«Я заблудилась?» ‒ мысль иглой вонзилась в мозг, причинив почти физическую боль, и тут же исчезла. Мыслям тоже было холодно, поэтому в голове было пусто. А если какая-то всё же возникала, то не вызывала никаких чувств. Бескрайнее заснеженное поле было не только вокруг, оно продолжалось внутри неё. Там так же пусто, бело и холодно.
Ветер стал сильнее и злее. Он гнал снежинки вперёд, прямо Тане в лицо. Подхватывал их с земли, закручивал вихрем и бросал навстречу, как воинов на врага. Девочка встречала все выходки непогоды, опустив голову и упрямо шагая вперёд, но каждый её следующий шаг был сложнее предыдущего. Телу приходилось совершать тяжёлую работу: с силой вытаскивать ногу из сугроба, высоко задирать, переносить вперёд и снова погружать в снег почти по колено. Она выбилась из сил, задыхалась от усталости, а снежинки норовили залететь ей в рот, забить лёгкие и заморозить изнутри.
Верёвка в руке вдруг резко дёрнула назад, заставив покачнуться на следующем шаге и остановиться. Дыхание сбилось, и снежинки тут же торжествующе набросились на неё, закружились, хищно примериваясь. Таня отвернулась от их хаотичной пляски, посмотрела назад, на увязнувшие в глубоком снегу санки. Мишка, её двухлетний брат, замер на них большой куклой, уже хорошо припорошенной снегом, не двигался и не подавал никаких признаков жизни. Страх стиснул душу ледяной жёсткой рукой безжалостно, как живодёр котёнка. Перехватило дыхание. Таня с силой дёрнула за верёвку, но санные полозья лишь глубже завязли в снегу, а сама она чуть не упала, потеряв равновесие. Девочка перевела дыхание и, не выпуская верёвку из рук, пошла к санкам. Попробовала подтолкнуть сзади, но напрасно. Склонилась к сидящему на них братишке, заглянула в лицо. На его раскрасневшихся щеках застыли крохотными льдинками слёзы. Мишка уже не плакал, и даже не мигал, просто безучастно смотрел в снежную круговерть.
‒ Мы скоро придём, ‒ выдохнула она ему в лицо тёплое облачко пара, которое тут же слизнул жадный ветер.
Мишка перевёл на неё глаза и медленно моргнул. Таня покрепче ухватилась за санки и потащила их на себя, выволакивая из сугроба.
*
Мамка ушла вчера до темноты. Молча собралась, напялила на голову красную шапку с помпоном, куртку и только тогда кликнула в прихожую Таню.
‒ Я к тёть Ире, ‒ проинформировала она дочку. ‒ Ты за хатой присмотри, поняла? Вернусь вечером. Чтоб мне тут порядок был!
Танька кивнула, уныло подумав о том, что если мамка собралась к тёте Ире, то неважно, будет ли порядок в доме. Подвыпившая, она становилась раздражённой и придирчивой. Всё равно за что-нибудь достанется. Но если ничего не делать, то достанется крепче.
Тётя Ира, закадычная мамина подружка, жила в соседнем посёлке, километра четыре от их деревни, если по дороге через поле идти. Там же, в посёлке была Танина школа, магазины и районная больница. Путь был знакомый, не единожды нахоженный. Полчаса туда, полчаса обратно. Ну, и у тёти Иры погостить несколько часов. Как раз стемнеет, дни-то короткие. Поэтому Танька совсем не волновалась.
За окном померк короткий зимний день. Погода начала портиться как раз с приходом темноты. Первые робкие снежинки, запорхавшие за окном как бабочки, вскоре сменились плотным мушиным роем. Ночь отрезала снежной завесой всё вокруг.
В комнате захныкал Мишка, до этого раскладывающий на полу старые деревянные кубики. Танька заглянула к нему, присела рядом, утешая.
‒ Тям!.. Гяди, тям! ‒ братик перестал плакать и указал пальцем на окно, за которым висела снежная рябь.
