Егор стоял во дворе материнского дома, прислонившись плечом к старому штакетнику. День был теплый, июньский, воздух пах скошенной травой и дымком от соседских печей. За забором, на соседнем участке, возился мальчонка лет четырех. Он бегал по вытоптанной дорожке, что-то бормотал себе под нос и то и дело останавливался, чтобы прижать к груди маленького рыжего шпица. Песик терпеливо позволял себя тискать, только иногда фыркал и вырывался, а потом снова подбегал к ребенку.
Егор не сразу понял, почему у него перехватило дыхание. Он просто смотрел и никак не мог отвести взгляд. В движениях мальчика, в том, как тот чуть наклонял голову, как прищуривался на солнце, было что-то до боли знакомое. Будто он увидел старую фотографию из семейного альбома, ту самую, где он сам стоял в коротких шортах, со сбитыми коленками и взъерошенной макушкой.
— Малец! — окликнул он, сам удивившись своему голосу. — Слушай, как тебя зовут?
Мальчик остановился, прижал шпица крепче и посмотрел на Егора без страха, с любопытством.
— Сеней, — просто ответил он и тут же снова обнял собаку, уткнувшись носом в ее теплую шерсть.
Егор улыбнулся, будто услышал что-то важное, хотя сам не понял, что именно. Он постоял еще минуту, потом развернулся и пошел к дому.
У матери в кухне было жарко. Валентина Семеновна хлопотала у стола, ловко раскатывала тесто, вырезала кружки и выкладывала на них вишню. На подоконнике стояла миска с ягодами, сок стекал по краю, капал на подоконник. В доме пахло мукой, сладкой вишней и чем-то родным, давно забытым.
— Садись, сынок, — сказала она, не оборачиваясь. — Сейчас долеплю, закину вареники, пообедаешь любимым кушаньем.
Егор сел на табурет, отодвинул его ногой, оперся локтями о стол. Мать говорила, как всегда, размеренно, словно продолжала разговор, который они не прерывали годами.
— Жизнь нынче тяжелая, — вздыхала она. — Каждый день что-то новое. Цены растут, работа не у всех. Хорошо хоть огород есть. Картошка своя, овощи. Курочки вот, поросенка откармливаю. Без этого совсем бы туго пришлось.
Она говорила еще что-то, перечисляла заботы, планы на осень, сетовала на здоровье. Егор слушал вполуха. Перед глазами все стоял мальчик за забором и его сосредоточенное лицо.
— Мам, — перебил он. — А Сенька чей сын? Не Машкин ли?
Валентина Семеновна замолчала. Тесто в ее руках застыло. Она медленно подняла голову и посмотрела на сына. Взгляд был тяжелый, пристальный, без привычной мягкости.
— Да, сынок, — сказала она наконец. — Он не только Машкин. Он и твой.
Егор резко выпрямился.
— Как это… мой?
— А вот так, — ответила она спокойно, но голос у нее стал глухим. — Всему поселку давно известно. Надо же так уродиться… твоя копия. Глаза, нос, да и повадки.
Он хотел что-то сказать, но слова застряли. Мать продолжала:
— Я думала, ты уже знаешь. Все ж видно.
Егор поднялся так резко, что табурет скрипнул по полу. Он ничего не ответил, просто вышел из дома. Во дворе он сел на пенек от старой липы, которую спилили пять лет назад. Дерево давно убрали, а пенек так и остался, потемневший, с трещинами.
Поселок жил своей обычной жизнью. Где-то лаяла собака, за забором слышались голоса, стук ведер. Егор сидел, глядя на землю, и перед глазами один за другим вставали кадры прошлого.
Он не был у матери пять лет. Срок вроде небольшой, но за это время многое изменилось. Тогда он уехал на работу за тысячу километров, сначала собирался приезжать часто, потом все откладывал. Потом встретил Веронику. Все как-то быстро закрутилось: съемная квартира, совместный быт, разговоры о будущем. Они поженились без особого размаха, просто расписались. О детях не говорили, не до того было. Копили на первый взнос по ипотеке, считали каждую копейку, строили планы.
И вот теперь мальчик за забором. Сеня.
Егор сидел долго. Солнце поднялось выше, стало припекать. Он встал, стряхнул с ладоней пыль и вернулся в дом.
Валентина Семеновна уже поставила кастрюлю с водой на плиту. Вареники лежали на доске ровными рядами.
— Мам, — сказал он, остановившись у порога. — Ты уверена?
Она не стала поворачиваться.
— Уверена, — ответила она тихо. — Я ж тебя с пеленок знаю.
Он больше ничего не спросил. Сел за стол, взял кружку с водой. В кухне снова повисло молчание, нарушаемое только плеском воды в кастрюле и тиканьем старых часов на стене.
