных слов.
Максим стоял, опустив голову, дыша тяжело и неровно, как бык после удара. Его пальцы сжимались и разжимались. Он поднял на меня взгляд, и в нем уже не было паники. Ее сменила черная, обжигающая ярость.
— Немедленно, — начал он, голос был хриплым, каждое слово он выталкивал из себя, — немедленно вышвырнуть этих… этих людей. Вон. На улицу. С их тряпьем и их хламом. Ты поняла меня?
Я не ответила. Перевела взгляд на бутылку вина, одиноко стоящую на паркете. Символ его мира — дорогой, бесполезный, оторванный от земли.
— Алиса! — он крикнул, и от этого крика в тишине вздрогнули стекла в серванте. — Я говорю с тобой! Ты уничтожила мой дом! Это моя квартира! Моя! Я все это создал!
— Нет, — сказала я тихо. Так тихо, что он на мгновение замолчал, прислушиваясь. — Ты не создал. Ты купил. Все. Стены, мебель, вид из окна. И меня ты пытался купить. Наверное, думал, что уже купил.
Он сделал шаг ко мне, его лицо исказила гримаса непонимания и злобы.
— О чем ты? Я тебя поднял! Я дал тебе все! Без меня ты бы до сих пор…
— Без тебя я бы до сих пор дышала, — перебила я его, и мой голос набрал силу, оставаясь при этом ровным и холодным. — Чувствовала. Жила. А не существовала в качестве… сотрудницы по поддержанию твоего комфорта. Ответственной за твой имидж. За твой статус.
— Мы — команда! — выпалил он, но в его голосе прозвучала фальшь. Это была готовая фраза из его лексикона успешного человека. — Партнеры!
— Партнеры не «проучивают» друг друга, Максим, — сказала я, и наконец в моем голосе проступила усталость. Та самая, что копилась годами. — Партнеры не уезжают к бывшим жёнам на дачу, чтобы преподать урок послушания. Это не про любовь. Это про власть. Ты просто не смог смириться, что у меня есть своя воля. Свои мысли. Своя жизнь, которая не вписывается в твой план «идеальной картинки».
Он отшатнулся, будто я ударила его. Глаза его сузились.
— Ты читала мои сообщения.
— Ты их оставил на виду. Как и всё в этой квартире — для виду. Красиво, дорого, правильно. И абсолютно пусто. Ты знаешь, что я поняла за эту неделю? — я сделала шаг к окну, к огням города, которые он так любил. — Эти люди, Катя и Николай Иванович, за семь дней стали мне ближе, чем ты за последние три года. Они видят меня. А ты видел только отражение своих амбиций. Удобную, красивую рамку для своей биографии.
— Они тебя используют! — закричал он, теряя остатки самообладания. — Они живут за мои деньги! В моем пространстве!
— За твои деньги? — я повернулась к нему. — Ипотека выплачена моими чертежами тоже, Максим. Или ты забыл, чьи премии шли на досрочное погашение? А ремонт? Я выбирала каждую ручку, каждую плитку, пока ты «закрывал сделки». Это мой дом в большей степени. И я решила, что в моем доме наконец-то будет жизнь. Не прием раз в полгода. А жизнь. Со звуками, с запахом книг и лекарственных трав, с разговорами о чем-то, что важнее курса акций.
Он молчал, тяжело дыша. Его взгляд метался по комнате, выискивая хоть что-то привычное, но везде натыкался на следы вторжения. На плед. На чужую кружку.
— Я… я работал как вол, чтобы дать тебе это всё! — в его голосе прорвалась обида. Настоящая, детская. — Карьера, деньги, стабильность! Это пороки, по-твоему?
— Да, — сказала я безжалостно. — Когда это становится единственной мерой всего. Твой карьеризм съел в тебе человека. Ты перестал различать, где работа, а где дом. Где люди, а где активы. Твоя жадность — не только к деньгам. К похвале. К статусу. Ты хотел обладать всем, как вещами. И ты начал обладать мной. А когда вещь проявляет характер, ее надо проучить. Верно?
Он смотрел на меня, и постепенно ярость в его глазах стала гаснуть, уступая место чему-то более страшному — растерянности. Он был как полководец, чья безупрежная тактика вдруг дала сбой на ровном месте.
