Глава первая: Ненастный дом.
Дождь хлестал по лобовому стеклу «Нивы» с таким остервенением, будто хотел пробить стекло и смыть меня, Сергея Михеева, к чертям с этой разбитой лесной дороги. Дворники с похрипывающим стоном еле успевали отгонять потоки воды, и в их метрономичном скрежете было что-то гипнотизирующее, нагоняющее дремоту. А спать мне сейчас было нельзя. Совсем.
Я свернул на просеку, которую с натяжкой можно было назвать дорогой. Грунт превратился в липкую, скользкую кашу, в которой колеса буксовали и рыскали, словно живые. Лес по бокам сгущался, высокие, мокрые сосны и ели смыкали свои черные кроны над головой, делая поздний осенний вечер по-настоящему ночным. Фары выхватывали из тьмы лишь куски дороги, корявые стволы и промокшую до черноты хвою.
Ехать сюда было глупой идеей. Принимать этот заказ — еще более глупой. Но сумма, которую предложил старик по фамилии Волков за то, чтобы я провел три дня в его доме, составила подробный отчет о состоянии и сделал пару сотен фотографий, была слишком соблазнительной. Полгода безбедной жизни в городе. За три дня в глуши. «Дому нужен взгляд со стороны, — сказал он по телефону голосом, похожим на шелест сухих листьев. — Особенно чердаку и подвалу. Я сам уже стар, не добраться. Хочу понять, что нужно ремонтировать в первую очередь».
Адрес был прост: поселок Серебряный Бор, последний дом на отшибе, у старой сосны с обломанной верхушкой. Поселок я проскочил двадцать минут назад — пять покосившихся изб, ни одного огонька. А теперь вот эта лесная тропа.
Внезапно деревья расступились. «Нива», подпрыгнув на последней кочке, выкатилась на небольшую поляну. И там он был.
Дом
Не изба, не дачка, а именно дом, двухэтажный, сбитый из толстых темных бревен, почерневших от времени и влаги. Он стоял, пригнувшись под дождем, как огромный, мокрый зверь. Крыша была высокая, крутая, с двумя островерхими слуховыми окнами — глазами. Одно из стекол было разбито. Под крышей, на втором этаже, тянулся ряд обычных окон, но они были настолько темными, что казались нарисованными сажей на стене. Нижний этаж, видимо, жилой — там мелькнул отсвет моих фар в одном из окон, будто стекло было слегка вогнутым. Сбоку притулился завалившийся сарай, а дальше — снова сплошная стена леса.
Я заглушил двигатель. Рев мотора сменился оглушительным хором дождя, барабанившего по крыше машины и по железной кровле дома. Я сидел, слушал этот шум и смотрел на черный прямоугольник двери под небольшим крылечком. Ключ, тяжелый, старинный, с витым бородком и зеленоватым налетом, лежал у меня в кармане. Волков сказал, что вставил его в скважину, повернул и оставил. Мне нужно было просто нажать на ручку.
«Осмотри все комнаты в первый же день, — наказывал он. — Чтобы я знал, с чего начать. Особенно чердак и подвал».
Я глубоко вздохнул, пахнув запахом мокрой куртки, бензина и собственного легкого напряжения, и открыл дверь. Холодный влажный воздух ударил в лицо. Я натянул капюшон, вылез и, поскользнувшись, побрел к крыльцу. Доски под ногами прогнулись и застонали жалобно, неестественно громко. Я достал ключ, нашел им скважину — она была холодной, будто мороженой — и вставил. Поворот сопровождался сухим, громким щелчком, который, как мне показалось, отозвался эхом внутри дома.
Дверь отворилась бесшумно, впустив меня в полную, густую тьму. Я нащупал рукой выключатель слева от косяка. Щелк. И свет зажегся.
Я стоял в прихожей. Небольшой квадратный зал с деревянными, когда-то темными, а теперь посеревшими стенами. Прямо — лестница на второй этаж, узкая, крутая. Слева — дверь, ведущая, судя по плану, в гостиную. Справа — еще одна, в кухню. Воздух стоял неподвижный, спертый, с явным привкусом пыли, старого дерева и чего-то еще… сладковатого, затхлого, как в заброшенном погребе с испортившейся картошкой.
Я шагнул внутрь, закрыв за собой дверь. Шум дождя сразу стал тише, приглушенным, но от этого не менее настойчивым. Я сбросил мокрый рюкзак со снаряжением и фотоаппаратурой на грубую деревянную вешалку и огляделся. Все было покрыто тонким, пушистым слоем пыли. На полу — следы. Мои собственные, мокрые. И еще одни — сухие, едва заметные, ведущие от входной двери вглубь дома, в сторону лестницы. Как будто кто-то прошел босиком.
Волков? Но он сказал, что не был здесь больше года.
Я снял куртку, повесил. И замер.
Со второго этажа донесся звук.
Тихий, четкий, не принадлежащий дождю.
Скрип.
Однократный, короткий. Как если бы кто-то, стараясь быть тихим, все же наступил на старую, непрочную половицу.
Я задрал голову, уставился в темный пролет лестницы. Свет из прихожей туда почти не проникал.
«Дом старый, — сказал я себе вслух. Голос прозвучал глухо, придавленно. — Дерево дышит. От сырости скрипит. Ерунда».
Я взял из рюкзака мощный фонарь и решил действовать по плану: начать с первого этажа, потом второй, потом чердак, и уже завтра, с утра, когда будет светлее, спуститься в подвал.
Гостиная оказалась просторной комнатой с огромной печью в углу и пустым пространством посередине. На стене висели ковры с выцветшими, неразличимыми узорами. Окна смотрели в лес, и в них отражалась моя собственная фигура с фонарем — призрачная, одинокая. Кухня была заставлена старой мебелью, в раковине лежала единственная тарелка, покрытая слоем пыли. Все было нормально. Обычная заброшенность.
Я вернулся в прихожую и посмотрел на лестницу. Она вела во мрак. Я поднял фонарь, луч прорезал темноту, выхватив из нее ступени, покрытые тем же слоем пыли. И на них я увидел отпечатки. Четкие, сухие, похожие на следы босых ног, но… слишком длинные. Пальцы были неестественно вытянуты.
Они вели наверх.
Сердце у меня стукнуло один раз, тяжело и гулко, где-то в районе горла. Ветер, — подумал я. — Или крыса. Или игра света. Я медленно начал подниматься. Дерево под ногами гудело, но не скрипело. Я старался ступать как можно тише, слушая. Кроме дождя — ничего.
