Алёна узнала об этом через месяц, прочитав заметку в газете. Рыжов не умер, но получил десять лет. Это почти как смерть. В лагерях мало кто доживал до конца срока.
Можно считать четвёртого вычеркнутым, но Алёна хотела быть уверенной. Написала запрос в лагерь, представилась родственницей.
Через полгода пришёл ответ: «Рыжов Фёдор Иванович умер в лагере в январе пятьдесят первого года от воспаления лёгких».
Четвёртый мёртв.
Четверо из семи мертвы к началу пятьдесят первого года. Прошло шесть лет с момента нападения. Алёна методично вычёркивала имена из списка.
Чувствовала удовлетворение, но не радость. Месть не приносила счастья, только временное облегчение.
Кошмары не прекращались. Каждую ночь возвращались воспоминания о том дне в лесу, о семерых лицах, о боли, унижении, страхе. Но месть давала смысл жизни, цель, ради которой стоило существовать. Без неё Алёна не знала, зачем жить.
Работа в библиотеке была прикрытием. Настоящая жизнь начиналась, когда она искала очередную жертву, планировала убийство, исполняла план. Это было её призвание — продолжение службы в СМЕРШе. Только теперь враги были личными, а не государственными.
Пятый в списке — пожилой, лет сорока на момент нападения. Седые виски, прихрамывал на правую ногу. Прозвище не запомнилось, но хромота — запоминающаяся. Значит, старая травма — возможно, военная или производственная.
Алёна решила начать с военных архивов. Если хромота военная — значит, ранение, госпиталь, документы.
Обратилась в военкомат Смоленской области, представилась историком, пишет книгу о ветеранах войны, ищет информацию о раненых солдатах из региона.
Военком, пожилой полковник, разрешил доступ к архивам.
Алёна провела в архиве две недели, просматривая списки раненых, демобилизованных по ранению в сорок четвёртом и сорок пятом годах из Смоленской области.
Нашла несколько десятков человек с ранениями ног, записала имена, адреса, начала объезжать, проверять.
Третий в списке оказался нужным: Пётр Смирнов, сорок три года, из деревни Ольховка. Ранен в сорок третьем под Курском — пуля в правое бедро. Демобилизован, прихрамывает. Вернулся в деревню, работал в колхозе скотоводом, жил с женой и тремя детьми.
Алёна приехала в Ольховку весной пятьдесят второго года, сняла комнату у местной вдовы, представилась учительницей, приехала на временную работу в сельскую школу.
Следила за Смирновым месяц, изучала его режим и привычки. Смирнов работал в конторе колхоза, вёл бухгалтерию, жил размеренной жизнью, не пил, не гулял, примерный семьянин.
Это усложняло задачу: убить так, чтобы не пострадала семья, чтобы выглядело как несчастный случай.
Алёна вспомнила: в деревнях частая причина смерти — отравление грибами. Люди собирали грибы, путали съедобные с ядовитыми, травились, умирали семьями. Власти боролись, запрещали сбор незнакомых грибов, но традиции были сильнее.
Если Смирнов умрёт от отравления грибами — никто не удивится.
Изучила ядовитые грибы. Бледная поганка — самая смертоносная. Даже маленький кусок убивает взрослого за сутки. Противоядия нет, смерть мучительная.
Собрала бледные поганки в лесу, высушила, растёрла в порошок. Получился ядовитый порошок без запаха и вкуса, который можно добавить в еду.
Смирнов обедал в столовой колхоза каждый день в час дня — всегда один. Жена обедала дома с детьми.
Алёна устроилась помощницей повара в столовую:
— Нужна подработка. Готова мыть посуду, чистить овощи за копейки.
Взяли — рабочих рук не хватало.
Работала неделю, выбрала момент. Когда повар отвлеклась, добавила порошок бледной поганки в суп, который готовили на обед. Но только в одну тарелку — которую поставила на край стола, откуда обычно брал тарелку Смирнов.
Он пришёл в час дня, как всегда, взял ту тарелку, съел суп, ушёл на работу.
