— Дед Илья, а почему ты никогда не берешь ружье, когда мы идем за грибами? — семилетний Петька сидел на крыльце, болтая ногами, и с любопытством смотрел на большие, узловатые руки старика, вырезающего из липы фигурку зверя.
— Ружье, внучек, оно тяжелое, — усмехнулся Илья Матвеевич, не отрываясь от работы. Стружка золотистыми завитками падала к его ногам.
— Ты старенький, тебе тяжело? — не унимался мальчик.
— Не в весе дело, Петро. Душа от него тяжелеет. Да и долг у меня.
— Какой долг? Денежный?
Илья отложил нож, сдул пыль с деревянной мордочки зверя и посмотрел куда-то поверх верхушек елей, туда, где синела бесконечная тайга.
— Нет, парень. Долг жизни. Иди-ка, зови Катю, да чай несите с брусникой. Расскажу я вам одну историю. Историю о том, как однажды человек решил стать богом, а зверь оказался человечнее людей.
Тайга не дает права на ошибку , но еще больше ненавидит суету. Она — огромный, дышащий организм, существующий по законам, написанным за миллионы лет до появления первого человека. Она укрыта белым, искрящимся саваном, под которым в анабиозе, в глубоком сне, дремлют переплетенные корни столетних кедров и хрупкие, но жизнелюбивые побеги пихты. Здесь время теряет свой городской ритм. Оно не тикает стрелками на циферблате, не измеряется минутами совещаний или графиками отпусков. Здесь время течет густо, как сосновая смола: по длине синих теней на снегу, по толщине льда на перекатах, по сухому хрусту наста и по количеству поленьев, обратившихся в пепел в чреве чугунной печи.
Илья Матвеевич знал этот закон не просто умом, а каждой клеткой своего тела. Шестьдесят пять зим он топтал эту землю, и сорок из них прошли в глубоком лесу, вдали от цивилизации. Его лицо было картой его жизни: изрезанное глубокими морщинами, продубленное ветрами и морозами, оно напоминало кору старого, могучего дуба, который невозможно сломить, можно лишь срубить. В его глазах, цвета выцветшего осеннего неба, застыла та особая, тихая мудрость, свойственная людям, которые давно перестали спорить с судьбой и научились слушать тишину.
Он жил один в добротном, приземистом зимовье, срубленном из вековой лиственницы, которая звенит под топором, как железо.
До ближайшего жилого поселка было три дня пути на лыжах, если погода позволит. Одиночество не тяготило его, оно стало его второй кожей. Семью Илья потерял давно, в той, другой жизни. Нелепая, скоротечная болезнь забрала любимую жену Настю, а детей Господь им так и не дал. С тех пор лес стал его домом, его храмом, его семьей и его исповедальней. Илья был промысловиком старой, почти исчезнувшей закалки. У него был свой кодекс чести: не брать лишнего, не бить зверя ради забавы или жадности, не оставлять подранков и всегда, даже в самый голодный год, насыпать зерна в кормушки для птиц и оставлять соль для лосей.
В то утро январь решил показать свой истинный нрав. Мороз стоял лютый, трескучий. Термометр за окном давно опустился ниже сорока, и ртутный столбик, казалось, пытался спрятаться в самый низ колбы. Воздух звенел, как натянутая до предела струна виолончели, и каждый выдох мгновенно превращался в густое облако пара, которое тут же оседало колючим инеем на усах, бровях и густой седой бороде охотника.
Илья долго готовился к выходу. Проверил крепления, смазал лыжи. Надел широкие, подбитые лосиным камусом охотничьи лыжи, которые позволяли ступать бесшумно и не проваливаться в рыхлый снег. Поверх телогрейки накинул маскхалат. Старое ружье — верная «тулка», потертая, но идеально пристрелянная — привычно легло на плечо. Он брал его больше для порядка, по привычке, чем из реальной нужды. Его целью сегодня был осмотр путика — охотничьей тропы, на которой он расставил ловушки.
Он шел проверить капканы на песца. В этом году полярный лис был особенно хитер и осторожен, словно чувствовал неладное. Но Илья знал его повадки, знал, где песец любит срезать путь, где останавливается принюхаться. Он шел размеренно, экономя силы, наслаждаясь звенящей тишиной, которую нарушал лишь скрип снега.