Тот отпуск Егор запомнил надолго, хотя тогда не придал ему особого значения. Он приехал в поселок в начале лета, поезд привез его ранним утром, когда улицы еще были пустые, а над домами стоял легкий туман. Мать встретила его у калитки, обняла крепко, по-деревенски, будто боялась, что он снова исчезнет надолго. Дом за это время почти не изменился: тот же забор, та же старая яблоня во дворе, те же скрипучие ступеньки на крыльце.
Дел было много. За годы без мужской руки крыша начала подтекать, крыльцо перекосилось, в сарае сгнила одна из балок. Егор с утра до вечера возился по хозяйству: латал шифер, менял доски, таскал доски и мешки с цементом. Мать кормила его сытно, ругала за то, что он работает без отдыха, но радовалась, что сын рядом.
Машу он увидел случайно. Вышел за гвоздями к соседям, а она шла по улице навстречу, в светлом платье, с медицинской сумкой через плечо. Сначала он даже не узнал ее, так она изменилась. Исчезла девчоночья угловатость, походка стала уверенной, взгляд спокойным. Волосы были собраны в простую косу, лицо открытое, загорелое.
— Машка? — удивился он.
Она остановилась, улыбнулась:
— Егор… Приехал, значит.
Они стояли посреди улицы, не зная, что сказать дальше. Он вспомнил, как они бегали детьми вдоль этого же забора, как лазили за яблоками, как ссорились и мирились. Тогда она была просто Машкой, соседской девчонкой, младше его на два года.
— Ты что, здесь теперь работаешь? — спросил он.
— Здесь, — ответила она. — Медицинское закончила. Вернулась. Фельдшером работаю.
Он удивился, посмотрел на сумку, потом снова на нее.
— Прогуляемся вечером? — предложил он почти сразу, не раздумывая.
Она чуть помедлила, потом согласилась:
— Прогуляемся.
В тот вечер они долго ходили по поселку. Сначала по центральной улице, потом свернули к реке, прошлись по тропинке вдоль берега. Говорили о пустяках: о работе, о людях, о том, как поселок изменился. Солнце садилось, воздух остывал, комары начинали виться над водой.
На следующий день они снова встретились. Потом еще и еще. Больше недели они просто гуляли. Иногда к ним присоединялись знакомые, иногда они расходились рано, но чаще всего возвращались домой поздно, когда в домах уже гас свет.
В один из вечеров небо внезапно потемнело. Сначала подул ветер, потом хлынул ливень. Они не успели добежать до дома, гроза накрыла поселок мгновенно. Молнии били где-то совсем рядом, гром гремел так, что земля дрожала под ногами.
Они укрылись в старой хижине на краю поселка. Когда-то там жили сторожа, потом домик забросили, окна заколотили досками. Внутри пахло сыростью и пылью. Дождь стучал по крыше, вода стекала по стенам.
Егор стоял у входа, смотрел, как Маша стряхивает с волос капли воды. Платье прилипло к ее плечам, мокрые пряди выбились из косы. Он подошел ближе, сначала неловко, будто не зная, имеет ли право. Руки сами легли ей на плечи. Она не отстранилась.
Он обнял ее, прижал к себе. Слова были не нужны. Все произошло быстро, будто само собой, как в тумане, под грохот грома и шум дождя. Потом они сидели рядом, молчали, слушали, как стихает ливень.
После этого вечера все изменилось. Они не говорили об этом прямо, но стали жить по-взрослому, хоть и в разных домах. Каждый вечер Егор ждал, когда Маша освободится после работы, и они снова уходили гулять. Иногда сидели на лавочке у ее дома, иногда шли к реке, иногда просто бродили по улицам. До полуночи они могли не замечать времени, будто боялись расстаться.
Поселок быстро заметил их. Соседи переглядывались, кто-то улыбался, кто-то качал головой. Валентина Семеновна смотрела на сына внимательно, но вопросов не задавала. Машу она знала с детства, относилась к ней по-доброму.
Однажды вечером, когда они сидели на берегу и смотрели, как в воде отражаются огни домов, Егор сказал:
— Я тебя люблю.
Сказал просто, будто это было самым естественным на свете. Маша не ответила сразу. Потом тихо сказала:
— Я тебя еще девчонкой полюбила. Только думала, ты меня никогда не заметишь.
Он рассмеялся, обнял ее крепче. Тогда ему казалось, что впереди у них еще много времени, что все можно успеть, обо всем договориться потом.
Отпуск подходил к концу. Дела по дому были почти закончены, крыша больше не текла, крыльцо выпрямили. Мать начала напоминать, что скоро ему уезжать. Маша молчала, но каждый вечер провожала его влюбленным взглядом.