К вечеру почувствовал недомогание, боль в животе, тошноту.
— Видимо, съел что-то не то, — решил, лёг спать.
Ночью стало хуже: рвота, диарея, судороги. Утром жена вызвала фельдшера.
— Отравление грибами, — поставил диагноз фельдшер.
Отправили в районную больницу, но было поздно. Токсины уже разрушили печень и почки. Смирнов умер через сутки в страшных мучениях.
Расследование показало: отравление бледной поганкой. Причина неизвестна. Возможно, съел дома или в столовой.
Проверили столовую — никаких грибов в меню не было. Значит, съел дома. Жену спросили — она сказала: муж грибы не собирал, дома не ели.
Непонятно, откуда отравление. Дело закрыли как несчастный случай.
Пятый мёртв.
Пятеро из семи — к началу тысяча девятьсот пятьдесят третьего года.
Алёна продолжала жить в Москве, работать в библиотеке. Казалась всем тихой, незаметной женщиной тридцати двух лет, никогда не выходившей замуж, живущей одной, без друзей, без личной жизни.
Коллеги по работе жалели её:
— Старая дева. Видно, на войне что-то случилось, сломалась, не может с мужчинами.
Алёна слышала, молчала, не объясняла. Пусть думают, что хотят. Главное — чтобы не подозревали правду.
Шестой в списке — молодой, лет двадцати на момент нападения. Худой, оттопыренные уши. Самый молодой из банды запомнился тем, что плакал после изнасилования:
— Прости нас, баба, не хотел. Главарь заставил.
Алёна не простила тогда. Не простит никогда. Слёзы — не оправдания. Он участвовал. Виноват, как остальные.
Прозвище не помнила. Примет мало — таких миллионы. Но вспомнила ещё одну деталь: у молодого на шее был православный крестик. Редкость для молодёжи в атеистическом СССР. Значит, верующий, возможно, из религиозной семьи.
Это зацепка.
Алёна начала искать через церкви, ездила по Смоленской области, посещала действующие православные храмы — которых после войны осталось мало.
Разговаривала со священниками:
— Нет ли среди прихожан молодого человека лет двадцати пяти сейчас, худого, с оттопыренными ушами, носит крестик?
В третьем храме священник вспомнил:
— Был такой парень, Алексей звали, лет двадцать пять, худой, уши большие, крестик носил. Приходил на службы регулярно, исповедовался, причащался. Потом исчез года два назад. Слышал, уехал в Москву на учёбу в семинарию.
Алёна записала имя — Алексей. Семинария в Москве.
Вернулась в Москву, начала проверять православные семинарии. В Москве действовала одна — Московская духовная в Троице-Сергиевой лавре в Загорске.
Поехала туда. Пришла в канцелярию:
— Нет ли среди студентов Алексея из Смоленской области? Двадцать пять лет, поступил два года назад.
Секретарь проверила списки:
— Есть Алексей Орлов, двадцать шесть лет, из Смоленской области. Учится на втором курсе, готовится стать священником.
Алёна попросила показать, где он живёт. Секретарь показала здание общежития.
Следила несколько дней, вычислила Орлова: высокий, худой молодой человек с оттопыренными ушами. На шее — крестик, ходит в подряснике, на службы, на лекции, в библиотеку. Тихий, богобоязненный юноша, готовится посвятить жизнь служению Богу.
Думала, как убить его так, чтобы не осквернить святое место. Но поняла: нет безопасного способа убить в семинарии. Слишком много свидетелей, слишком контролируемая среда.
Нужно дождаться, когда он уедет куда-нибудь.
Ждала полгода, следила.
Летом пятьдесят четвёртого года Орлов поехал на каникулы домой, в Смоленскую область — в родную деревню.
Алёна поехала следом. Орлов жил у матери, помогал по хозяйству, ходил в церковь, молился. По вечерам купался в речке рядом с деревней. Река небольшая, но глубокая в некоторых местах, течение быстрое.