Однако, подойдя к дальней заимке, у урочища Кривой Ручей, где старые ели склонились над замерзшей водой, образуя мрачную арку, он увидел нечто, что заставило его резко остановиться и нахмурить густые, кустистые брови.
Идеальная белизна снега была осквернена. Вокруг одного из капканов снег был взрыт до самой земли, перемешан с хвоей и грязью. Кусты можжевельника были переломаны, словно здесь прошла небольшая, но яростная буря. А в эпицентре этого хаоса, прижавшись всем телом к ледяной земле, лежало темное, мощное, сбитое в комок существо.
Это был не песец. И не лиса.
— Неужто ты... — прошептал Илья, чувствуя холодок не от мороза, а от недоброго предчувствия.
Это была росомаха.
Зверь, которого в тайге не любили ни люди, ни другие животные. «Демон севера», «гиенна тайги», «бродяга», «пакостник» — как только её не называли. Хитрый, невероятно наглый, сильный совершенно не по своему размеру зверь. Росомаха могла разорить зимовье, перепортить все припасы, пометив их своим едким мускусом, украсть добычу прямо из-под носа у рыси и даже отбить оленя у стаи волков благодаря своей безумной ярости. Попав в капкан, росомаха обычно билась до последнего вздоха, в бешенстве перегрызая себе лапу или ломая стальной механизм зубами.
Но эта лежала тихо. Слишком тихо.
Илья, держа ружье наготове, подошел ближе. Он снял меховую рукавицу, чтобы палец чувствовал курок. Росомаха медленно подняла голову.
Это была самка. Не самая крупная, с густым, лоснящимся темно-бурым мехом и характерной золотистой полосой — «шлеей», идущей вдоль боков. Она не зарычала, не бросилась, звякая цепью. В её маленьких, обычно злобных черных глазках-бусинках не было той безумной, инфернальной ярости, которую привык видеть Илья за сорок лет в тайге. В них плескалась тягучая, темная боль и странная, пугающая, почти человеческая обреченность.
Капкан, рассчитанный на хрупкую лапку песца, был для нее маловат, дуги не сломали кость, но железо намертво прихватило её правую переднюю лапу за пальцы и подушечку. Зубья впились глубоко. Кровь на снегу замерзла рубиновыми каплями. Она, видимо, часами билась, выбилась из сил, пытаясь освободиться, и теперь, поняв тщетность усилий, просто ждала конца. Ждала охотника, который принесет смерть.
Илья перекинул ружье за спину и достал из кожаных ножен на поясе тяжелый охотничий нож. Острое лезвие тускло блеснуло в морозном свете. Обычное дело — добить хищника. Удар рукоятью по носу, потом лезвие под ребро — быстро и почти безболезненно. Шкура росомахи ценна, она уникальна — ее мех не покрывается инеем на морозе, им обшивают капюшоны полярников. Это был бы самый логичный, самый правильный поступок промысловика. Она ведь вредитель. Если выживет — съест приманку в других капканах, разворотит кладовку. Она — конкурент. Враг.
Старик занес руку. Тень от ножа упала на морду зверя. Росомаха не шелохнулась. Она даже не зажмурилась. Она просто смотрела на него. Прямо в глаза. И в этом глубоком, черном, бездонном взгляде Илья вдруг увидел нечто, что кольнуло его в самое сердце, пробив броню многолетней привычки к смерти.
Он вспомнил. Вспомнил, как тридцать лет назад, еще щенком, его любимая лайка Алтай так же смотрел на него, запутавшись в колючей проволоке заброшенного лагеря. Тот же взгляд — смесь боли, страха и немого вопроса: «За что?».
Рука Ильи дрогнула.
— Ну что, разбойница, — тихо проговорил Илья. Голос его прозвучал хрипло, чужеродно в этой звенящей тишине. — Попалась, дура?
Росомаха чуть слышно фыркнула, дернув черным влажным носом.