Второй этаж представлял собой длинный коридор с тремя дверями по левой стороне и одной в самом конце. Все двери были закрыты. Следы в пыли вели ко второй двери и обрывались перед ней. Я подошел, взялся за холодную фарфоровую ручку. Повернул. Дверь не была заперта.
Это была спальня. Большая, пустая. В углу стояла кровать без матраса, просто деревянный каркас. Напротив — комод с выдвинутым верхним ящиком. Он был пуст. Пыль везде лежала ровным, нетронутым слоем. Никто не мог пройти сюда, не оставив следов. Но следы обрывались у порога.
Я вышел, озадаченный. Осмотрел остальные комнаты — маленькую, видимо, детскую, с облупившимися обоями в цветочек, и кабинет с пустыми книжными полками и огромным письменным столом у окна. Все было мертво, пусто и тихо.
Осталась последняя дверь в конце коридора. Она была уже, чем остальные, и без ручки — просто деревянная филенка с железной щеколдой вверху. Чердак.
Щеколда была холодной. Я откинул ее. Дверь открылась внутрь, и на меня пахнуло тем самым сладковатым, гнилостным запахом, только теперь в десятки раз сильнее. За дверью зияла чернота, и вела в нее шаткая, почти вертикальная лестница из грубых досок.
Я направил луч фонаря вверх. Он скользил по ступеням, выхватывал балки перекрытия, клубы пыли, висевшие в неподвижном воздухе. И тогда я увидел.
На верхней ступеньке, прямо на самом краю, стояла кукла.
Тряпичная, старая, с выцветшим фарфоровым лицом и стеклянными глазами. Одета она была в истлевшее кружевное платье. Одна ее рука была поднята, словно она махала кому-то. И она смотрела прямо вниз. Прямо на меня.
Холодная волна пробежала по моей спине. Я отступил на шаг. Это была просто кукла. Брошенная, забытая. Ее, наверное, поставил сюда сам Волков, когда в последний раз проверял чердак. Странно, конечно, но объяснимо.
Я сделал глубокий вдох, пахнувший пылью и тленом, и начал подниматься. Лестница ахнула и закачалась под моим весом. С каждым шагом запах усиливался. Я поднялся достаточно высоко, чтобы голова оказалась на уровне чердачного помещения, и повел фонарем по сторонам.
Чердак был огромным, как весь первый этаж. Стропила уходили ввысь, словно ребра гигантского животного. Воздух был ледяным. И повсюду, на каждой балке, на каждом выступе, на полу, — сидели вороны.
Не живые. Чучела
Десятки, если не сотни чучел ворон. Они замерли в неестественных позах: одни с расправленными крыльями, другие с склоненными головами, третьи с раскрытыми клювами. Их стеклянные глаза ловили и отражали свет моего фонаря, создавая иллюзию, будто они следят за мной. И все они были обращены к центру помещения.
Туда, где на грубо сколоченном деревянном столе лежала большая, толстая книга в кожаном переплете. А рядом с ней, на спинке стула, висел старый, потертый, черный плащ.
И тогда до меня дошел другой звук. Не дождь. Не скрип.
Тихий, мерный, ритмичный звук.
Кап-кап-кап.
Он доносился из дальнего, темного угла чердака, куда не доставал луч фонаря. Звук падающей воды. Или чего-то другого.
Я стоял, вцепившись в ступени, не в силах пошевелиться. Мой разум кричал, что нужно бежать, спускаться, запереть эту дверь, уехать из этого проклятого места. Но тело не слушалось. Я медленно перевел луч фонаря в тот угол.
Свет скользнул по полу, заляпанному чем-то темным и липким, нашел стропило, еще одно чучело вороны с оторванным крылом… и остановился.
В углу, из балки перекрытия, торчал толстый, ржавый гвоздь. И с его острия, медленно, раз в несколько секунд, падала тяжелая, темная капля. Она попадала в старую эмалированную миску, стоявшую на полу. Миска была почти полной.
Кап.
Капля растеклась по поверхности черной, почти как смола, жидкости.
Я не знал, что это. И знать не хотел. Я отшатнулся, моя нога соскользнула со ступеньки. Я едва удержался, судорожно ухватившись за край люка. Фонарь выпал у меня из руки и с глухим стуком упал на пол чердака, покатился, и его луч, дико вращаясь, пронесся по стенам, по чучелам, на миг осветив дальнюю стену.
Там была дверь. Маленькая, не больше метра в высоту, забитая досками крест-накрест. И из щели под этой дверью, тонкой, как лезвие ножа, тянулся наружу и терялся в темноте длинный, черный, влажный след.
Я не помнил, как спустился с лестницы, как захлопнул дверь на чердак и задвинул щеколду. Я стоял в коридоре второго этажа, прислонившись к стене, и дышал как загнанный зверь. Сердце колотилось где-то в висках. В ушах стоял звон.
Это просто старый дом, — бормотал я себе под нос. — Заброшенный дом со странным хозяином, который коллекционирует чучел. Капает вода с прохудившейся крыши. Ржавая вода. Все логично. Все объяснимо.
Но я не верил ни одному своему слову. Потому что, когда я бежал вниз, мне почудилось, что за моей спиной, за тонкой деревянной дверью, кто-то… пошевелился. Сухой, шуршащий звук, будто множество перьев касаются друг друга. И тихий, едва уловимый скрип — будто тяжелый предмет медленно, очень медленно повернулся на стуле.
Я спустился вниз, в прихожую. Дождь все еще барабанил по крыше. Я посмотрел на входную дверь. Ключ торчал с внутренней стороны. Я мог уйти. Сесть в машину и уехать. Вернуть задаток и забыть эту историю как страшный сон.
Но я не уехал. Гордыня? Глупость? Жажда денег? Возможно, все вместе. Я решил, что переночую внизу, у печки, с фонарем и перочинным ножом на всякий случай. А утром, при свете дня, все покажется не таким уж страшным. Я осмотрю подвал, сделаю необходимые фото и уеду. Через два дня. Ровно в срок.
Я развел в печке в гостиной небольшой огонь из старых газет и поленьев, что сложены были в корзинке рядом. Пламя оживило комнату, отбросило на стены пляшущие тени. Я сел на скрипучее кресло поближе к теплу, достал бутерброды и термос с чаем. Ритуал обыденности немного успокоил нервы.
Ночь опустилась на дом плотной, непроглядной завесой. Дождь к полуночи стих, сменившись полной, звенящей тишиной. Такой тишиной, что стало слышно, как потрескивают поленья в печи и как где-то далеко, в лесу, ухает сова.
Я уже начал дремать, как вдруг меня разбудил звук.