— А лицемерие… — я почти прошептала. — Ты его мастер. «Мы — команда». «Я тебя поднял». «Надо проучить кое-кого». Любовь, забота, отношения — все это для тебя просто инструменты. Инструменты для построения идеальной жизни по каталогу. Ты даже скандал с бывшей затеял не из-за чувств, а чтобы утвердить свою власть здесь. Это же так по-детски.
В этот момент из его кармана куртки раздался настойчивый звонок. Он машинально сунул руку в карман, достал телефон. Экран осветил его лицо снизу, сделав его резким и неестественным. Я увидела, как его взгляд упал на имя — «Света».
Он колебался. Пальцы сжали аппарат. Звонок умолк, но через секунду зазвонил снова. Настойчиво, требовательно.
— Бери, — сказала я. — Дай мне послушать, как вас объединяет общая цель — проучить меня. Дай услышать, как ты с ней говоришь. Про «кое-кого».
Он посмотрел на телефон, потом на меня. И вдруг резко, со всей силы швырнул телефон в стену. Пластик и стекло разлетелись с сухим треском, мелкие осколки брызнули по паркету.
— Доволен? — его голос сорвался. — Довольна? Ты добилась своего! Ты превратила мою жизнь в хаос! В помойку!
— Нет, Максим, — я устало провела рукой по лбу. — Я просто перестала поддерживать твою иллюзию. Ты сам превратил свою жизнь в эту… красивую, бездушную помойку. Я просто открыла окно, и внутрь залетела жизнь. Та, которой ты так боишься. Та, которая пахнет не деньгами, а овсянкой и старыми книгами. Та, в которой люди помогают друг другу не из расчета, а потому что могут.
Он больше не кричал. Он просто стоял, обхватив голову руками, глядя в пол, на осколки своего телефона. Его плечи опустились. В этой позе не было ни начальника, ни успешного топ-менеджера. Был просто сломленный, растерянный мужчина, который в один момент обнаружил, что все его ключевые показатели эффективности рухнули, а новый алгоритм он не понимает.
Из комнаты деда Николая не доносилось ни звука. Из кабинета — тоже. Казалось, весь дом затаил дыхание, слушая эту тишину после битвы.
— Что ты хочешь от меня? — наконец пробормотал он, не поднимая головы. — Чтобы я… чтобы я извинился?
— Нет, — ответила я искренне. — Извинения сейчас — это как та бутылка вина. Красиво, дорого, бессмысленно. Я не знаю, что я хочу. Я хочу, чтобы ты… увидел. Увидел не то, что ты потерял, а то, чего у тебя никогда и не было. И что ты сам оттолкнул.
Он медленно поднял голову. Его глаза были красными.
— И что теперь? — спросил он простой, почти детский вопрос.
— Не знаю, — сказала я. — Теперь тебе надо уйти, Максим. Пока. Я не могу… я не могу с тобой разговаривать сейчас. Ты можешь переночевать в отеле. Завтра… завтра будет видно.
Он кивнул, словно автомат. Повернулся, посмотрел на свою разбитую «игрушку» на полу. Потом медленно, будто каждое движение давалось с огромным трудом, пошел в прихожую. Не взял куртку. Не взял ключи, которые лежали на тумбочке. Просто открыл дверь и вышел.
Я слышала, как лифт забрал его вниз. Звук двери на первом этаже.
Я опустилась на диван, на то самое место, где сидел дед Николай. Тело вдруг налилось свинцовой усталостью. Из кабинета тихо вышла Катя. Она молча подошла, села рядом, обняла меня за плечи. Через минуту из своей комнаты вышел Николай Иванович. Он посмотрел на осколки телефона, на бутылку, вздохнул.
— Жестоко, — сказал он тихо. — Но, кажется, честно. Впервые за долгое время с ним говорили честно. Не как с боссом. Как с человеком, который заблудился.
— А он услышал? — спросила Катя, и в ее голосе была надежда.
— Услышать-то он услышал, — отозвался старик, глядя в закрытую дверь. — Вот поймет ли… Это вопрос. Иногда человеку проще построить новую стену, чем признать, что старая была кривой с самого начала.