Илья опустил нож. Он постоял минуту, слушая, как где-то в вышине, на сухой сосне, методично работает дятел, отсчитывая секунды чужой жизни. Потом он тяжело, с надрывом вздохнул, убрал нож обратно в ножны и подошел вплотную. Зверь мгновенно напрягся, шерсть на загривке встала дыбом, обнажились белые, острые как бритва клыки, способные дробить кости лося. Но она не бросилась.
— Тихо, тихо, дурная, — ласково бормотал Илья, медленно снимая с плеча рюкзак. — Не дергайся, хуже будет. Я не убивать пришел. Хотя надо бы...
Он огляделся и нашел толстую, крепкую ветку березы, похожую на рогатину. Затем, скинув с себя тяжелый тулуп, оставшись в одном свитере, чтобы движения были свободными, он решительно шагнул к зверю. Росомаха зашипела, звук был похож на выходящий из котла пар. Но Илья ловким, отработанным годами движением прижал её шею к снегу рогатиной. Зверь взревел, заскреб свободными лапами, поднимая снежную пыль, пытаясь дотянуться когтями до человека, но сил у нее уже почти не оставалось.
— Терпи! — рявкнул Илья.
Удерживая брыкающуюся, мышцатую тушу одной рукой и коленом, второй рукой он нащупал пружины капкана. Металл промерз и не поддавался. Илья налег всем весом, лицо его покраснело от натуги. Железо неохотно, с противным скрипом, начало разжиматься.
— Давай, давай, родимый... — шептал он.
Щелк. Дуги разошлись.
— Иди! — выдохнул он, отбрасывая капкан в сторону и резко отпуская ветку, одновременно отпрыгивая назад на безопасное расстояние.
Он ожидал всего. Что она бросится на него в последнем приступе ярости, мстя за боль. Что она убежит, не оглядываясь, спасая шкуру.
Росомаха вскочила, как пружина. Она поджала поврежденную лапу, прижимая её к груди, как раненая собака. Но она не убежала сразу. Она отбежала на пять метров, села и обернулась. Её черные глаза-бусинки снова встретились с глазами человека.
В этом взгляде не было благодарности в человеческом, сентиментальном понимании. Звери не умеют говорить «спасибо». Но в этом взгляде было признание. Признание равного. Признание силы того, кто мог убить, но даровал жизнь. Это был пакт.
Она издала странный, горловой звук — нечто среднее между лаем и низким ворчанием, — развернулась и, прихрамывая, скрылась в густом ельнике, растворилась в тенях, словно её и не было.
Илья вытер пот со лба, хотя на улице давило минус тридцать пять. Руки его слегка дрожали.
— Живи уж, — буркнул он, поднимая свой тулуп и отряхивая его от снега. — Только на глаза мне больше не попадайся, пакостница. В следующий раз шкуру спущу.
Он не знал тогда, что старая Судьба, пряха человеческих жизней, уже начала плести свою невидимую, прочную нить, связывая их жизни в единый узел, который невозможно разрубить.
---
Зима в том году словно сошла с ума. Она выдалась затяжная, снежная и злая. Февраль лютовал, заметая тайгу сугробами в человеческий рост, хороня под снегом кусты и молодые деревья. Илья чувствовал себя все более уставшим. Годы брали свое. Старые раны ныли к непогоде, суставы крутило, а сердце иногда сбивалось с ритма, пропуская удары, напоминая, что он не вечен, и что его срок тоже отмерен.
Прошел месяц с того случая у Кривого Ручья. Илья больше не видел росомаху. Но лес полон знаков для того, кто умеет читать. Иногда он замечал странные следы вокруг своего зимовья. Следы широких лап с длинными когтями. Кто-то обходил его владения широким, почтительным кругом. Не приближаясь к дому, но и не уходя далеко. Приманка в капканах оставалась целой, мясо в лабазе никто не трогал, что было удивительно для мест, где водилась росомаха — известная воровка. Словно зверь заключил с ним негласный пакт о ненападении. Словно невидимый страж охранял периметр.