Он шел сверху. Со второго этажа.
Не скрип. Не капанье.
А шаги.
Медленные, тяжелые, шаркающие шаги. Они двигались по коридору наверху. Туда-сюда. Туда-сюда. Как будто кто-то не мог уснуть и ходил из комнаты в комнату.
Я замер, вцепившись в подлокотники кресла. Шаги доносились четко, не оставляя сомнений. Кто-то был наверху. Кто-то, кто пришел сюда по следам в пыли. Кто-то, кто сидел на чердаке в темноте и слушал, как я ухожу.
Шаги остановились прямо над гостиной. Прямо над моей головой.
И тогда началось постукивание.
Сначала тихое, одним пальцем. Тук. Тук. Тук. Потом сильнее, уже несколькими. Тук-тук-тук-тук. А затем — долгий, медленный скрежет, будто что-то тяжелое и с острым краем волокли по полу прямо над потолком.
Я не выдержал. Я вскочил, схватил фонарь и выбежал в прихожую. Я крикнул в темноту лестницы, голос сорвался на визгливый фальцет: «Кто здесь?!»
Ответом мне была только тишина. Глубокая, насмешливая тишина.
И потом, едва различимый, донесшийся сверху звук. Похожий на тихий, хриплый смешок.
Я больше не сомневался. Я бросился к входной двери, схватил ключ, вставил его в скважину и повернул.
Щелчка не последовало.
Я повернул еще раз. И еще. Ключ свободно вращался в замке, но механизм не срабатывал. Его заклинило. Или его кто-то заклинил изнутри.
Я был в ловушке.
В полной темноте, в старом доме на краю леса, где по чердаку капает что-то черное, а по второму этажу ходит что-то, что смеется шепотом.
Я отступил от двери, прислонился спиной к холодной стене и медленно сполз на пол, не отрывая глаз от темного пролета лестницы.
Ночь только начиналась.
Глава вторая: Ночные голоса
Следующие несколько часов я провел, прижавшись спиной к двери в гостиную, с фонарем в одной руке и тяжелым чугунным пестиком от ступки, найденным на кухне, в другой. Шаги на втором этаже то возобновлялись, то затихали. Иногда они звучали прямо над головой, иногда — в дальнем конце коридора. Один раз мне показалось, что они спустились по лестнице на несколько ступеней и замерли, прислушиваясь. Я задержал дыхание до боли в легких.
К рассвету звуки стихли окончательно. Первые серые полосы света, грязные и нерешительные, начали пробиваться сквозь запыленные окна гостиной. Я не спал ни минуты. Каждый нерв был натянут как струна. С первыми лучами я почувствовал прилив иррациональной, животной надежды. День. Все страшное происходит ночью. Днем должно быть безопасно.
Я встал, кости болезненно хрустели. Нужно было проверить замок. И осмотреть дом при свете дня. И, черт возьми, сделать свою работу. Чем быстрее я ее закончу, тем быстрее уеду. А уехать я решил любой ценой, даже если придется вышибить дверь или уйти пешком через лес.
В прихожей я снова подошел к входной двери. Ключ все так же бесполезно болтался в скважине. Я потянул на себя тяжелую железную задвижку — она не была задвинута. Тогда я уперся плечом в дверь и надавил. Дерево даже не дрогнуло. Казалось, оно упирается не просто в косяк, а в монолитную каменную стену. Я обошел весь первый этаж, проверяя окна. Они были заперты на старые шпингалеты, некоторые приржавели намертво. Я нашел в кухне под раковиной молоток и гвоздодер. С силой, рожденной отчаянием, я всадил зубило гвоздодера в щель между рамой и створкой самого большого окна в гостиной и налег всем весом.
Дерево с треском лопнуло, но окно не открылось. Я отшатнулся. Снаружи, прямо за стеклом, вплотную к нему, стояла глухая, темная деревянная ставня. Я не видел ее ночью из-за темноты. Я перебежал к другому окну. Там тоже. Ко всем. Дом был закупорен, как консервная банка. Снаружи кто-то закрыл все ставни.
Паника, холодная и липкая, снова подползла к горлу. Я выбежал в прихожую, схватил со стола свой мобильный телефон. Нет сети. Совсем. Полоска индикатора была пустой. Я поднялся по лестнице на второй этаж, подошел к окну в кабинете. Сквозь грязное стекло я увидел ту же картину: массивная деревянная ставня, притянутая к стене толстыми железными полосами. Их можно было закрыть только снаружи.
Значит, кто-то был снаружи. Кто-то, кто запер меня здесь после моего прибытия.
Или… что-то.
Я стоял у окна, глядя на узкую щель между ставнями, в которую пробивался жалкий дневной свет, и пытался взять себя в руки. Паника не поможет. Нужно думать. Нужно осмотреть подвал, как и планировал. Может, там есть другой выход. Погребной лаз, что-то вроде того. Или хотя бы инструменты посерьезнее.
Спускаться в подвал днем казалось менее кошмарным предприятием, чем ночью. Я нашел дверь в него под лестницей на первый этаж. Обычная, ничем не примечательная дверь, но замок на ней был современный, крепкий. Ключ от него висел на отдельном гвоздике рядом, на маленькой цепочке. Я взял его, рука дрожала. Вставил, повернул. Замок щелкнул громко и зловеще.
Дверь открылась внутрь, и на меня пахнуло тем же запахом, что и с чердака, только здесь он был гуще, тяжелее, с явными нотами сырой земли и плесени. За дверью зияла черная яма, и вниз вела крутая каменная лестница. Я включил фонарь и начал спускаться.
Ступени были скользкими от влаги. Воздух становился все холоднее. Я спустился примерно на три метра под землю и оказался в небольшом подвале. Сводчатый потолок, сложенный из грубого камня, низко нависал над головой. Стены были земляными, укрепленными деревянными сваями. В центре стоял массивный деревянный стол, похожий на разделочный блок. Над ним висела на крюке единственная, тусклая лампочка без абажура. Я потянул за шнур — она не загорелась. Электричества тут не было.
Луч фонаря пополз по стенам. Полки с пустыми банками для консервации. Старые, сгнившие мешки. Ржавые инструменты, висящие на крюках: пила-ножовка, топор, несколько странного вида серпов с длинными, изогнутыми лезвиями.
И следы. На земляном полу. Свежие.
Не мои. Они шли от лестницы к дальнему углу подвала, где в стене зиял черный провал — начало узкого, низкого туннеля. Туннель уходил вглубь, под дом, под лес. И по краям этого провала, на темной земле, виднелись отпечатки. Длинные, с растопыренными, почти когтистыми пальцами. Босые ноги. Те самые, что я видел на лестнице.
