Жанна смотрела на список продуктов, и цифры перед глазами плыли, превращаясь в туманные пятна. Декабрьская слякоть за окном гармонировала с тем, что творилось у неё в душе. На кухонном столе, рядом с калькулятором, остывал недопитый чай.
— Толик, ты видел цены на икру? — тихо спросила она, не оборачиваясь.
Анатолий, её муж, сидел в кресле и, нахмурившись, читал новости в телефоне. Он был хорошим человеком, работящим, но перед своей матерью, Викторией Романовной, и младшей сестрой Ларой пасовал, превращаясь в виноватого школьника.
— Жан, ну что ты начинаешь? — он вздохнул, откладывая телефон. — Это же Новый год. Раз в году собираемся. Мама ждёт, Лариска с мужем приедут. Неужели мы не накроем стол?
— Накроем, Толя. Конечно, накроем, — Жанна устало потёрла переносицу. — Только давай посчитаем. Гусь, икра, нарезка, алкоголь, фрукты, салаты. Плюс подарки твоим племянникам. У меня выходит почти тридцать тысяч. Это половина моей зарплаты. А нам ещё за отопление платить.
Она развернулась к мужу. В её глазах не было злости, только безмерная усталость.
— Я предложила Ларе скинуться. Хотя бы по пять тысяч с семьи. Знаешь, что она ответила?
Толик отвёл взгляд. Он знал свою сестру. Лариса, тридцатипятилетняя «творческая натура», работала администратором в салоне красоты два дня в неделю, а остальное время искала себя. Её муж Гена, вечно жующий и недовольный, работал в охране и считал, что ему все должны.
— Она сказала, — продолжила Жанна, чеканя слова, — что приглашать гостей и требовать с них деньги — это жлобство. И что «у мамы давление подскочило», когда она узнала о моей меркантильности.
— Ну, может, правда, не стоит? — пробормотал Толик. — Я премию получу…
— Твою премию мы отложили на ремонт машины, Толя! — голос Жанны дрогнул. — Почему я должна стоять у плиты двое суток, тратить наши деньги, а они придут, поедят, покритикуют и уйдут? Где здесь справедливость?
— Жанночка, ну потерпи. Родня же…
Тридцатого декабря квартира Жанны напоминала горячий цех. На плите булькал холодец, в духовке томились коржи для «Наполеона». Жанна спала четыре часа. Ноги гудели так, словно к лодыжкам привязали гири.
Звонок в дверь раздался ближе к вечеру. На пороге стояла Виктория Романовна. В новой норковой шапке, с поджатыми губами. Она пришла «проконтролировать процесс», так как жила в соседнем доме.
— Фу, как пахнет варёным луком, — вместо приветствия сказала свекровь, проходя в кухню и даже не снимая шапки. — Жанна, ты проветривай. А то гости придут, а у тебя как в столовой.
— Здравствуйте, Виктория Романовна. Гости завтра придут, выветрится.
Свекровь подошла к столу, где Жанна нарезала овощи на оливье.
— Картошку крупно режешь. Толик любит мелко. И надеюсь, майонез ты сама делала? В магазинном одна химия, у Гены изжога будет.
— Гена может принести свой майонез, если у него такой нежный желудок, — не сдержалась Жанна. Нож громко стукнул о доску.
Виктория Романовна театрально схватилась за сердце.
— Вот, значит, как? Мы к вам со всей душой, а ты… Я, между прочим, вам подарок принесла.
Она достала из сумки маленькую баночку шпрот и пачку бумажных салфеток.
— Это к столу. Чтобы не говорили, что мы с пустыми руками. А Ларочка принесет свою фирменную шарлотку. Правда, у них сейчас трудности, Гена машину поцарапал, так что ты уж, Жанна, не попрекай их куском хлеба. Будь мудрее. Женщина должна сглаживать углы, а не считать копейки.
Жанна смотрела на банку шпрот — самую дешёвую, по акции — и чувствовала, как к горлу подступает ком. Дело было не в деньгах. Дело было в том, что её, живого человека, превратили в функцию. В обслуживающий персонал с функцией банкомата.