В один из дней небо затянуло тяжелыми, свинцовыми тучами, которые легли на верхушки кедров. Воздух стал плотным, влажным. Барометр в зимовье упал до критической отметки — стрелка ушла в зону «Буря». Надвигался шторм. Но Илье нужно было проверить дальний участок леса, «Черную гриву», где он еще вчера заметил свежие следы лосей. Запасы мяса подходили к концу, а переждать буран без свежины было бы тяжело.
Он вышел на рассвете, пока лес стоял тихий, притихший в страшном ожидании. Илья шел уверенно, но снег изменился — он стал рыхлым, тяжелым, и лыжи то и дело проваливались, заставляя тратить больше сил. К обеду ветер усилился, начал кружить поземку, заметая лыжню за спиной охотника. Видимость ухудшилась, мир сузился до серого коридора между деревьями.
Возвращаясь назад, пустой (лоси ушли дальше, чуя погоду), Илья решил срезать путь через старую вырубку, заросшую малинником и частым молодым березняком. Это было опасное место, «Гнилой угол». Местность здесь была карстовая. Под тонким слоем почвы и мха скрывались пустоты, провалы и пещеры, которые подземные воды вымывали в мягком известняке тысячи лет. Летом эти воронки были видны — черные дыры в земле, но зимой снег выравнивал все, создавая обманчиво гладкую, манящую поверхность. Белое предательское одеяло.
Он торопился. Ветер уже выл в вершинах сосен, как стая голодных духов, швыряя в лицо горсти колючего, ледяного крошева. Илья сделал шаг, другой, проверяя путь палкой...
Внезапно мир перевернулся.
Снежный наст под его левой лыжей с глухим, утробным уханьем провалился. Земля разверзлась. Илья не успел даже вскрикнуть. Он полетел вниз, в темноту, в холодное чрево земли. Падение было недолгим, но страшным. Он ударился боком о каменистый выступ, перевернулся в воздухе и с глухим стуком рухнул на дно глубокой ямы, заваленной снегом и старым буреломом.
Темнота. Тишина. Боль.
Сверху, из небольшого отверстия, осыпался снег. Свет падал узким, тусклым столбом где-то в пяти метрах над его головой. Небо казалось бесконечно далеким.
Илья попытался встать, и дикая, острая боль пронзила правую ногу, от лодыжки до самого бедра. Он сдавленно застонал, закусив губу до крови.
— А-а-а... ч-черт...
Перелом. Или очень сильный вывих с разрывом связок. В любом случае, опираться на ногу он не мог. Сапог набухал, ногу распирало.
— Спокойно, Илья, спокойно, — прошептал он себе, пытаясь унять бешеное сердцебиение, которое отдавалось в ушах набатом. — Паника — это смерть. Думай.
Он осмотрелся, привыкая к полумраку. Он находился в классической карстовой воронке, расширяющейся книзу, как бутылка или кувшин. Стены были отвесными, ледяными, покрытыми склизкой глиной. Выбраться отсюда без веревки, кошек и посторонней помощи, да еще с одной рабочей ногой, было невозможно.
Он был в ловушке. В каменном мешке.
Буря наверху разыгралась не на шутку. Вой ветра превратился в непрерывный рев реактивного двигателя. Снег начал интенсивно засыпать отверстие наверху, грозя похоронить его заживо. Температура в яме была чуть выше, чем снаружи, ветра здесь не было, но холод от камня пробирал до костей. Это был холод склепа.
Илья проверил карманы. Спички были, в герметичном контейнере. Нож был на поясе. Но жечь здесь было нечего, кроме сырого снега и камней. Ружье осталось где-то наверху, у края провала, он выронил его при падении. Сигнальных ракет у него не было.
Шли часы. Сумерки сгустились, превращаясь в плотную, чернильную тьму. Холод начал свою медленную, методичную работу. Он пробирался под одежду, ледяными пальцами сжимая тело, замедляя кровь. Илья пытался двигаться, растирать руки, шевелить здоровой ногой, делать гимнастику, чтобы не замерзнуть. Но боль изматывала, забирала последние силы, а сознание начинало мутнеть, уплывать в спасительный сон.
Он начал думать о своей жизни. О том, что так и не успел никому передать свои знания. Что его зимовье занесет снегом, и никто даже не узнает, где он сгинул. Одиночество, которое он всегда ценил и лелеял, теперь обернулось к нему своим страшным, истинным ликом. Ликом пустоты.