Алёна решила использовать воду — как с Кравцовым.
Дождалась вечера, когда Орлов пошёл купаться один. Нырнул, плавал, нырял.
Подплыла под водой, схватила за ноги, потянула вниз, держала, пока он не перестал барахтаться. Утопила. Отпустила тело — оно всплыло. Течение понесло вниз по реке.
Вышла на берег незамеченной, ушла.
Тело нашли на следующий день — прибило к берегу километром ниже.
Расследование признало несчастным случаем: утонул во время купания. Возможно, судорога свела, не смог выплыть.
Шестой мёртв.
Остался последний — седьмой. Главарь банды. Не Волк — того она убила первым по ошибке памяти. Настоящий главарь — среднего роста, широкоплечий, кривой нос, сломанный когда-то. Именно он командовал во время нападения. Именно он насиловал первым. Именно он сказал: «Оставим её умирать».
Самый виновный из всех семерых. Его Алёна хотела найти последним. Убить медленно, мучительно — чтобы понял, за что умирает.
Но информации о нём почти не было. Прозвище не помнила, лицо помнила смутно. Прошло столько лет. Широкоплечий, кривой нос — мало.
Алёна вернулась к началу — к тому делу в милиции Смоленской области. Проникла снова в архив ночью, прочитала дело заново, искала новые детали.
Нашла: один свидетель упомянул, что видел главаря банды с татуировкой на груди — двуглавый орёл. Царский символ. Тюремная наколка — означает противник советской власти. Монархист. Или просто уголовник, подчеркивающий «благородство».
Записала: татуировка двуглавого орла на груди. Это зацепка.
Снова обратилась к знакомым в МГБ — уже не к Орлову, а к другому бывшему коллеге, капитану Соколову:
— Мужчина сорок — сорок пять лет сейчас. Татуировка двуглавого орла на груди. Освободился в сорок четвёртом. Был в банде дезертиров в Смоленской области в сорок пятом.
Соколов проверил, перезвонил через неделю:
— Нашёл троих подходящих.
Первый: Николай Громов, сорок два года. Судим четыре раза. Освободился в сорок четвёртом. Местонахождение неизвестно.
Второй: Сергей Волков, сорок четыре года. Судим трижды. Освободился в сорок третьем. Погиб в сорок шестом в драке в Ленинграде.
Третий: Михаил Чернов, сорок пять лет. Судим пять раз. Освободился в сорок третьем. Работает сейчас грузчиком на железнодорожной станции в Саратове.
Алёна спросила про Чернова подробнее:
— Михаил Чернов, сорок пять лет. Родом из Тамбовской области. Судим за кражу, разбой, убийство, изнасилование. Освободился по амнистии в сорок третьем. Служил в штрафбате. Дезертировал в сорок пятом. Объявлялся в розыск, но не задержан. В пятьдесят первом году всплыл в Саратове, работает грузчиком, живёт в бараке, семьи нет.
Михаил Чернов в Саратове. Последний из семерых. Главарь банды. Самый виновный.
Алёна понимала: его убийство должно быть особенным. Не быстрая смерть от падения или утопления, а медленная, мучительная. Чтобы он осознал, за что умирает. Чтобы вспомнил тот день в лесу. Ту женщину в форме капитана СМЕРШ, которую они изнасиловали и бросили умирать. Чтобы понял, что она выжила, нашла их всех, убила одного за другим — и теперь пришла за ним.
Потратила два года на подготовку — с пятьдесят пятого по пятьдесят седьмой год. Изучала Чернова издалека, собирала информацию, составляла план. Не спешила — времени было достаточно. Главное — сделать всё правильно.
Осенью пятьдесят седьмого года Алёна переехала в Саратов. Уволилась из московской библиотеки: «Нашла работу в другом городе». Устроилась библиотекарем в районную библиотеку Саратова. Сняла комнату в коммуналке недалеко от железнодорожной станции, где работал Чернов.
Начала следить за ним ежедневно.