Кто-то пришел сюда ночью. Спустился в подвал. И ушел в этот туннель.
Или пришел из туннеля.
Я подошел к провалу. Из него тянуло леденящим холодом и пахло мокрой глиной и чем-то металлическим, словно кровью. Я не мог заставить себя засунуть туда даже голову. Вместо этого я повернулся, чтобы осмотреть стол. И замер.
На его столешнице, в самом центре, лежал аккуратно сложенный лист пожелтевшей бумаги. Рядом с ним стояла та самая фарфоровая кукла с чердака. Она сидела, прислонившись к пустой керосиновой лампе, и ее стеклянные глаза смотрели прямо на вход в туннель.
Кто-то был здесь. Совсем недавно. И оставил это для меня.
Сердце бешено заколотилось. Я шагнул к столу, схватил бумагу. Это был листок из старого блокнота, исписанный неровным, дрожащим почерком чернилами, которые выцвели до бурого цвета.
«Сергей, — было написано сверху. — Если ты это читаешь, значит, ты в подвале. И значит, ты еще жив. Это хорошо. Слушай внимательно. Правила дома. Их нельзя нарушать, если хочешь увидеть рассвет.
1. После заката не поднимайся на второй этаж. Он становится Его территорией.
2. Не гаси весь свет в прихожей. Лампочка над лестницей должна гореть всю ночь.
3. Если слышишь шаги наверху, спой что-нибудь. Громко. Любую песню. Он не любит шума.
4. Если найдешь куклу — отнеси ее обратно на чердак. Она должна сидеть на своей ступеньке. Это метка. Она показывает, что ты гость, а не добыча.
5. Никогда не входи в туннель. Никогда. Даже если услышишь оттуда знакомый голос.
Ты заперт здесь на три дня. Это условие договора. Если выживешь до утра четвертого дня — внешние двери откроются. Я знаю, я не предупредил. Прости. Но сумма стоит того, правда?
Не пытайся звонить. Не пытайся выбить двери. Это только разозлит Его.
Удачи. Волков.»
Я перечитал записку дважды, трижды. Каждое слово впивалось в сознание как раскаленная игла. Договор? Условие? Этот сумасшедший старик запер меня здесь в качестве… чего? Жертвы? Испытания? Игры?
Я смял записку в кулаке. Гнев, бессильный и яростный, на секунду затмил страх. Значит, так. Значит, все это — ловушка. И этот «Он»… Хозяин дома. Тот, кто ходит наверху.
Я посмотрел на куклу. Ее наигранно-милое лицо казалось теперь зловещим. Метка. Гость или добыча. Я схватил ее. Холодный фарфор, запах пыли и старой ткани. Мне нужно было отнести ее на чердак. По правилам сумасшедшего.
Я почти бегом поднялся из подвала, захлопнул дверь и повернул ключ. Лестница на второй этаж казалась теперь жерлом пушки, нацеленной на меня. Лампочка в прихожей горела. Я оставил ее включенной. Поднялся наверх, каждый шаг давался с трудом. Коридор второго этажа в дневном свете выглядел просто старым и унылым, но тень от двери на чердак легла на пол длинным, корявым пятном.
Щеколда откинулась с привычным уже сухим щелчком. Я вставил фонарь в карман, взял куклу под мышку и начал карабкаться по шаткой лестнице, стараясь не смотреть вверх.
На чердаке было тускло, светло только возле слуховых окон. Чучела ворон молча наблюдали за моим возвращением. Стол с книгой и стул с плащом стояли на своих местах. Миска в углу все так же стояла под капающим гвоздем. Она была теперь полна до краев.
Я быстро спустил куклу на верхнюю ступеньку, поставил ее в то же положение — спиной к чердаку, лицом к лестнице, с одной поднятой рукой. И в этот момент мой взгляд упал на книгу на столе.
Любопытство, опасное и неумолимое, пересилило осторожность. Я сделал два шага по скрипящим половицам, наклонился над толстым томом. Переплет был из потрескавшейся кожи, какой-то странной, почти чешуйчатой фактуры. На обложке не было ни названия, ни букв. Я приоткрыл ее.
Страницы были пергаментными, исписанными тем же бурым почерком, что и записка, но более старым. Это был дневник. Или скорее хроника.
«…принес третью жертву. Лес молчит. Колодец принимает, но не насыщается…»
«…Марфа спрашивала про Алешу. Сказал, что уехал в город. Не поверила. Пришлось отвести ее в туннель. Теперь она не спрашивает…»
«…Он требует больше. Тишины больше. Тени длиннее. Надо ставить новые ставни, старые уже просвечивают…»
Я листал страницы, и леденящий ужас, не связанный с призраками или монстрами, а вполне человеческий, мерзкий и расчетливый, заползал мне в душу. Это был дневник Волкова. И его отца. И, возможно, его деда. Они служили чему-то, что жило в этом доме. Или под ним. Они кормили Его. Чем? Жертвами? Теми, кого заманивали, как меня?
Последняя запись была свежей, чернила были темнее:
«Новый гость прибывает завтра. Сергей Михеев, фотограф. Одинок, родных нет, работы нет. Идеально. Если переживет три ночи — значит, силен. Можно будет думать о преемнике. Если нет… колодец примет его. И тишина станет еще глубже.»
Преемник. Они искали того, кто заменит их в этом безумии.
Я захлопнул книгу так громко, что эхо прокатилось по чердаку, и несколько чучел, кажется, дрогнули от воздушной волны. Я побежал к лестнице, спустился вниз, захлопнул дверь и задвинул щеколду. Теперь у меня была информация. И были правила. Безумные, но правила.
Остаток дня я провел, готовясь к ночи. Я нашел в кладовке запасные лампочки и заменил перегоревшие в прихожей и в гостиной. Проверил, чтобы все двери на первом этаже закрывались. Притащил из кухни самый тяжелый нож и молоток. Сложил у кресла в гостиной запас дров. Моими бастионами были гостиная с горящей печью и прихожая с вечно горящей лампочкой.
Солнце клонилось к лесу, отбрасывая длинные, косые тени, которые, казалось, цеплялись за дом и тянулись к нему. Я плотно поел, хотя еда встала в горле комком. Я сидел у печки и ждал.
Последний луч солнца угас за лесом. Наступила тьма.
И почти сразу, как по сигналу, наверху раздался скрип.
На этот раз не шаги. Скрип открываемой двери. Той самой, в конце коридора. Двери на чердак.
Щеколда откинулась с тем же сухим звуком.