— Вот и всё, Матвеич, — прошептал он в темноту, и пар изо рта был едва виден. — Отбегался. Прибрала тайга.
Он закрыл глаза, чувствуя, как приятное, обманчивое тепло разливается по телу — верный признак глубокого переохлаждения. Ему привиделось лицо Насти. Она была молодой, в летнем сарафане, улыбалась и звала его: «Илюша, идем, чай стынет...».
Вдруг сверху, сквозь вой ветра, послышался звук. Скрип снега. Тихое сопение. Звук осыпающейся земли.
Илья с усилием открыл глаза. На краю провала, на фоне чуть более светлого ночного неба, мелькнула тень. Силуэт.
— Эй! — крикнул он из последних сил. Голос был слаб, как шелест бумаги. — Кто там? Человек?
Тень исчезла, потом появилась снова. Два зеленых огонька сверкнули в темноте, отражая скудный свет луны, пробившейся сквозь тучи.
Зверь.
Волк? Если волк, то это конец. Но волки редко ходят в одиночку в такую бурю, да и не полезут они в яму.
Зверь начал бегать вокруг воронки. Сверху посыпались большие комья снега, попадая Илье на лицо. Слышалось характерное фырканье, царапанье когтей и странное поскуливание.
— Ты... — выдохнул Илья, узнавая этот звук. Сердце екнуло.
Это была она. Росомаха. Та самая.
Она не ушла. Она нашла его по следу, даже в такую метель, сквозь заносы. Зачем? Чтобы доесть, когда он замерзнет? Воспользоваться слабостью врага?
Но росомаха вела себя странно. Она не пыталась спуститься. Она яростно рыла снег вокруг края воронки, разбрасывая его во все стороны фонтанами. Она то и дело подбегала к самому краю, опасно свешивалась, заглядывала вниз и издавала громкие, резкие, гортанные звуки, похожие на грубый лай или крик.
Гав-вах! Гав-вах!
Она звала. Она подавала сигнал.
Илья не знал, кого она может звать в этой глуши на сотни километров. Но присутствие живого существа, пусть даже дикого зверя, придало ему сил. Он не один. Тонкая нить жизни натянулась.
— Я здесь... я живой... не уходи... — шептал Илья, борясь со смертельным сном.
Ночь тянулась бесконечно, как резина. Росомаха не уходила. Она бегала кругами, утаптывая снег, расширяя воронку, делая это место заметным издалека. Она работала, как маяк. Животное, которое люди считали воплощением злобы и коварства, сейчас было единственной надеждой человека.
---
Утро пришло серым, мутным, болезненным рассветом. Буря наконец стихла, выдохлась, оставив после себя тишину и огромные сугробы. Илья был в полубессознательном состоянии. Он уже не чувствовал холода, только тяжесть, словно на него положили бетонную плиту. Жизнь теплилась в нем крошечным угольком.
Километрах в пяти от этого места, с трудом переставляя лыжи, шел другой человек. Его звали Андрей. Ему было около сорока, он был крепким, широкоплечим мужчиной, инженером из города, приехавшим навестить мать в дальнем поселке и заодно поохотиться, вспомнить юность. Но тайга сыграла с ним злую шутку. Он заблудился во время бури, сбился с курса и теперь, уставший и напуганный, пытался найти выход к реке, чтобы по руслу выйти к людям.
Андрей остановился передохнуть, прислонившись к березе. Сил не было. И тут он услышал звуки.
Странные, ритмичные, резкие звуки. Не вой ветра, не стук дятла. Будто кто-то копает и истерично взвизгивает.
Андрей снял карабин с предохранителя. Страх сменился охотничьим азартом и надеждой встретить кого-то живого. Он осторожно двинулся на звук, продираясь через заснеженный кустарник. Вышел на поляну.
То, что он увидел, заставило его замереть и протереть глаза.
Посреди девственно белого поля метался некрупный бурый зверь. Росомаха. Андрей знал по рассказам местных, что это опасный, непредсказуемый хищник. Он вскинул карабин, ловя зверя в прицел. Легкая добыча, да и шкура дорогая.
