Часть 1: Паттерн
В три часа ночи Вера Ланцова поняла, что сходит с ума.
Она смотрела на экран уже сорок минут, не моргая, пока глаза не начали слезиться. Карта B-мод поляризации — тепловая карта всего неба, развёрнутая в овал Моллвейде — светилась мягкими переливами красного и синего. Космическое микроволновое излучение. Эхо Большого Взрыва, растянутое на всю Вселенную. Она видела эти карты тысячи раз.
Но не такие.
В нижнем левом квадранте, там, где данные с «Реликта-3» перекрывались с архивом Planck, проступала структура. Не артефакт обработки — она проверила пайплайн трижды. Не галактическая пыль — спектральная сигнатура не совпадала. Что-то другое. Что-то, чего там быть не могло.
Вера потёрла глаза. Серверная гудела за стеной — низкий, почти утробный звук, к которому она давно привыкла. Кондиционер гнал холодный воздух, и она куталась в старый кардиган, хотя снаружи, в пустыне Атакама, было плюс двадцать пять даже ночью. Здесь, на высоте пяти тысяч метров, воздух был таким сухим, что губы трескались за считанные часы. Идеальные условия для наблюдений. Отвратительные — для всего остального.
Она отхлебнула кофе. Холодный. Когда она его налила? Час назад? Два?
Снова посмотрела на экран.
Структура никуда не делась.
Это было похоже на... Вера не могла подобрать слово. На узор? На отпечаток? На лицо, проступающее из хаоса — то самое ощущение, когда смотришь на облака и вдруг видишь профиль, глаз, улыбку. Парейдолия. Мозг находит паттерны там, где их нет.
Но мозг не находит восьмисигмовые отклонения.
Она открыла статистический модуль и запустила расчёт заново. Те же данные, тот же алгоритм, та же проверка на значимость. Зелёный индикатор прогресса пополз по экрану. Вера откинулась в кресле и посмотрела на свои руки.
Левая слегка дрожала. Тремор появился месяц назад — сначала она списывала на кофеин, на недосып, на высоту. Потом слетала в Сантьяго, к неврологу. Вернулась с диагнозом, который не стала никому сообщать.
Боковой амиотрофический склероз. Ранняя стадия. Два-четыре года активной жизни.
Она перевела взгляд на запястье. Часы Ани — дешёвые электронные Casio с пластиковым ремешком — показывали 03:47. Аня носила их в старших классах, потом забросила, потом Вера нашла их в коробке с вещами после похорон и с тех пор не снимала. Они были ей велики. Они не подходили к её возрасту, к её должности, ко всему. Она носила их каждый день.
Расчёт завершился.
Восемь целых три десятых сигмы.
Вера медленно выдохнула.
Три сигмы — это интересно. Пять сигм — это открытие. Восемь — это либо Нобелевская премия, либо ошибка в коде, либо конец карьеры. Четвёртого не дано.
Она встала, прошлась по комнате. Ноги затекли от долгого сидения. За окном не было ничего — только чернота без звёзд, потому что окна лаборатории выходили на склон горы, а не на небо. Небо здесь берегли. Небо здесь было всем.
Снова села. Открыла исходный код пайплайна и начала читать строчку за строчкой. Это займёт часы. Это нужно сделать.
К семи утра она нашла три потенциальные ошибки, исправила их, перезапустила расчёт и получила восемь целых одну десятую сигмы. Аномалия не исчезла. Она стала чуть менее значимой — и от этого более пугающей. Настоящий сигнал не должен зависеть от мелких багов. Артефакт — должен.
Это был настоящий сигнал.
В столовой обсерватории пахло подгоревшими тостами и растворимым кофе. Вера взяла поднос, положила что-то — она не посмотрела что — и села у окна. Отсюда была видна пустыня: охряные холмы, уходящие к горизонту, редкие кактусы, белёсое небо без единого облака. Атакама — самое сухое место на Земле. Здесь не шли дожди годами. Здесь лежали мумии, которым было пять тысяч лет, и они выглядели так, будто умерли вчера. Здесь всё сохранялось.
— Вера Игнатьевна?
Она подняла голову. Даниил Бортник стоял рядом с подносом в руках — высокий, худой, в неизменном сером худи с логотипом MIT. Он там не учился, купил на конференции, но носил каждый день, как талисман. Ему было двадцать девять, он работал в её группе второй год и боялся её так, как боятся строгих матерей.
— Садись, — сказала она.
Он сел напротив. На его подносе лежала тарелка с яичницей и стакан апельсинового сока. Вера посмотрела на свой поднос и обнаружила там пустую тарелку и вилку. Она забыла положить еду.
— Вы не спали? — спросил Даниил.
— Работала.
— Над B-модами?
— Да.