В последний день они долго сидели у ее калитки. Он говорил, что будет звонить, что приедет снова, что все это — не просто так. Она слушала, кивала, но ничего не обещала.
Утром он уехал. Поезд унес его далеко от поселка, от тихих улиц, от старой хижины на краю, от Маши.
После отъезда жизнь Егора быстро вошла в привычный ритм. Работа затянула его с головой: смены, отчеты, постоянная спешка. Город, в котором он жил, был шумным и равнодушным, не похожим на тихий поселок. Съемная квартира, общественный транспорт, бесконечные очереди и суета постепенно вытесняли из памяти летние вечера, запах реки и тихий голос Маши.
Сначала они созванивались почти каждый день. Егор звонил вечером, когда возвращался с работы, иногда поздно ночью. Маша брала трубку не всегда сразу, бывало, задерживалась на вызове, дежурила, уставала. Они говорили недолго, но внимательно слушали друг друга. Он рассказывал о работе, она о фельдшерском пункте, о стариках, которых приходилось навещать, о детях, которые боялись уколов.
Иногда связь пропадала, и Егор нервничал, перезванивал. Потом связь появлялась снова, и разговор продолжался, будто без паузы. Он обещал приехать, как только появится возможность, говорил, что отпуск еще не скоро, но он что-нибудь придумает. Маша отвечала спокойно.
Прошло несколько недель. Звонки стали реже. То он задерживался на работе, то она не могла говорить. В один из вечеров, когда Егор набрал ее номер, Маша долго не отвечала. Потом взяла трубку и сказала тихо, ровным голосом:
— Егор, больше не звони.
Он не сразу понял, что она сказала.
— Как это — не звони? — переспросил он.
— Просто не звони, — повторила она. — Так будет лучше.
— Почему? — спросил он.
Она помолчала несколько секунд.
— Не надо, — сказала она и отключилась.
Он перезвонил сразу же, потом еще раз, но телефон был недоступен. Егор долго сидел с трубкой в руке, глядя в стену. Объяснений не было. Он не знал, что произошло, что изменилось. Через несколько дней он снова попытался позвонить, но номер был вне зоны доступа.
Он не стал искать ответа. Подумал, что, наверное, у нее появился другой. В поселке это случается быстро, люди рядом, все на виду. Эта мысль показалась ему логичной и удобной. Он перестал звонить.
Прошло время. Однажды на работе его познакомили с Вероникой. Она пришла устраиваться в соседний отдел, серьезная, аккуратная, сдержанная. Они разговорились в обеденный перерыв, потом встретились еще раз, потом стали ужинать вместе. Вероника не задавала лишних вопросов, не торопила события. Она умела слушать и не требовала объяснений.
Через несколько месяцев они стали жить вместе. Сняли квартиру побольше, обустроили быт. Вероника следила за порядком, умела готовить, строила планы. Она говорила о будущем уверенно и спокойно, будто все уже решено.
Егор не сопротивлялся. Жизнь с ней была удобной и понятной. Они поженились без пышного торжества, просто расписались, посидели с друзьями. Вероника настояла на этом решении, сказала, что так правильно. Он согласился.
Прошло три года. Они работали, откладывали деньги, мечтали о собственной квартире. О детях каждый раз откладывая разговор на потом.
И вот теперь Егор снова сидел в материнском доме. Вареники варились на плите, вода тихо булькала. Валентина Семеновна стояла у окна, смотрела во двор.
— Ну что, сынок, — сказала она, не оборачиваясь. — Пора тебе знать, почему все так получилось.
Егор поднял голову.
— Говори, мам.
Она вытерла руки о фартук, села напротив него.
— Маша тогда ко мне приходила, — начала она. — Плакала. Умоляла тебе ничего не говорить. Сказала прямо: если он меня любит, все равно приедет и сам все увидит. Или меня беременную, или уже с ребенком.
Егор молчал.
— Я тогда по глупости подумала, что ребенок не от тебя, — продолжала Валентина Семеновна. — Раз она так говорит, значит, что-то скрывает. А потом время шло. Когда Сенечке уже два года было, я узнала, что ты с Вероникой живешь. —Она глубоко вздохнула.— Скажи мне, разве мать может разбить семью сына? Я и так видела, что у тебя все налаживается. Вот и молчала.
В кухне стало тихо. Только часы на стене отсчитывали секунды. Егор сидел, глядя на стол, и не знал, что сказать. Мать поднялась, пошла к плите, сняла кастрюлю с огня.
— Ешь, — сказала она тихо. — Остынут.