‒ Ага, снег, ‒ согласилась Танька, с лёгкой тревогой глядя в окно.
В такую метелицу мамка домой не пойдёт, заночует у тёти Иры. Куковать им вдвоём с Мишкой эту ночь. На душе сразу как-то потяжелело. А Мишка настойчиво тормошил её и всё тыкал пальцем в окно:
‒ Гязя! Тям гязя, мати! Гязя касьные!
‒ Куда смотреть? В окно? Там красные глаза? ‒ Танька невольно вгляделась в снежную круговерть.
Никаких красных глаз не заметила, но ей вдруг отчего-то показалось, что там, за окном, спрятавшись в снежной пелене, кто-то пристально смотрит на неё. Она ощутила, как по спине бегут мурашки, переползают на руки, заползают на шею.
‒ Нет там никого, Мишка! ‒ сказала Таня, ни капли самой себе не веря.
Вспомнила вдруг, что не заперла входную дверь, дожидаясь мамкиного возвращения. Ну, теперь-то можно не ждать. Куда она в такую-то погоду пойдёт? Девочка вскочила с колен и кинулась к двери, торопясь отгородиться от ночи надёжными запорами.
‒ Тябой! ‒ пискнул братишка, нерасторопно поднимаясь следом.
В прихожей Таня торопливо дважды повернула вертушку, толкнула дверь, проверяя, надёжно ли она закрыта, а потом для большей уверенности сдвинула массивную, тронутую коррозией щеколду. Так-то вот спокойнее! Приложила ухо к двери и прислушалась, нет ли кого на крыльце. На ум так некстати полезли всяческие байки бабки Таси, умершей пять лет назад. Вот уж та горазда была сказки сказывать, только не про Колобка и Ивана-царевича, а про разную нечисть. И вроде бы глупо в это верить, большая уже, одиннадцатый год пошёл, а как-то само верится, когда ненастная ночь за окном, а из взрослых дома ‒ никого.
За дверью послышался шорох. Точно кто-то провёл по ней рукой из стороны в сторону. Туда-обратно. Танька испуганно отпрянула. «Мне показалось, просто послышалось», ‒ подумала она, отступая от двери. Но растревоженная фантазия, питаясь от воспоминаний, ярко рисовала ей образы один страшнее другого. Что-то беспокойно завозилось в животе, поползло вверх, противно щекоча внутренности. Танька схватила стоящего рядом братишку за руку и потащила назад, в комнату, под прицел незанавешенных окон. Торопливо задёрнула старые выгоревшие занавески и выдохнула с облегчением, словно кусок ткани был способен защитить от неведомого зла.
*
Медленно, будто бы нехотя, санки выскользнули из сугроба, накренились на один бок, норовя опрокинуться, но Танька поднапряглась и выровняла их. Мишка покачнулся, взмахнул ручками, удерживая равновесие, но не издал ни звука. Таня снова потянула за верёвку, таща санки навстречу снежной круговерти. Мысль о возвращении искрой мелькнула в голове и тут же растаяла, едва она оглянулась назад. Плотное кружево метели отрезало силуэты деревенских домов, будто и не было вовсе никакой деревни. Ветер сбивал летящий с небес снег в кучу, закручивал вихрем и гнал вперёд, навстречу девочке. Снежные призрачные фигуры казались живыми и жуткими. «Шуликуны в поле, ‒ припомнила Таня старую бабушку, сказывающую очередную жуткую сказку. ‒ Бегают, фулюганют. Закрутят, завертят и в ад уволокут. Застудят душу насмерть, и будет тело без души по свету скитаться. В давние-то времена, чтоб шуликуны беды не чинили людям, им на меже оставляли святочное дитя. А теперь не оставляют ничего. Вот шуликуны-то и рыщут по белу свету в страшные недели, ищут свой подарок-то, да без спросу и берут, кто попался».