Но зверь вел себя совершенно нетипично. Увидев человека, росомаха не убежала. Она отбежала на пару метров, остановилась и посмотрела прямо на Андрея. Потом вернулась к яме, которую рыла всю ночь, и снова посмотрела на человека. Она словно приглашала его.
— Что за чертовщина... — прошептал Андрей.
Росомаха снова взвизгнула, глядя в землю, а потом на Андрея. Она сделала несколько шагов к нему, потом назад к яме.
Любопытство пересилило страх. Андрей медленно, держа палец на спусковом крючке, подошел ближе. Росомаха отступила, хромая на переднюю лапу, но не ушла в лес. Она села под разлапистой елью, наблюдая.
Андрей подошел к месту, где земля была разрыта. Весь снег был утоптан лапами зверя. Посредине зияла черная дыра. Он осторожно заглянул туда.
— Эй! — крикнул он, скорее для очистки совести.
Снизу донесся слабый, едва слышный стон.
— Помо... ги...
У Андрея волосы встали дыбом под шапкой. Там был человек!
— Держись! Я сейчас! Я мигом! — заорал он, сбрасывая рюкзак, забыв про усталость.
Дальше все было как в тумане, на адреналине. Андрей достал альпинистскую веревку, которая, к счастью, была у него с собой (мать заставила взять). Он закрепил её за ствол ближайшей мощной сосны, проверил узел. Спустился вниз, в ледяной мрак.
Илья был тяжелым, почти ледяным, неподвижным. Андрей, обладая недюжинной силой, с огромным трудом обвязал старика веревкой, соорудив обвязку. Подъем занял почти час. Это был адский труд. Андрей выбился из сил, вытягивая тело охотника на поверхность сантиметр за сантиметром, сам скользя и падая, сдирая руки в кровь.
Когда Илья наконец оказался на снегу, Андрей тут же принялся разводить костер. Он накидал лапника, укутал старика в свой пуховик и спальный мешок, начал растирать его. Вскипятил крепкий сладкий чай в котелке.
Все это время росомаха сидела неподалеку, под елью. Она не уходила. Она наблюдала своими черными глазами. Когда Андрей вытащил Илью, она встала, подошла чуть ближе, потянула носом воздух, улавливая запах дыма и живого человека. Убедившись, что старик жив (Илья начал кашлять, его начало трясти от возвращающегося тепла), она развернулась.
Андрей посмотрел на нее с благоговением и страхом. Он понял.
— Ну и дела... — прошептал он, опуская кружку. — Спасибо тебе, зверюга.
Росомаха, заметно прихрамывая на правую переднюю лапу — след старой раны, которую нанес ей металл, и которую исцелило милосердие, — медленно, с достоинством ушла в лес. Больше они её в тот день не видели.
---
Спасение Ильи Матвеевича стало местной легендой. Андрей, смастерив волокуши из лыж и веток, двое суток тащил старика к ближайшей дороге, где их случайно подобрал лесовоз.
Илья провел в районной больнице полтора месяца. Двустороннее воспаление легких, сложный перелом ноги, сильное истощение. Врачи качали головами, говоря, что выжить в таких условиях — чудо, невозможное с точки зрения медицины. Илья лишь слабо улыбался в отросшую бороду. Он знал, чье это было чудо. И знал цену этому чуду.
Но самое главное изменение произошло не в его здоровье, а в его душе. Лед одиночества треснул.
Пока он лежал в больнице, Андрей часто навещал его. Оказалось, что Андрей — сын той самой Елены Петровны, фельдшера, к которой привезли полуживого Илью.
Елена Петровна была женщиной строгой, высокой, с добрыми глазами и сильными руками. Она выхаживала Илью не просто как пациента, а как родного. Приносила домашние бульоны, пироги с капустой, читала ему газеты. Они много разговаривали долгими вечерами. Илья, отвыкший от человеческого тепла, поначалу дичился, молчал, но постепенно оттаивал. Он рассказывал ей о лесе, о повадках зверей, о том, как красива тайга на рассвете, когда туман поднимается над рекой. А она рассказывала ему о своей жизни, о том, как рано овдовела, как трудно было поднимать сына в девяностые, как она гордится Андреем.