— Кстати, — свекровь присела на табурет, — ты скатерть ту, с пятном, не стели. У меня есть хорошая, льняная, но я её не дам, вы же всё равно заляпаете. Купи новую. И салфетки тканевые нужны, бумажные — это моветон.
Тридцать первого декабря, за час до боя курантов, Жанна стояла в ванной. Она смотрела на своё отражение: серые круги под глазами, наспех уложенные волосы, платье, которое стало тесновато. Она хотела плакать, но слёз не было. Была только пустота.
Из гостиной уже доносились голоса. Лара с Геной и двумя детьми пришли на полчаса раньше. Дети — разбалованные мальчишки семи и девяти лет — уже носились по квартире, сшибая углы.
— О, тётка Жанна! — крикнул старший, заглядывая в ванную. — А чё, икры чёрной не будет? Папа сказал, что ты зажала!
Жанна вышла к гостям. Стол ломился. Запечённый гусь с яблоками, три вида салатов, мясная нарезка, бутерброды с красной икрой (чёрную, увы, «зажала»), соленья.
Гена уже сидел за столом, расстегнув верхнюю пуговицу рубашки, и накладывал себе огромную порцию салата с языком.
— Ну, хозяйка, где водка? — гаркнул он. — А то сухомятка одна.
Лара, в блестящем платье, сидела на диване и листала инстаграм.
— Жанна, ты какая-то квёлая, — бросила она, не отрываясь от экрана. — Могла бы и подкраситься поярче. Праздник же. Я вот, например, три часа на укладку потратила. Мы же создаем атмосферу!
— Атмосферу? — переспросила Жанна, ставя на стол блюдо с горячим. — Лара, ты обещала шарлотку.
— Ой, ты знаешь, у меня тесто не поднялось. Я решила не позориться и оставить пирог дома. Да у тебя и так еды навалом, куда ещё? Лучше скажи, ты детям подарки купила? Они лего хотели.
Виктория Романовна сидела во главе стола, как королева-мать.
— Толик, налей мне вина, — скомандовала она. — А ты, Жанна, не стой столбом, тарелки меняй. У Гены уже грязная.
И тут случилось то, что заставило сердце сжаться. Жанна пошла на кухню за чистой тарелкой. Она остановилась в коридоре, чтобы перевести дух, и услышала разговор из комнаты. Дверь была приоткрыта.
— …Да она клуша, — лениво говорил Гена, чавкая. — Готовит, конечно, неплохо, но скучная. Толян, как ты с ней живешь? Ни огонька.
— И не говори, — подхватила Лара. — Жадная стала. Пять тысяч просила! Представляешь, мам? С родной сестры! У нас и так денег нет, а она со своими счетами. Мещанка.
— Терпи, сынок, — голос Виктории Романовны звучал снисходительно. — Зато она удобная. Прибрано, наготовлено. Где ты сейчас такую дуру найдешь, чтобы и работала, и вас всех обслуживала? Пользуйся, пока она молчит. А на сторону сходить всегда успеешь, дело мужское…
Жанна прислонилась спиной к прохладной стене. По щеке скатилась одна-единственная, жгучая слеза. Она вспомнила, как вчера в магазине отказала себе в любимых конфетах, чтобы купить деликатесную рыбу для Гены. Как неделю лечила спину мазями, чтобы вымыть окна к приходу свекрови. Она поняла, что для этих людей она — не человек. Она — удобный стул, который можно пинать.
Она вытерла слезу ладонью. Внутри, где только что была пустота, начало разгораться холодное, яростное пламя.
Жанна вошла в комнату. В руках у неё было пусто. Ни тарелок, ни салфеток. Она подошла к столу и выключила телевизор, на котором как раз Женя Лукашин пел про «вагончики».
Наступила тишина. Гена замер с вилкой у рта.
— Э, ты чего? — спросил он.
— Встали и вышли, — тихо сказала Жанна.
— Что? — Виктория Романовна поперхнулась вином. — Жанна, ты перепила?
— Я сказала: встали. И вышли. Вон из моего дома. Все трое. И детей заберите.