И потом — тихий, шуршащий звук спуска по деревянной лестнице. Кто-то… что-то… вышло с чердака на второй этаж.
Я замер, прислушиваясь. Правило номер три: если слышишь шаги наверху, спой. Но это были не шаги. Это был скользящий, шуршащий звук, будто кто-то в длинном плаще из грубой ткани волочил его по полу.
Звук двигался по коридору. Остановился у лестницы, ведущей вниз.
Я сидел, не дыша. Мне нужно было петь. Но горло было сжато спазмом, губы не слушались.
Сверху послышалось легкое сопение, как будто кто-то нюхал воздух. Глубокое, влажное всхлипывание.
И затем тихий, шепчущий голос. Он был очень странным, будто состоял из двух голосов сразу: низкого, хриплого баса и высокого, детского шепота. Они звучали не вместе, а словно накладывались друг на друга с небольшой задержкой.
«Гость… — прошептало нечто. — Новая… тишина… пришла…»
Оно говорило. Оно знало, что я здесь.
Адреналин ударил в кровь. Я открыл рот и выдавил из себя звук. Это была не песня, а хриплое, сбивчивое бормотание какого-то старого шлягера, который первым пришел в голову. Я пел громко, фальшиво, отчаянно.
Шепот наверху мгновенно прекратился. Сопение затихло. Воцарилась полная тишина, но теперь она была напряженной, злой. Я чувствовал, как на меня откуда-то сверху давит тяжелый, недобрый взгляд.
Я пел, пока голос не начал срываться. Пел, глядя в потолок, за которым ничего не было видно, кроме старой штукатурки и теней от пламени в печи.
И тогда я услышал ответ.
Не сверху. Сбоку.
Из угла гостиной, из самого темного места, куда не доставал свет лампы и огня, раздался тот же двойной шепот, но теперь тихий-тихий, прямо у самого моего уха:
«Перестань… шуметь…»
Я вскрикнул и отпрянул к самой печи, обжигая спину. В углу ничего не было. Только тень от высокого шкафа. Но шепот прозвучал четко.
Больше я не слышал ни шагов, ни скрипов. Оно затихло. Но ощущение присутствия не исчезло. Оно наполнило дом, как вода наполняет тонущий корабль. Оно было в воздухе, в скрипе половиц, в потрескивании поленьев. Оно наблюдало.
Я просидел так до рассвета, не смыкая глаз, с ножом в руке, бормоча под нос обрывки песен и стихов, лишь бы не воцарилась полная тишина.
Первая ночь кончилась. Осталось две.
Глава третья: Тени, что повторяют
Второй день в доме Волкова начался с ощущения полной опустошенности. Я не спал, каждое чувство было натянуто до предела, как струна, готовая лопнуть. Серый свет, пробивавшийся сквозь щели ставень, казался мне чужим и обманчивым. Он не приносил облегчения, а лишь подсвечивал ту ловушку, в которой я оказался.
Первым делом я проверил входную дверь. Ключ по-прежнему бесполезно вращался. Ставни снаружи оставались наглухо закрытыми. Я обошел весь первый этаж, стуча молотком по стенам и полу, в отчаянной надежде найти потайной ход, люк, что угодно. Камень и дерево отвечали глухим, равнодушным стуком. Дом был крепостью, а я — его пленником и, возможно, будущим хозяином по бредовому плану Волкова. Мысль об этом вызывала тошноту.
В дневном свете я решил снова осмотреть второй этаж. Правила запрещали подниматься туда после заката, но днем, в теории, это было безопасно. Я вооружился фонарем и топором из подвала — тяжелым, с тусклым, но все еще острым лезвием. Лестница скрипела под моими ногами, и каждый звук казался предательским.
Верхний коридор был пуст. Пыль на полу лежала нетронутым серым бархатом. Мои следы от вчерашнего дня, следы от моих ботинок. И больше ничего. Ни длинных отпечатков босых ног, ни шуршащих полос от плаща. Я медленно прошел мимо дверей. Детская, спальня, кабинет. Все было так же, как вчера. Я заглянул в каждую, стуча топором по косяку, чтобы прогнать возможное присутствие. Тишина.
Я подошел к двери на чердак. Щеколда была задвинута. Я приложил к ней ухо. Ни звука. Ни капель, ни шороха перьев. Я не стал открывать. Одного взгляда на ту записную книжку и ту миску было достаточно.
Вернувшись в кабинет, я подошел к письменному столу. Вчера я его толком не осматривал. Я потянул верхний ящик. Он не поддавался, был заперт. Остальные ящики тоже. Я вставил лезвие топора в щель и с силой дернул. Дерево треснуло, ящик с грохотом выехал.
Внутри лежали папки с бумагами. Счета, письма, вырезки из старых газет. И одна, отдельная, толстая тетрадь в картонном переплете. Я открыл ее. Это был дневник, более личный, чем хроника на чердаке. Почерк был разным: то уверенным и твердым, то дрожащим и прыгающим.
«10 октября. Отец снова водил меня в туннель. Показал Колодец. Там темно. И тихо. Так тихо, что слышно, как кровь стучит в висках. Отец говорит, это наша обязанность. Наша семья держит врата закрытыми. Кормит Тишину, чтобы Она не вышла наружу.»
*«15 июня. Сегодня был в поселке. Видел, как смеются дети. Наш дом стоит на краю. На краю всего. Иногда я слышу, как Оно шепчет из-под пола в моей комнате. Просит меня открыть ставни. Хочет посмотреть на луну. Я не должен.»*
«3 января. Умер отец. Теперь я один. Я – Волков. Я – Страж. Голос в туннеле зовет чаще. Говорит, что даст силу. Что я не буду одинок. Я боюсь.»
Я листал страницы, и история этого проклятого места обрастала плотью и кровью. Это не было просто домом с призраком. Это была тюрьма, а семья Волковых — тюремщиками, сходившими с ума от постоянной близости к своему узнику. И этот узник, эта «Тишина», хотела на свободу.
Последние записи были сделаны тем же почерком, что и записка в подвале — старика Волкова, моего «работодателя».
«Силы нет. Голос стал командовать. Он велит искать нового. Сильного. Того, кто выдержит. Кто сможет заменить меня. Иначе… Иначе Оно выйдет само. И начнется с поселка. Потом с города. Оно будет расти, питаясь шумом и голосами, оставляя после себя только тишину. Вечную, гнетущую тишину.»
«Нашел одного. Фотограф. Одинокий волк, как и мы. Придет послезавтра. Если он сильнее меня… может, он справится. А если нет… Колодец все стерпит.»