Воспоминание причинило почти физическую боль. Заставило душу сжаться от страха плотным комком. Таня зажмурилась, отвернулась от сотканных из снега фигур. Тяжело, страшно, но нужно идти вперёд. Потому что иного выбора у неё нет. Слишком далеко она уже успела отойти от дома. А впереди, за полем ‒ посёлок и больница, где работает тётя Тамара, которая однажды сказала ей: «Если что случится ‒ приходите ко мне». Дома у тёти Тамары было уютно и чисто. Как будто в больнице, только в такой хорошей домашней больнице. Так, наверное, может быть у доктора Айболита в его доме. Спокойно и безопасно. Да вот незадача, тёти Тамары дома не оказалось.
Нога провалилась в снег до середины бедра. Танька охнула, теряя равновесие, неуклюже завалилась на бок. Накатила волна отчаяния. Уставшее тело было таким неповоротливым и подчиняться командам мозга больше не хотело. Её вдруг потянуло улечься на снег и отдохнуть. Вон он какой, белый, пушистый, как перина. Баба Тася говорила, что самая мягкая перина ‒ на гусином пуху. Лечь на чуть-чуть, перевести дух и снова пойти.
Следом накатила злость. На себя, на эту снежную пелену, застилающую глаза. На собственную усталость и дурацкие мысли. Позже отдохнёт! Доберётся до тёти Тамары и отдохнёт. Надо идти. Она с трудом вытащила ногу из снежного капкана и побрела дальше сквозь метель, с трудом волоча за собой санки.
*
Свет выключился внезапно, на полуслове оборвав Таньку, читавшую брату книжку. На несколько мгновений дом накрыла гробовая тишина, которую прорезал тонкий писк ‒ Мишка испугался темноты.
‒ Тише, тише! Ты чего разорался? ‒ попыталась урезонить его Танька, панически вспоминая, где стоит керосиновая лампа. ‒ Я сейчас лампу зажгу. Посиди.
Но Мишка вцепился в её руку мёртвой хваткой, продолжая реветь белугой. Так и пришлось бродить по дому в поисках лампы, таская его с собой. Та нашлась в прихожей. Стояла на старом ящике в углу, там же, к Танькиному облегчению, нашёлся и коробок спичек. Она сняла наощупь колпак, чиркнула спичкой, подожгла фитилёк и покрутила колёсико, увеличивая пламя. Накрыла его колпаком и облегчённо выдохнула, рассеяв вокруг себя тьму. Мишка, наконец, притих, прижался к сестре, сунув палец в рот. Танька посидела в прихожей, привыкая к тусклому обманчивому свету лампы, оживившему по углам беспокойные тени. Страх ворочался в груди, тянул за душу. Знать бы, что так получится ‒ можно было бы к тёте Тамаре пойти. А теперь, после странных шорохов за дверью, разве она решится выйти на улицу, в кромешную темноту? Танька глянула на притихшего брата. Спать его надо уложить. Да и самой спать придётся лечь. Что ещё впотьмах делать?
Она протянула руку, чтобы взять лампу, и в это мгновение в дверь стукнули. Один раз, коротко. Громко.
‒ Мама! ‒ оживился Мишка, соскакивая с ящика.
Танька тоже встрепенулась, ощутив мимолётное облегчение, тут же сменившееся неприятным холодком. Нет, это не мама там, за дверью.
Мишка уже добежал до двери и толкал её изо всех сил, пытаясь открыть. Таня подошла следом, оттащила брата и прислушалась. С улицы не доносилось ни звука. Страх прошёлся по душе холодным языком. Лизнул, пробуя на вкус. Мишка рванул снова к двери, не понимая, почему сестра не отпирает замок. Танька сильнее стиснула рукой его ладошку.
‒ Дай! ‒ мальчик обиженно надул губы и захныкал.
‒ Идём! ‒ Танька потянула его назад, в комнату.
В дверь снова стукнуло. Девочка вздрогнула, выпустила руку брата, и тот рванул к двери, забарабанил в неё кулачками, выкрикивая:
‒ Мама! Мама! Откой, откой!