Он взял вилку, но есть не стал. За окном послышался детский смех. Егор поднялся и подошел к окну. Во дворе соседского дома Сеня бегал за шпицем, спотыкался, смеялся. Мальчик был живой.
Егор смотрел на него долго, будто пытался запомнить каждое движение. Потом медленно отошел от окна, вышел из дома и направился к соседям. По дороге он нащупал в кармане куртки сложенную купюру, пятитысячную, которую снял утром в поселковском банкомате. Он не знал, как правильно поступить, но понимал, что без этого шага уйти не сможет.
Калитка у Машиного дома была не заперта. Во дворе, на утоптанной земле, сидел Сеня. Перед ним кувыркался тот самый шпиц, тявкал, хватал зубами палку. Мальчик смеялся, хлопал в ладоши.
— Привет, — сказал Егор, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — А мама где?
Сеня поднял голову, посмотрел на него внимательно, будто оценивая.
— На огороде, — ответил он. — Грядки поливает.
Егор кивнул и пошел вдоль забора к огороду. Земля под ногами была влажная, пахло водой и свежей зеленью. За кустами смородины он увидел Машу. Она держала в руках шланг, вода ровной струей лилась на грядки. На ней было простое платье, волосы собраны на затылке.
Она повернулась, услышав шаги. На секунду замерла. Шланг выскользнул из ее рук, струя воды ударила по земле, потом попала ей на ноги, на платье. Она неловко попыталась остановить поток, перекрыла воду.
— Здравствуй, — сказал Егор.
Маша стояла перед ним, мокрая, растерянная. Потом провела рукой по волосам, убрала прядь со лба.
— Здравствуй, — ответила она.
Они молчали несколько секунд. Потом Егор сказал:
— Ну, Машуль, признавайся, почему ты скрыла от меня сына?
Она посмотрела на него прямо.
— А зачем мне навязывать тебе ребенка? — сказала она. — Ты ж меня не любил. Я тебя ждала. До самых родов ждала. Все надеялась, что приедешь. А ты выбрал другую.
Она говорила спокойно, будто давно все решила для себя.
— Так что винить меня не надо, — добавила она. — Я справилась сама.
Егор опустил глаза, потом снова посмотрел на нее.
— Да, я женат, — сказал он. — Но ты разрешишь мне принимать участие в жизни сына?
Он достал из кармана купюру и протянул ей.
— Купи Сене все, что он захочет. Я каждый месяц буду присылать деньги.
Маша посмотрела на деньги, потом на него.
— Деньги не главное, — сказала она. — Но если хочешь помогать, помогай.
Она назвала номер телефона. Егор записал его, уточнил, что номер привязан к карте.
— Я буду приезжать, — сказал он.
— Как знаешь, — ответила она.
Он еще раз посмотрел в сторону двора, где Сеня снова бегал со шпицем, потом развернулся и ушел.
Егор уехал на следующий день. Дорога показалась ему длиннее обычного. Он вернулся к работе, к городской жизни, но каждый месяц исправно переводил деньги. Иногда звонил Маше, спрашивал, как дела, как Сеня. Она отвечала коротко, по делу.
Прошло несколько месяцев. Потом он стал приезжать в поселок чаще. Сначала на выходные, потом на несколько дней. Он играл с Сеней, привозил ему игрушки, гулял с ним по улице. Мальчик быстро привык, звал его по имени.
Вероника заметила перемены. Сначала она просто удивлялась его частым поездкам.
— Что ты все к матери ездишь? — спросила она однажды. — Раньше и раз в год не тянуло.
Егор отмахивался, говорил, что мать стареет, что надо помогать. Но Вероника не успокоилась. Она настояла на разговоре.
— Скажи честно, — сказала она. — У тебя там кто-то есть?
Он молчал недолго. Рассказал все, как есть. Про Машу, про сына.
Вероника слушала, не перебивая. Потом села, долго молчала.
— Я тоже должна тебе кое-что сказать, — наконец произнесла она. — Я никогда не стану мамой. В молодости сделала аборт. После этого были осложнения.
Она говорила тихо.
— Я знала, что рано или поздно это всплывет, — добавила она. — Видимо, вот и время.
Они разошлись спокойно. Разделили вещи, решили вопросы с квартирой.
Егор снова стал ездить в поселок. Теперь уже открыто. Он помогал Маше по хозяйству, возил Сеню в город, покупал одежду, водил в зоопарк. Постепенно они стали жить одной жизнью, хоть и в разных местах.
Через год Егор перевез Машу с сыном к себе. Они сняли квартиру побольше. Сеня пошел в детский сад. Маша устроилась на работу в поликлинику.
Жизнь пошла своим чередом.