Я отшвырнул дневник. Он упал на пол, рассыпая пожелтевшие листы. Так вот в чем была суть. Меня выбрали не случайно. Одинокий, без связей. Исчезновение которого не вызовет шума. Меня готовили на роль нового стража этого кошмара. Или на роль корма для того, что прячется в туннеле.
Гнев сменился холодной, расчетливой решимостью. Я не буду ни тем, ни другим. Я выживу. А потом найду этого старого ублюдка Волкова и объясню ему, что такое настоящий шум.
Остаток дня я потратил на подготовку. Я нашел в сарае, куда можно было попасть через маленькое оконце в кухне (оно, к счастью, не было закрыто ставнем, но вылезти через него было невозможно — решетка), канистру с горючей жидкостью, похожей на солярку. Притащил ее в дом. Это был мой крайний аргумент. Если Оно материально, огонь может стать препятствием.
Я также нашел старый, но работающий транзисторный радиоприемник на батарейках. Включил его. Из динамика послышался хрип, треск, и вдруг — обрывок какой-то веселой песни. Звук был резким, непривычным после давящей тишины дома. Я выключил его мгновенно, но было поздно.
Наверху, прямо над кухней, где я стоял, раздался глухой удар. Будто что-то тяжелое и мягкое упало на пол. Потом — тихое шипение, полное такой ненависти, что волосы на затылке встали дыбом. Оно ненавидело шум. Значит, радио могло быть оружием.
Вечер наступил быстро. Я снова развел огонь в гостиной, проверил лампочки, поставил топор и радио рядом с креслом. На сей раз я не просто ждал. Я строил план. Если Оно снова появится, я включу радио на полную громкость. Посмотрим, как Ему понравится советский шлягер.
Сумерки сгустились в настоящую ночь. И дом проснулся.
На этот раз все началось не сверху, а из подвала.
Сначала до меня донесся звук — глухой, влажный скрежет, будто тяжелый камень трут о камень. Потом — тихий плеск воды. И запах. Запах сырой земли, мокрой глины и того сладковатого тлена стал просачиваться сквозь щель под дверью в прихожей.
Оно было внизу. Оно вышло из туннеля.
Я сидел, сжимая рукоятку топора, и смотрел на дверь под лестницей. Сквозь дерево доносилось сопение, то самое, влажное всхлипывание. Потом — шаги. Не шаркающие, а четкие, твердые, но с легким пришлепыванием, будто ноги были мокрыми. Они поднялись по каменным ступеням из подвала. Остановились за дверью.
Тишина.
Я не пел. Я ждал.
Ручка двери медленно, со скрипом, начала поворачиваться. Но дверь была заперта. Ключ торчал с моей стороны. Ручка дергалась раз, другой, сильнее. Потом раздался тихий, обиженный вздох.
Шаги отошли от двери. Но не затихли. Они пошли по прихожей. Мимо двери в гостиную, где я сидел. Я видел тень, скользнувшую по щели под дверью в гостиную — длинную, бесформенную. Пахнуло холодом и сыростью.
Оно было здесь, на первом этаже. Со мной.
Сердце застучало так, что, казалось, заглушит все остальные звуки. Я пригнулся в кресле, стараясь не шелохнуться.
Шаги дошли до кухни. Послышался звук открываемого шкафа. Звон посуды. Потом — тихое, недовольное ворчание тем же двойным голосом: «Нет… вкусного… нет…»
Оно искало еду? Или что-то другое?
Потом шаги направились обратно. Снова тень замерла у двери в гостиную. Я видел, как темная полоса под дверью на мгновение полностью почернела — Его тень перекрывала свет из прихожей.
Оно стояло там. Слушало.
Я затаил дыхание. В голове пронеслись обрывки глупых песен, но я не мог заставить себя издать звук. Страх сковал гортань.
И тогда дверная ручка в гостиную дрогнула. Легко, почти нежно.
Я вскочил на ноги, отступая к печке. В руке сжимал топор.
Ручка повернулась до упора. Дверь не была заперта. Она приоткрылась на сантиметр. В щель хлынул холод. И в щель кто-то посмотрел.
Я не видел глаза. Я видел только темноту, более густую, чем окружающая тьма, и смутное отражение огня от печки в чем-то влажном и черном.
Мы стояли так, может, десять секунд. Вечность.
Потом дверь медленно, беззвучно закрылась. Шаги отошли, пошли к лестнице на второй этаж. Я услышал, как они поднимаются. Скрип половиц наверху. И затем — тишина.
Я выдохнул, обливаясь холодным потом. Оно просто проверило меня. Как зверь в клетке проверяет новое животное по соседству. И, кажется, пока решило не трогать.
Но я знал, что это ненадолго. Правила работали, но они были хрупкими. И последняя ночь, ночь перед возможным «освобождением» или переходом в новое качество, будет самой страшной.
Я не смог усидеть на месте. Мне нужно было двигаться. Я взял фонарь, топор и, бросив взгляд на дверь в прихожую, вышел.
Прихожая была пуста. Но на полу, на чистом от пыли месте перед дверью в гостиную, стояла лужица темной, мутной воды. И от нее тянулись мокрые следы к лестнице. Следы не босых ног, а нечто больше похожее на отпечатки лап с длинными, тонкими пальцами-когтями.
Я поднял фонарь, следя за ними. Они вели наверх. Я подошел к лестнице и направил луч вверх.
И увидел Его.
Оно стояло на середине лестницы, повернувшись ко мне. Я не мог разглядеть деталей — силуэт был смазанным, колеблющимся, как будто состоял из сгустившейся тени и мокрой ткани. Я видел только высокий, сгорбленный стан, длинные руки, и два бледных пятна в том месте, где должно было быть лицо. Они не отражали свет. Они его поглощали.
Мы замерли, глядя друг на друга. Воздух стал ледяным и густым, как сироп.
Потом Оно пошевелилось. Медленно, с нечеловеческой плавностью, подняло одну руку и протянуло ее в мою сторону. Длинные, костлявые пальцы сложились в какой-то странный, извивающийся жест — то ли приглашение, то ли угрозу.
Из Его глубины донесся тот же двойной шепот, но на этот раз я разобрал слова:
«Третья… ночь… — прошептало Оно. — Ты… будешь… тихим? Или… будешь… кричать?»
Я отступил на шаг, поднял топор. Рука дрожала.
В ответ раздался тихий, булькающий звук, похожий на смешок. И затем Оно просто… растворилось. Не ушло, не повернулось. Силуэт словно растаял в темноте лестничного пролета, как чернильная капля в воде. Исчез.