Михаил Чернов, сорок семь лет, выглядел старше своих лет. Лицо изрыто морщинами, кожа обветренная, зубы гнилые, волосы седые. Пил каждый день после работы, дрался, ругался матом, пугал женщин грубыми шутками. Жил в рабочем бараке один — в комнате на шестерых. Соседи — такие же опустившиеся люди.
Работал грузчиком на товарной станции, таскал мешки, ящики, тюки по двенадцать часов в день за гроши. Семьи не было, детей не было, друзей не было. Одинокий пьяница, доживающий дни в нищете и презрении.
Но для Алёны он был целью, смыслом пятнадцати лет жизни.
Алёна устроилась уборщицей на ту же железнодорожную станцию, в ту же смену, что и Чернов. Работала рядом с ним месяцами. Он не узнавал её. Прошло пятнадцать лет. Она изменилась, постарела, похудела, волосы собирала в платок, одевалась в старую рабочую одежду, была незаметной. Чернов даже не смотрел на неё. Для него она была просто старой уборщицей — не заслуживающей внимания. Это играло на руку Алёне.
Следила, изучала привычки, искала момент. Чернов каждый вечер после работы шёл в ближайшую забегаловку, покупал бутылку водки, пил прямо там за столом, потом шатался по улицам пьяный. Иногда спал на скамейках, иногда добирался до барака.
В таком состоянии он был уязвим, но убить его на улице рискованно — могут увидеть свидетели. Нужен план безопаснее.
Зимой пятьдесят восьмого года Алёна решилась.
Была разработана тщательно продуманная схема, казавшаяся безупречной.
Чернов каждую субботу посещал баню у железнодорожной станции, где отмывался от рабочей недели. Это было старое дровяное заведение с печью, расположенной непосредственно в парилке. При плохом проветривании возникала опасность отравления угарным газом — что, к сожалению, случалось нередко, особенно зимой, когда окна наглухо закрывались.
Если бы Чернов задохнулся там, никто бы не удивился: пьяный человек уснул в парилке, не позаботился о вентиляции — и погиб. Типичная история.
Алёна выстроила детальный план.
В субботу вечером, когда посетителей почти не оставалось, и Чернов, как обычно, пришёл попариться, она проникнет в помещение, заблокирует вентиляцию и подбросит дров в печь, увеличив концентрацию угарного газа. Чернов, будучи пьяным, не заметит ничего, уснёт под жарой и алкоголем, надышится ядовитым газом и умрёт.
Идеально.
Суббота, двенадцатое января тысяча девятьсот пятьдесят девятого года. Вечер. Мороз минус двадцать. Темнеет рано.
Чернов явился в баню около шести часов вечера, как обычно приняв перед этим рюмку водки в ближайшей забегаловке.
Вошёл в мужское отделение, разделся и направился в парилку. Кроме него в бане находились ещё трое мужчин — но они мылись в другом помещении.
Алёна тем временем пробралась в служебное помещение, где располагалась печь. Плотно заткнула вентиляционную трубу тряпками, чтобы угарный газ не рассеивался, а накапливался в парилке. Затем добавила в печь дров и почти полностью закрыла заслонку, замедлив горение и усилив выделение угарного газа.
Незамеченная, покинула баню и укрылась в темноте на улице.
Через полчаса из бани вышли трое мужчин и разошлись по домам. Последние посетители ушли. Чернов остался в парилке один.
Ещё через час из бани никто не вышел. Алёна подождала ещё час, затем вошла в здание, прошла через женское отделение, тамбур и открыла дверь парилки.
Густой пар скрывал всё вокруг. Прикрыла нос и рот мокрым платком, вошла внутрь.
На полке неподвижно лежал Чернов с закрытыми глазами, слабо, едва заметно дыша. Отравление угарным газом — но он ещё был жив.
Алёна приблизилась и посмотрела на его лицо. Это было то самое лицо, которое она видела пятнадцать лет назад в лесу — когда он руководил изнасилованием и приказал: «Оставим её умирать». Широкие плечи, кривой нос, шрам на подбородке. Он был последним.