Я закрыла глаза, опираясь головой на спинку дивана. Скандал отгремел. Но чувства облегчения не было. Была только пустота после бури и тихий, настороженный вопрос: а что будет дальше?
Отель «Престиж» был таким, каким Максим любил их видеть: бесшумные лифты, глубокая carpet, приглушенный свет и ощущение полной изоляции от внешнего мира. Он всегда останавливался здесь с партнерами, когда нужно было произвести впечатление. Теперь он был здесь один.
Номер был стерильным и бездушным. Ничто не напоминало о доме — ни о том прежнем, холодном, ни о том новом, странном и живом, который он только что покинул. Он снял куртку, бросил ее на кресло и сел на край кровати. Руки повисли между колен. В тишине номера стоял только звук его собственного дыхания и отдаленный, приглушенный гул города за тройным стеклом.
Он смотрел на свои ладони. Тонкие, ухоженные, с дорогими часами на запястье. Руки, которые умели подписывать контракты, вести переговоры, жать руки важным людям. И которые сейчас дрожали легкой, почти незаметной дрожью.
В голове гудело. Обрывки фраз, образы. Безупречная квартира, которую он считал своим главным достижением, своим крепостным валом против всего обыденного и неподконтрольного. И тот же самый коридор сегодня, пахнущий чем-то домашним, печеным, с парой стоптанных женских балеток у двери. Его кожаное кресло, вывезенное в кладовку. Плакат со скелетом. Спокойные, изучающие глаза старого учителя. И ее глаза. Алисы. Не испуганные, не умоляющие. Усталые и… свободные. Это было самое страшное.
Он лег на спину, уставившись в безупречно ровный потолок. Попытался вызвать в памяти привычную схему, алгоритм действия в кризисе: определить проблему, оценить ресурсы, нанести контрудар. Проблема: взбунтовавшийся актив (жена). Ресурсы: финансы, статус, юридическое право (но квартира-то на ней!). Контрудар… Что? Выгнать старика и студентку? Силовое давление? Он представил себе, как является с полицией или частной охраной. И перед глазами встал образ деда Николая, спокойно говорящего: «Совесть, она, брат, как кость в горле». И чувство стыда, острое и жгучее, как удар тока, пронзило его с новой силой.
Он вскочил, зашагал по комнате. Ему нужно было с кем-то поговорить. Не с деловым партнером. С кем-то, кто был на его стороне. Единственное имя, которое пришло в голову, — Света.
Он нашел номер службы поддержки отеля, попросил принести ему простой, недорогой телефон. Через двадцать минут устройство лежало у него в руках. Он вставил сим-карту из разбитого телефона, набрал знакомый номер.
Звонков было несколько. Она взяла трубку только с третьего раза.
— Макс? Это ты? Где ты? Я уже начала волноваться, — ее голос был томным, чуть сонным, в нем слышались привычные нотки упрека и ожидания.
— В городе. В отеле, — ответил он, и его собственный голос показался ему чужим, осипшим.
— В отеле? А что случилось? Как там твоя… ну, как урок прошел? — в ее тоне сквозило любопытство и злорадство.
Он закрыл глаза. Фраза «проучить кое-кого» теперь резала слух, как поступок тупого и жестокого ребенка.
— Не сработало, — коротко сказал он.
— Что? — она не поняла. — Как это не сработало? Ты же говорил, она без тебя и дня не проживет. Расплакалась, прощения просит?
Он молчал. Давление в висках нарастало.
— Свет, слушай… — он попытался найти слова. — Там… у нее там теперь люди живут. Студентка какая-то. И… и мой старый учитель, представляешь?
С другой стороны провода повисло недоуменное молчание.
— Какие люди? В вашей квартире? Ты что, разрешил? Она сошла с ума!
— Я не разрешал. Она… она сделала это. Пока меня не было.
— Да выгони их! Это же твой дом! Или… подожди, она что, решила тебе отомстить? Ну ничего, это даже лучше. Ты теперь имеешь полное моральное право… Приезжай ко мне. Сейчас. Мы все обсудим, ужин приготовлю. Забудем эту неприятную историю. Она сама во всем виновата.