Но ощущение, что Оно все еще там, что оно наблюдает за мной отовсюду — из углов, из-за дверей, из самой темноты — не исчезло. Оно наполнило собой весь дом.
Я вернулся в гостиную, захлопнул дверь и впервые за все время задвинул на нее тяжелый засов, который, как я заметил, был привинчен к косяку. Дрожащими руками я пододвинул к двери тяжелый буфет из кухни, создав дополнительную преграду.
Вторая ночь подходила к концу. До рассвета оставалось несколько часов. Я сидел, прижавшись спиной к горячей печке, и смотрел на баррикаду у двери. В руках я держал не только топор, но и включенное на минимальную громкость радио. Тихий шипящий звук был моим щитом.
Я думал о туннеле. О Колодце. О «Тишине», которая хочет вырваться наружу. И о том, что завтрашняя ночь будет решающей. Волков говорил, что если я выживу три ночи, двери откроются. Но что это значит? Стану ли я тогда новым Волковым? Или Оно просто отпустит меня, насытившись моим страхом?
Я не верил ни в один из этих вариантов. Выход был только один — бороться. Но как бороться с тенью, с шепотом, с чем-то, что питается тишиной и страхом?
Первые лучи рассвета, бледные и холодные, начали пробиваться сквозь щели. Ночь отступила. Я пережил вторую. Осталась одна. Последняя.
И я чувствовал, как с каждым часом тишина в доме становится не просто отсутствием звука. Она становится плотной, тяжелой, ожидающей. Она копится, как вода за дамбой. Готовясь к тому, чтобы в третью ночь прорваться наружу и поглотить все. Начиная с меня.
Глава четвёртая: Судный день
Третий день наступил, но ощущения облегчения не принес. Тишина в доме стала иной — не угрожающей, а томительной, выжидающей. Как будто само здание затаило дыхание перед последним актом. Я уже не пытался выбить двери или ставить баррикады. Вся моя ярость и страх сконцентрировались в холодную, методичную решимость. Я обходил комнаты, изучал стены, прислушивался. Я искал слабое место. Не для побега, а для нападения.
Около полудня сквозь гробовую тишину до меня донесся новый звук. Не сверхъестественный, а самый что ни на есть земной — рёв мотора и скрежет колес по гравию перед домом. Я бросился к окну, отодрал оторвавшуюся ставню в гостиной на сантиметр. Во двор, у моей «Нивы», въезжал старенький «УАЗик». Из него вышел человек.
Высокий, сухощавый, в темном пальто и шапке-ушанке. Лицо изрезано морщинами, но держался он прямо, без старости. Волков. Он приехал.
У меня не было страха. Только бешеная, кипящая ненависть. Он осмотрелся, его взгляд скользнул по забитым ставням, и на его лице мелькнуло что-то вроде удовлетворения. Затем он достал из машины тяжелый рюкзак и направился к крыльцу.
Я стоял за входной дверью, сжимая в руке тяжелый монтажный лом. Сердце колотилось не от страха, а от адреналиновой ярости. Он вставил ключ в замок снаружи. Щелчок. Дверь открылась.
Волков шагнул в прихожую, за ним ворвалась струя холодного воздуха. Он не увидел меня сразу — глаза привыкали к полумраку. Я вышел из-за поворота, где стояла вешалка.
— Ну что, Сергей, — начал он тем самым, похожим на шелест голосом, — как три ночи назад...
Он не договорил. Он увидел мое лицо, лом в моей руке и понял, что его сценарий дал сбой.
— Что вы наделали? — его голос потерял надменность, в нем зазвушала тревога. Он оглядел прихожую, запах гари, следы борьбы.
— Что вы наделали? — прошипел я, делая шаг вперед. — Вы заманили меня сюда на убой. Для вашего домашнего любимца.
Волков отступил на шаг к двери, но я был ближе.
— Ты ничего не понимаешь! — его глаза забегали. В них не было мудрости, только паника расчетливого человека, чей план рушится. — Этот дом… его нужно кормить! Иначе он выйдет! Я искал сильного, того, кто сможет его удержать после меня!
— Значит, я был прав. Я Жертва.
— Нет! Наследник! — он почти крикнул. — Ты прошел три ночи! Значит, ты сильнее его! Ты можешь управлять им! Мы можем вдвоем… Я научу тебя!
В его словах была дикая, извращенная логика. Он не считал себя злодеем. Он был смотрителем зоопарка для голодного хищника, искавшим нового дрессировщика. И теперь предлагал мне разделить с ним эту «честь».
— Мне не нужно твоё наследство, — сказал я тихо. — Мне нужно, чтобы это место сгорело дотла.
Волков замер. Потом его лицо исказилось гримасой чистой, неприкрытой злобы.
— Глупец. Ты погубишь всех. Он уже почуял тебя. Он не отпустит. Даже если ты сбежишь, он пойдет по твоему следу. В тишине. В твоих снах.
Это была последняя капля. Я не стал больше разговаривать. Я бросился на него.
Он оказался проворнее, чем я думал. Он отпрыгнул, рюкзак полетел в сторону, и из-под пальца мелькнул короткий, толстый нож — охотничья «финка». Мы замерли в узком пространстве прихожей, два человека, доведенные до края — один страхом, другой безумием.
— Ты думаешь, я приехал один? — скривил губы Волков. — Я приехал его кормить. И если не ты, то кто-то должен это сделать!
С этими словами он не стал нападать на меня. Он рванулся к лестнице, ведущей на второй этаж. Его план был ясен — подняться, завлечь меня наверх, на территорию того, что ходит по ночам. Пусть оно разберется с непокорным гостем.
Но я был моложе и отчаяннее. Я не полез за ним. Я схватил его рюкзак. Он был тяжелым. Я расстегнул его. Внутри были не какие то инструменты или личные вещи. Там были связки сухих трав, мешочки с солью, странного вида железные амулеты и бутыль с маслом. Ритуальный набор. Чтобы «кормить» или ублажать.
И идея, простая и ясная, пришла мне в голову. Если ему так хочется встречи с хозяином дома… почему бы не устроить ее в самом сердце логова?
Я выхватил из рюкзака бутыль и швырнул ее в Волкова, который был уже на полпути наверх. Стекло разбилось о ступени, масло расплескалось. Он вскрикнул, поскользнулся. Этого было достаточно. Я взбежал по лестнице, не обращая внимания на леденящий холод, который уже начинал струиться сверху. Я схватил Волкова за шиворот и потащил вниз. Он отбивался, нож оставил длинную царапину на моей руке, но адреналин заглушал боль.