Алёна не стала ждать, пока он умрёт от угарного газа. Хотела, чтобы он проснулся, увидел её и понял, кто его убивает.
Достала из кармана флакон с нашатырём, поднесла к носу Чернова. Резкий запах заставил его дёрнуться.
Чернов открыл глаза, закашлялся и посмотрел на Алёну мутным, не узнающим взглядом.
— Помнишь меня, Миша? — тихо спросила Алёна, наклонившись к его уху. — Пятнадцать лет назад, Смоленская область, лес у станции. Женщина в форме капитана СМЕРШ. Вы семеро изнасиловали, избили, бросили умирать. Я выжила, нашла вас всех.
— Григорий Волков мёртв — упал со стройки.
— Иван Петренко мёртв — затянуло в станок.
— Борис Кравцов мёртв — утонул в Волге.
— Фёдор Рыжов мёртв — сгнил в лагере.
— Пётр Смирнов мёртв — отравился грибами.
— Алексей Орлов мёртв — утонул в речке.
— Остался ты последний.
Глаза Чернова расширились. Он понял. Попытался подняться, но тело не слушалось. Отравление было слишком сильным.
Алёна достала из кармана верёвку, накинула петлю на шею Чернова и затянула. Он захрипел, попытался схватиться за петлю, но сил уже не было.
Алёна держала, смотрела в глаза, ждала. Чернов задыхался, хрипел. Глаза налились кровью, лицо посинело. Через минуту он перестал дёргаться, обмяк и умер.
Алёна отпустила верёвку, сняла её с шеи, спрятала в карман и осмотрела тело. Следы от верёвки можно было списать на судороги агонии. Разбросала вокруг полотенце и веник — чтобы создать видимость падения: «Пытался встать, запутался и снова упал».
Инсценировка была готова.
Вышла из парилки, открыла вентиляцию, чтобы выпустить угарный газ, и покинула баню незамеченной, растворившись в ночной темноте.
На следующее утро банщик, придя открывать баню, обнаружил тело Чернова в парилке. Вызвал милицию и скорую.
Прибывший врач осмотрел тело и констатировал смерть от отравления угарным газом, осложнённого алкогольным опьянением. Признаков насильственной смерти не обнаружено. Следы на шее списали на судороги агонии.
Расследование признало несчастным случаем: пришёл в баню пьяный, уснул в парилке, не проветрил, надышался угарным газом, умер. Дело закрыто.
Седьмой мёртв.
Миссия выполнена.
Алёна вернулась в свою комнату и легла на кровать, глядя в потолок. Пятнадцать лет охоты закончились. Семеро бандитов мертвы. Каждый умер так, что никто не заподозрил убийство. Идеальная месть — безупречное исполнение.
Но Алёна не чувствовала ни радости, ни облегчения, ни удовлетворения. Чувствовала пустоту.
Пятнадцать лет её жизнь имела смысл — найти и убить тех, кто её изнасиловал. Теперь цель достигнута, смысла больше нет. Что делать дальше? Жить просто так? Работать в библиотеке? Стареть? Умереть?
Алёна не знала. Лежала на кровати, смотрела в потолок и тихо плакала. Впервые за пятнадцать лет она плакала не от боли, а от осознания того, что жизнь кончилась вместе с местью. Больше нечего делать, некого искать, не к чему стремиться.
Через неделю Алёна уволилась из библиотеки в Саратове и уехала в Москву. Вернулась в старую коммуналку. Устроилась работать в ту же районную библиотеку, где трудилась до переезда.
Начальница обрадовалась возвращению опытного сотрудника и приняла её без вопросов.
Алёна продолжила жить тихо, незаметно. Работала, приходила домой, читала книги, спала. Не общалась с соседями, не ходила в гости, не заводила знакомств. Жила как призрак, как тень, как человек, которого нет.
Коллеги по работе говорили:
— Странная женщина, замкнутая, угрюмая, никогда не улыбается. Наверное, на войне что-то случилось страшное, не может оправиться.