Танька ухватила Мишку за плечи и зашептала в ухо:
‒ Это не мама! Тише! Не мама там! Волк, там серый волк. Тише!
Мишка перестал хныкать и уставился на неё огромными мокрыми от слёз глазами. Снаружи послышался тихий скребущий звук. Словно по двери легонько провёли когтями, и Танька содрогнулась от накатившего ужаса. За дверью кто-то был, но точно не мама. Она бы уже давно возмущённо требовала отпереть, бранилась на Танькину нерасторопность. Но не стояла бы молча и не скреблась, будто зверь какой-то. Девочка представила огромного волка, стоящего на крыльце, принюхивающегося к запахам дома, таким аппетитным. Он учуял их! Учуял двух глупых беззащитных детей, застывших в страхе по ту сторону двери. И страх делает их мясо только сочнее и слаще. Разве деревянная дверь сможет удержать его? Танька съёжилась под гнётом собственных мыслей, прижала брата к себе и потянула его подальше от двери. Попутно подцепила рукой лампу и повела притихшего Мишу в комнату. Усадила его на диван и присела рядом.
‒ А мама де? ‒ шепотом спросил Мишка.
‒ У тёти Иры, ‒ ответила Таня. ‒ Она сегодня не придёт. Давай лучше спать ложиться.
Мишка насупился, но плакать не стал. Позволил себя уложить на диване и сразу же сонно засопел. Танька же, хоть и прилегла рядом, долго не могла уснуть. Всюду ей чудились странные пугающие звуки. То стонало что-то, подвывало, плакало где-то в доме. То за окном раздался громкий шорох, потом глухой удар, от которого девочка вздрогнула и испуганно вскочила, но почти сразу же легла обратно, успокоившись: это был всего лишь снег, свалившийся с крыши. «Вот ночь пройдёт, и завтра мамка вернётся, ‒ утешала себя Танька. ‒ Дверь я крепко заперла, и окна завесила, никому нас не достать. Сказки всё это. Про всяких таких, которые ночью бегают. Сказки…» С этими мыслями её и застал сон.
*
Она остановилась, хватая холодный воздух ртом. Перед глазами плыли тёмно-серые разводы, мешались со снегом. Он всё так же летел в лицо, оседал на щеках, морозил кожу. Танька чувствовала, как стекает по спине пот, сердце колотится о рёбра, ноги дрожат от напряжения. Она прикрыла глаза, переводя дыхание. В санках расхныкался Мишка, завозился беспокойно.
‒ Ты чего? ‒ Танька оглянулась, но так и не поняла причину его расстройства.
Мишка плакал всё громче, и девочка, вздохнув, шагнула к санкам, склонилась к братишке, заглядывая в его раскрасневшееся лицо.
‒ Чего орёшь-то, дурень?
Мальчик, продолжая всхлипывать, поднял вверх руку, демонстрируя покрасневшие пальцы.
‒ А варежка-то где? ‒ охнула Таня, озираясь по сторонам.
Она пошарила в снегу около санок, надеясь, что пропажа отыщется, и приуныла, осознав, что варежка, видимо, свалилась уже давно, просто хныканье брата она услышала только сейчас. Значит, искать бесполезно.
‒ Замёрз? ‒ девочка склонилась к брату, подышала на озябшую руку, размышляя, что делать дальше.
Его пальцы были холодны, как сосульки, и Танька, поколебавшись, сняла варежку со своей руки, надела братишке. Свою руку сунула в карман, чтобы не зябла на ветру.
‒ Потерпи, мы скоро уже придём, ‒ сказала она, заверяя не столько брата, сколько саму себя.
Вгляделась в мельтешение снежинок, пытаясь увидеть огни посёлка. И содрогнулась от внезапно пришедшей в голову, запоздалой, но такой очевидной мысли. Нет никаких огней и не будет, если в посёлке тоже нет света.
Для желающих угостить котиков вкусняшкой:
Юмани 410011638637094