Я не вёл его к выходу. Я тащил его в подвал.
— Нет! Ты не можешь! Туда нельзя! — захрипел он, и в его голосе впервые появился настоящий, животный ужас. Он упирался, цеплялся за косяки, но я был сильнее.
Я распахнул дверь подвала. Запах сырой земли и тлена ударил в лицо. Тьма внизу казалась живой. Я столкнул Волкова на первые ступени, и он с грохотом покатился вниз. Я спустился за ним, захлопнул дверь и задвинул тяжелый засов, который нашел тут же. Мы были в ловушке вдвоем. Но теперь он был в своей святая святых.
Волков поднялся на колени, всхлипывая от боли и страха. Его уверенность испарилась.
— Безумец… ты разбудишь его раньше времени… он возьмет нас обоих…
— Может быть, — сказал я, стоя спиной к каменной лестнице. — Но сначала ты встретишься со своим хозяином.
И подвал откликнулся.
Не звуком. Тишиной. Но той, особенной, густой и тягучей, что выжимает воздух из легких. Холод стал физическим, он обжигал кожу. Из черного провала туннеля в углу пополз мрак. Не тень, а само отсутствие света, поглощающее слабый лучик моего фонаря.
Волков вскрикнул. Не слово, а просто визг. Он пополз назад, к лестнице, к запертой двери, царапая ногтями камни.
Из туннеля вышло Оно.
На этот раз я увидел его четче, чем когда-либо. Никакой мистики, никакой космической сущности. Это было нечто древнее, земное и гнилое. Высокое, сгорбленное под низким сводом, оно состояло из спрессованной тьмы, влажной земли и чего-то, напоминающего спутанные корни и кости. Лица не было. Была только впадина, всасывающая в себя свет и, казалось, сам звук. Оно шаркало по полу, оставляя влажные следы. Его «внимание» было целиком поглощено Волковым. Его создателем. Его кормильцем. И, видимо, единственным, кто до сих пор имел над ним какую-то власть. Власть, которая сейчас треснула.
— Нет… нет… я твой… я кормил тебя… — лепетал Волков, прижимаясь к двери.
Существо протянуло к нему длинную, костлявую конечность. Движение было не быстрым, но неотвратимым. Волков забился в истерике. Он пытался что-то выкрикнуть — может, заклинание, может, приказ. Но из его горла вырывался только хрип.
Я наблюдал, застыв у стены. Ужас парализовал, но и странное, мстительное удовлетворение тоже. Он получил то, что готовил другим.
Существо коснулось Волкова. Не атаковало. Просто коснулось. И старик… затих. Мгновенно. Его тело не обмякло, а словно выцвело, стало серым и безжизненным, как пепел. Затем оно потащило этот безвольный комок к туннелю. Не было борьбы, не было поглощения. Было тихое, методичное возвращение материала обратно в землю, в темноту, из которой оно, возможно, и было когда-то вынесено. Волков исчез в черноте провала без звука.
И тогда оно повернулось ко мне.
Весь гнев, вся ярость ушли. Остался только первобытный инстинкт — выжить. И план. Безумный, отчаянный план, родившийся в ту же секунду.
Я не стал убегать. Я шагнул к столу, где все еще стояла канистра с остатками горючей жидкости. Я схватил ее, открутил крышку и, не целясь, выплеснул содержимое в сторону туннеля, по полу, по стенам. Липкая, вонючая жидкость расплескалась.
Существо замерло, будто удивленное. Оно не боялось огня. Оно не понимало его. Оно понимало только тишину и жизнь, которую можно обратить в тишину.
Я достал зажигалку. Последний раз посмотрел на эту пещеру ужаса, на черную дыру, забравшую Волкова. И чиркнул.
Огонь вспыхнул с глухим хлопком. Он был не яростным, а каким-то больным, сине-желтым, плохо разгорающимся в сыром воздухе. Но он горел. Горела жидкость на полу, начали тлеть старые деревянные подпорки туннеля.
Существо не закричало. Оно издало звук, похожий на долгий, тяжелый выдох всей земли разом. И начало отступать в свой туннель, увлекая за собой пламя и дым. Огонь был нарушением. Диссонансом. И для него, для чистого порождения тишины и холода, это было невыносимо.
Я не стал ждать. Я выбежал из подвала, взлетел по лестнице, выскочил в прихожую. Дым уже начинал струиться снизу. Я рванул входную дверь. На этот раз замок поддался с первого поворота ключа, будто сама сила, удерживавшая дом, ослабла вместе с исчезновением Волкова.
Я выскочил на воздух, вдохнул полной грудью. И побежал не к «УАЗику» Волкова, а к своей «Ниве». В багажнике у меня был аварийный запас — канистра бензина. Я схватил ее, облил крыльцо, стены у входа, старый сарай. Потом отбежал, свернул тряпку, обмакнул в бензин, поджег и швырнул в лужу у порога.
На этот раз огонь взревел по-настоящему. Сухое, почерневшее дерево дома Волкова вспыхнуло, как факел. Пламя побежало по стенам, лизало ставни, рвалось к крыше. Через несколько минут весь дом был объят огненным морем. Жар был таким сильным, что я отступил к лесу.
И стоя там, я услышал. Не крик, а… затихание. Будто само пространство вокруг дома выдыхалось. Давление, висевшее над поляной, рассеивалось. Даже звуки леса — шелест ветра, далекий крик птицы — стали слышны четче, как после того, как затыкаешь уши.
Я не дожидался, пока всё сгорит дотла. Я сел в «Ниву», завел её и, не оглядываясь на пылающие руины дома Волкова, уехал. По лесной дороге, потом по асфальту, в сторону города, в сторону шума, жизни и нормального, человеческого ужаса, который со временем забывается.
Пожар в заброшенном доме у поселка Серебряный Бор списали на поджог. Никто не стал разбираться. Местные лишь потом говорили, что после того пожара в том уголке леса стало… спокойнее. Птицы вернулись.
Сергей Михеев вернулся в город. Он не стал никому рассказывать свою историю. Он сменил номер, продал «Ниву» и навсегда отказался от съемок в глухих местах. Иногда по ночам он просыпается от того, что в его квартире слишком тихо. Тогда он встает и включает телевизор. Любой канал. Лишь бы был звук. Лишь бы был голос, напоминающий, что он жив, что он здесь, в мире, где тишина — это всего лишь отсутствие шума, а не нечто голодное, поджидающее в темноте старого дома. И этого достаточно.
Страшные истории - подборка
Любите страшные истории? Подписывайтесь на канал, ставьте палец вверх и пишите комментарии! Отличного Вам дня!