— Жанка, ты офигела? — взвизгнула Лара. — Мы гости! Сейчас двенадцать часов! Куда мы пойдем?
— Мне всё равно, — голос Жанны стал звонким, металлическим. — Вы назвали меня клушей, жадной и удобной дурой. Я всё слышала. Праздник окончен. Атмосферу вы создали, а теперь забирайте её с собой.
Толик сидел бледный. Он переводил взгляд с жены на мать.
— Толя! — взревела Виктория Романовна. — Уйми свою психопатку! Она мать родную выгоняет!
Толик медленно встал. Он посмотрел на жену. Увидел её дрожащие руки, её прямую спину, её глаза, полные боли и решимости. И вдруг он словно проснулся от многолетнего гипноза. Он вспомнил, как Жанна плакала по ночам от усталости, а он говорил «потерпи». Он посмотрел на лоснящееся лицо Гены, на надменную гримасу сестры.
— Вы не слышали? — сказал Толик. Его голос был низким и страшным. — Жанна сказала: вон.
— Толя? — прошептала мать, не веря своим ушам. — Ты меня выгоняешь? Ради этой..?
— Ради моей жены, — отрезал Анатолий. — Которую вы годами жрали. Ты, мама, называла её удобной дурой? Так вот, умный здесь я., Потому что выбрал её. А вы — паразиты.
Он подошёл к Гене, который всё ещё пытался дожевать кусок гуся.
— Положи вилку, Гена. И катись колбаской.
— Да вы больные! — заорала Лара, вскакивая. — Мы больше ногой сюда! Мы проклянем вас!
— И пакеты с едой оставьте, — рявкнул Толик, когда Лара потянула руки к блюду с нарезкой. — Это куплено на деньги «мещанки». Вы же не вложили ни копейки. Забирайте свои шпроты и валите.
Сборы были быстрыми и громкими. Виктория Романовна хваталась за сердце, обещала переписать завещание на приют для кошек и проклинала тот день, когда родила сына. Лара визжала, одевая детей. Гена матерился, пытаясь найти второй ботинок.
Когда дверь за ними захлопнулась, в квартире повисла звенящая тишина.
Жанна стояла посреди разгромленной гостиной и её трясло. Адреналин отхлынул, оставив слабость.
Толик подошёл к ней и крепко обнял. Он прижимал её к себе так сильно, словно боялся, что она растворится.
— Прости меня, — шептал он ей в макушку. — Прости, что я был слепым идиотом. Прости, Жанка.
Она уткнулась ему в плечо и, наконец, разрыдалась. Горько, навзрыд, выплакивая годы обид.
Через полчаса они сидели на кухне. В гостиную идти не хотелось — там пахло чужими духами и злобой.
На маленьком кухонном столе стояла тарелка с гусём, которого они так и не попробовали, и две рюмки водки.
— Знаешь, — сказала Жанна, вытирая глаза салфеткой, — я ведь прочитала недавно одну вещь. Психологи называют это «эффектом ведра с крабами». Если один краб пытается выбраться из ведра, другие тянут его обратно. Не потому что им это нужно, а чтобы он не стал свободным. Твоя родня — это крабы, Толь.
— А я, получается, был крышкой от этого ведра, — грустно усмехнулся муж. — Но больше я её не закрою.
За окном начали грохотать салюты. Наступал Новый год.
— Толь, — Жанна вдруг улыбнулась, впервые за две недели искренне. — А давай гуся прямо руками есть? И икру ложками? Нам ведь теперь экономить не надо.
— Давай, — рассмеялся Толик, отламывая хрустящую ножку. — И, кстати, я вспомнил. Тот ремонт машины... он подождёт. Давай купим тебе то пальто? Ну, которое ты смотрела месяц назад.
Жанна откусила кусок сочного мяса. Оно было восхитительным. Самым вкусным в её жизни. Потому что в нём не было привкуса унижения.
Телефон Виктории Романовны звонил где-то в недрах квартиры — она забыла его на тумбочке в прихожей, но никто не собирался отвечать. В эту ночь в квартире Жанны и Толика праздновали не просто Новый год. Они праздновали начало своей настоящей, отдельной жизни.