Алёна слышала, но молчала, не объясняла. Пусть думают, что хотят. Правду никто не узнает никогда.
Шестидесятые годы пролетели как один день. Алёна работала, жила, существовала. Кошмары прекратились после смерти Чернова. Наконец-то она спала спокойно, без воспоминаний о том дне в лесу. Но спокойствие не принесло счастья. Жизнь стала пустой, бессмысленной, монотонной: работа — дом — работа — дом. Никаких событий, никаких эмоций, никакой радости. Существование, а не жизнь.
В тысяча девятьсот семидесятом году Алёне исполнилось пятьдесят лет. Полвека прожито, из них пятнадцать — на мести.
Что осталось? Ещё лет двадцать жизни, может, тридцать, если повезёт. И что делать с ними? Алёна не знала.
Продолжала работать в библиотеке, помогала читателям искать книги, ставила книги на полки, вела каталоги. Тихая, незаметная работа тихой, незаметной женщины.
Годы после смерти Чернова текли для Алёны бесцветно. Она жила незаметно, никак не проявлялась, не спорила с соседями, не заводила подруг. Иногда встречалась с коллегами, но держалась отстранённо.
Её постоянно преследовала мысль: а стоила ли того её месть? Через пятнадцать лет после преступления ни один из насильников не дожил до старости. Все получили возмездие. Но на душе у Алёны не было ни радости, ни лёгкости. Словно тяжесть осталась той же.
Она понимала, что обрела свободу от страха, но не вернула себе утраченную жизнь. Не стала прежней смеющейся девушкой из довоенного времени. Она как будто умерла в тот день в лесу, а после возвращения заново научилась только мстить и жить ради этой цели.
Время шло. СССР менялся. Умер Сталин. Началась оттепель. На улицах становилось светлее, люди — веселее. Ходили слухи о будущих амнистиях и реабилитациях.
Алёна уже давно не следила за тем, что происходит в мире. Только зачитывалась книгами, уходя в чужие судьбы, чтобы ненадолго забыть про свою собственную рану.
Старалась не вспоминать подробности, но иногда бывшие коллеги из СМЕРШа звали встретиться, обменяться новостями, выпить рюмку за упокой ушедших. Алёна чаще отказывалась, но иногда шла. И тогда в разговорах неожиданно возникали новые имена, слухи про найденные через годы останки, про преследуемые жизнью судьбы. Внутри у неё теплилось горькое удовлетворение. Никто не догадывался, кого она искала все эти годы.
Однажды, в середине шестидесятых, в библиотеку пришёл молодой писатель и попросил помощи в поиске материалов для книги о послевоенных годах, о бандитах и борьбе с ними.
Алёну тронула эта тема. Она помогла ему подобрать мемуары, статьи, вырезки из газет.
Через неделю писатель вернулся:
— Интересная у вас фамилия — Морозова? В списках офицеров СМЕРШа была такая. Не вы ли это?
Алёна вздохнула и впервые за долгие годы рассказала часть своей истории — о войне, о службе, о послевоенном беспределе, о том, как женщинам в погонах никто не был нужен после войны, как тяжело было привыкнуть к миру после фронта.
Писатель внимательно слушал:
— Ваша судьба достойна романа, Алёна Викторовна.
Она ответила устало:
— Лучше бы мне повезло без романов, а просто жить как люди.
Разговор оставил след. Алёна впервые за много лет задумалась о том, чтобы рассказать свою историю. Но мысли о мести, о той прогулке в лесу, о криках, боли, последних глазах Чернова… Эти воспоминания она никогда не собиралась никому доверять на бумаге.
Жизнь шла своим чередом. В семьдесят ей исполнилось шестьдесят лет. Коллеги подарили цветы, устроили чаепитие, сказали тёплые слова:
— Вы самый добрый и честный человек, Алёна Викторовна.
Она поблагодарила, пошутила, но, оставшись одна, плакала. Простое человеческое тепло оказалось ей чуждо. Она не знала, как на него реагировать.