Ее слова лились плавно, убаюкивающе. Они предлагали простое решение: приехать, забыть, снова стать тем, кем был. Победителем. Хозяином положения. Но сегодня, глядя на разбитый телефон и чувствуя вкус стыда во рту, он слушал ее иначе.
Он слышал в ее голосе не поддержку, а… удовлетворение. Удовлетворение от того, что он потерпел неудачу там, в своей «идеальной» жизни. От того, что он сейчас слаб и нуждается. Она предлагала не помочь ему разобраться, а укрыть в той же самой клетке прошлого, где он был «ее Максимом», тем самым, неудачливым, но таким понятным.
— Забыть? — переспросил он тихо. — Свет, а ты не видишь… что я, может, не прав был?
На том конце снова пауза, но теперь уже настороженная.
— В чем не прав? В том, что обеспечивал ее? В том, что хотел порядка? Ты всегда был слишком мягким, Макс. С ней точно. Надо жестче. Приезжай.
И в этот момент его осенило. Словно пелена спала. Он сбежал от одной женщины, которая перестала быть удобной картинкой, к другой, которая хотела видеть его удобной картинкой из прошлого. Просто картинки были разные. А суть — одна. Бегство от всего настоящего, сложного, живого.
— Нет, Свет, — сказал он тверже. — Я не приеду.
— Что? Максим, ты в своем уме? После всего, что она устроила?
— После всего, что я устроил, — поправил он. — Я… мне нужно подумать. Один.
Он положил трубку, не дожидаясь ответа. Отключил телефон. Тишина снова навалилась, но теперь она не давила. Она просто была.
Он просидел так до глубокой ночи, глядя в окно на огни. Не как на «блеск возможностей», а просто на огни. За которыми жили миллионы людей со своей сложной, неидеальной, настоящей жизнью. И он вдруг с дикой ясностью осознал, что за все эти годы ни разу не попытался понять жизнь Алисы. Ее страхи, ее радости от той самой библиотеки, ее тихое отчаяние в их безупречной квартире. Он купил ей все, кроме одного — своего внимания. А потом потребовал благодарности.
Утром он принял душ, надел ту же самую, теперь уже помятую куртку. Заказал такси. Не свой внедорожник, который остался в подземном паркинге у дома, а обычную машину.
Он стоял у двери своей — их — квартиры. На табличке теперь значилось три фамилии: «Буркова», «Николаев», «Волкова». Его имя стояло первым, но это больше не значило ровным счетом ничего. Он поднял руку, чтобы позвонить, но замер.
Что он скажет? Извинись? Потребует? Начнет торговаться? Все эти модели поведения казались теперь до дикости фальшивыми, как бутафорские декорации.
В этот момент дверь открылась. Из квартиры вышла Алиса, с пакетом мусора в руках. Она была в простых джинсах и свитере, волосы собраны в небрежный хвост. Увидев его, она остановилась. Ни испуга, ни злости, ни радости на ее лице не было. Была лишь напряженная, усталая настороженность.
Они смотрели друг на друга. Он искал в ее глазах хоть что-то знакомое, какую-то точку опоры, но находил только ту самую новую, непривычную для него глубину.
— Я… — голос его сорвался, сел. Он откашлялся, сглотнул. — Я не знаю, с чего начать.
Она молчала, не помогая ему. Ждала.
— Можно я… — он сделал шаг вперед, но не наступающе, а неуверенно. — Можно я зайду? Не как хозяин. Как… как проситель?
Слова повисли в воздухе между ними. Они звучали так непривычно, так чуждо для него самого, что ему стало почти стыдно за эту слабость. Но это была единственная правда, которая у него сейчас оставалась.
Алиса смотрела на него долго. Потом ее взгляд скользнул вниз, на его пустые руки, на его помятую куртку, на его лицо, с которого наконец-то сошла маска непоколебимой уверенности.
Она медленно, почти невесомо отодвинулась, пропуская его в шумный, пахнущий не кофе и кожей, а пирогами, книгами и лекарственными травами коридор своего нового, странного, но живого дома.
Дверь закрылась за ним с тихим щелчком.
А что было дальше — это уже совсем другая история.