Андрей тоже привязался к старику. У него не было отца, и в мудром, спокойном, немногословном Илье он нашел того наставника, мужской стержень, которого ему не хватало. Илья учил его (пока теоретически) читать следы, вязать хитрые узлы, понимать погоду по облакам.
Когда Илью наконец выписали, возвращаться в далекое, одинокое зимовье он не стал. Нога еще болела, требовался уход, да и Елена Петровна решительно заявила:
— Куда ты пойдешь, бирюк старый? На костылях по сугробам? Пропадешь один. Поживи у нас, пока не окрепнешь окончательно. Банька есть, дом теплый, места всем хватит. Андрею помощь нужна сарай поправить, мужская рука в доме нужна.
Илья согласился. Сначала на неделю. Потом на месяц. А потом остался навсегда.
---
Весна в тот год была бурной, звонкой, победоносной. Снег сходил, обнажая черную, пахнущую жизнью землю. Ручьи шумели, смывая остатки зимы. Илья сидел на крыльце дома Елены, щурясь на яркое солнце. Рядом бегали внуки Елены — дети Андрея, приехавшие на каникулы. Илья строгал для них деревянные игрушки — медведей, оленей... и росомах.
Он больше никогда не ставил капканы. Ружье висело на стене, смазанное, но забытое.
Однажды теплым майским вечером, когда они всей большой семьей пили чай на веранде с вареньем из жимолости, Илья посмотрел на Елену, которая подливала ему чай, на Андрея, спорящего с сыном о рыбалке, на смеющихся детей. В его груди разлилось тепло, которого он не чувствовал уже сорок лет. Это было счастье. Простое, человеческое счастье быть нужным, быть любимым, быть среди своих.
Он рассказал им историю про росомаху. Впервые, во всех подробностях. Про капкан, про взгляд, про яму и про спасение.
— Значит, добро всегда возвращается? — спросила маленькая внучка Андрея, Катя, широко раскрыв глаза и перестав жевать пирог.
— Всегда, милая, — улыбнулся Илья, погладив её по голове своей большой, мозолистой рукой, в которой теперь вместо ножа была деревянная игрушка. — Даже если ты делаешь его тому, от кого не ждешь благодарности. Даже если делаешь его врагу. Лес всё помнит. Лес — это большое зеркало.
---
— Вот такая история, ребятки, — закончил Илья Матвеевич, отхлебывая чай из блюдца.
Петька и Катя сидели тихо, потрясенные рассказом.
— А она жива? Росомаха? — тихо спросил Петька.
— Кто знает... Век зверя короче человеческого. Но я думаю, её дух до сих пор хранит те места.
Илья Матвеевич прожил еще десять счастливых лет. Он стал неотъемлемой частью семьи Елены и Андрея. В поселке его уважали, называли «Дед Тайга». Он работал егерем, но странным егерем — он охранял лес от людей, гонял браконьеров, снимал чужие петли, но никогда не поднимал оружие на зверя без крайней необходимости.
А в том дальнем урочище, у карстовой воронки, охотники иногда видели следы. Говорили, что там живет старая, очень крупная, седая росомаха. Она не трогала людей, не воровала припасы. Она была хозяйкой тех мест. И иногда, когда Илья, уже будучи совсем дряхлым стариком, приезжал туда с Андреем на снегоходе просто посидеть у костра, ему казалось, что из чащи, из густого ельника, за ним наблюдают два умных, черных, понимающих глаза.
Тогда он поднимал кружку с горячим чаем в сторону темного леса и тихо, чтобы слышали только сосны, говорил:
— Спасибо, сестра. Мы с тобой одной крови.
И ветер в вершинах вековых сосен шумел в ответ, рассказывая вечную историю о том, что милосердие — это единственная сила, способная победить холод, смерть и вселенское одиночество. Жизнь — это сложное переплетение судеб, где нет случайностей. Илья спас зверя, но на самом деле в то морозное утро он спас себя — сначала от физической смерти в ледяной яме, а затем от духовной пустоты, обретя то, что считал потерянным навсегда — семью и любовь.