В середине семидесятых в Союзе вновь заговорили о пострадавших военных, о женщинах-фронтовиках. Началась медленная реабилитация подлинных судеб войны. В газетах и журналах появились рассказы о женском батальоне, о героинях войны, о жертвах насилия.
Алёна читала такие истории сквозь слёзы. Вроде бы о других, но как будто про неё.
В этот период с ней вышла на связь молодая девушка по письму в библиотеку. Оказалось, это дочь погибшего полковника СМЕРШ, по чьей протекции когда-то Алёну пригласили на службу. Девушка захотела узнать подробности о жизни отца, о войне — и просто поговорить с теми, кто служил рядом с ним.
Алёна сначала не захотела встречаться, потом согласилась, пожалела девчонку, у которой не было отца.
На встрече девушка задавала вопросы о фронте, о жизни после войны, о том, почему женщины в СМЕРШе были такими молчаливыми, даже замкнутыми.
Алёна вдруг неожиданно для себя сказала:
— Потому что мы, женщины, были вынуждены выживать всеми силами, даже чужими жизнями. После войны нас спрашивали: «Почему вы не плачете, не смеётесь, держитесь холодно?» А что нам оставалось, если каждый день наших близких, себя самой, был последней чертой?
Девушка долго молчала, а потом ответила:
— Я чувствую, что вы могли бы многому научить. Наша женская сила — в умении выживать, даже когда другим кажется, что это предательство или безумие.
В восьмидесятые пришли болезни, старческие недуги, одиночество. Иногда — приступы бессонницы и постепенно наступающее забытьё.
Несколько раз её находили журналисты, брали интервью о войне, о женщинах на фронте, спрашивали, почему в Великую Отечественную было так много забытых женских судеб.
Алёна отвечала нейтрально, не раскрывая самого главного — своей пятнадцатилетней вендетты.
Один старый собеседник, когда разговор зашёл о справедливости, спросил:
— А вы могли бы простить врага, если бы он попал к вам беспомощным?
Алёна посмотрела вдаль, будто снова в сырой лесной глуши Смоленщины, и сказала тихо:
— Могла бы пожалеть, но не простила бы. Без памяти о зле нельзя жить. Оно возвращается, если его не остановить.
Однажды в городскую библиотеку пришла женщина средних лет, с военной выправкой. Искала криминальные хроники и газеты послевоенных лет. Оказалось, это дочь одного из бывших милиционеров, занимавшихся расследованиями смертей в тогдашней области — как раз по делу банды, которой мстила Алёна.
Они разговорились.
— Не работали ли вместе наши матери или деды?
Алёна замкнулась, но потом, через несколько встреч, призналась:
— Я хотела бы узнать: нашли ли когда-нибудь кого-то из тех бандитов или всё так и осталось в архивах?
Женщина ответила:
— Так и осталось. Тогда решили, что все смерти тех членов банды — случайности или несчастные случаи. Уголовное дело давно списали в архив за невостребованностью, но отец говорил, что была в этом какая-то неуловимая загадка.
Последние годы своей жизни Алёна прожила в полном одиночестве. Она всё чаще вспоминала не насильников, а женщин, оказавшихся на войне и после войны в похожей ситуации — и не выдержавших, сломавшихся, ушедших из жизни по собственной воле.
В старости, читая перед сном любимые книги о мужестве, она часто думала: «Я не героиня. Просто не дала себя сломать. У меня не было выбора, кроме себя и своей памяти, даже о самой страшной боли».
Она умерла весной тысяча девятьсот восемьдесят третьего года, тихо, ночью, во сне. Некому было закрыть ей глаза, кроме соседки по коммуналке, которая утром зашла позвать Алёну пить чай и обнаружила её на кровати с книгой в руках.
Похоронили Морозову на городском кладбище. Никаких венков, только скромная табличка:
Морозова Алёна Викторовна
1921–1983
Бывшие коллеги по библиотеке в память говорили:
«Это была удивительная женщина. Вся жизнь — борьба».