Он помолчал, ковыряя яичницу. Потом сказал:
— Я тоже кое-что нашёл. Вчера вечером. Хотел дождаться утра, чтобы... — Он замялся. — Чтобы убедиться, что мне не показалось.
Вера почувствовала, как по спине пробежал холодок.
— Что нашёл?
Даниил достал телефон, открыл фотографию. График корреляционной функции. Красная линия — данные, синяя — модель. Между ними — отклонение. То же самое отклонение, которое она видела всю ночь.
— Это в третьем квадранте, — сказал он. — Я проверял взаимную корреляцию между масштабами. Там есть... структура. Не шум. Не пыль. Я не знаю, что это.
Вера смотрела на экран его телефона. Потом — на него.
— Какая значимость?
— Семь и восемь. — Он сглотнул. — Я перепроверил четыре раза.
Семь и восемь. У неё — восемь и одна. Независимые проверки, разные участки неба. Если это артефакт — он должен быть везде одинаковый. Если это сигнал...
— Никому не говори, — сказала Вера. — Пока.
— Но...
— Пока.
Он кивнул. Не спросил почему. Может быть, понял. Может быть, просто привык её слушаться.
Вера встала, оставив пустую тарелку на столе.
— Через час в моём кабинете. Принеси всё, что у тебя есть.
В кабинете Веры было холодно и пусто. Стол, компьютер, кресло, шкаф с распечатками, которые никто не читал. На стене — старый плакат с картой CMB, ещё от WMAP, начала двухтысячных. На столе — ничего личного.
Раньше здесь стояла фотография. Аня на выпускном, в синем платье, с улыбкой, от которой у Веры до сих пор перехватывало горло. Она убрала её в ящик три года назад, когда поняла, что не может работать, глядя на это лицо. Фотография лежала там до сих пор. Иногда Вера открывала ящик, просто чтобы убедиться.
Даниил пришёл вовремя, с ноутбуком под мышкой. Следующие четыре часа они сравнивали результаты. К полудню картина стала яснее — и страшнее.
Аномалия была не в одном месте. Она была везде. Слабая, на грани обнаружения, но везде. Корреляция между разными участками неба, которой не должно быть по стандартной модели. Как будто кто-то взял случайный шум и... упорядочил его. Совсем немного. Почти незаметно.
— Это не может быть пылью, — сказал Даниил в сотый раз. — Пыль не даёт такую корреляцию.
— Я знаю.
— И не инструментальная систематика. Мы видим это в данных Planck тоже, если знать, где искать.
— Я знаю.
— Тогда что это?
Вера молчала. Она знала, что это. Она знала с трёх часов ночи, когда впервые увидела структуру и почувствовала, как волосы встают дыбом на затылке. Она просто не могла произнести это вслух.
— Вера Игнатьевна?
— Проверь ещё раз, — сказала она. — С другим пайплайном. Напиши свой код с нуля, не используя мой. Если получишь тот же результат — тогда поговорим.
Он кивнул и ушёл. Вера осталась одна.
За окном садилось солнце. Пустыня окрасилась в оттенки розового и золотого — невозможно красиво, как всегда. Вера смотрела на это каждый вечер уже три года и до сих пор не привыкла.
Она открыла ящик стола. Фотография Ани смотрела на неё.
Последний раз они разговаривали по телефону, за два часа до аварии. Аня позвонила сказать, что бросает физфак. Что хочет заниматься искусством. Что устала быть «дочерью великой Ланцовой». Вера ответила... Вера ответила много чего. Слова, которые невозможно взять назад. «Ты тратишь свой потенциал.» «Я столько в тебя вложила.» «Ты думаешь только о себе.»
Последние слова, которые Аня от неё услышала.
Потом — визг тормозов, удар, темнота. Аня возвращалась домой в слезах. Не справилась с управлением.
Вера закрыла ящик.
Она вернулась к данным.
Через три дня Даниил принёс результаты независимой проверки. Восемь целых ноль десятых сигмы. Код — совершенно другой. Результат — тот же.
Они сидели в её кабинете, глядя на экран, и молчали.
— Там есть ещё кое-что, — наконец сказал Даниил. Голос у него был странный. — Я не хотел говорить, пока не проверю. Но теперь...
— Что?
Он открыл новое окно. Ряд чисел.
— Я посмотрел на угловые масштабы корреляции. Не непрерывный спектр, а дискретные значения. Там есть... последовательность.
Вера уставилась на экран.
2, 3, 5, 7, 11, 13, 17...
Простые числа.
— Это не может быть случайностью, — прошептал Даниил. — Вероятность...
— Я знаю, какая вероятность.
Около нуля. Меньше, чем около нуля. Вселенная не кодирует простые числа в реликтовом излучении. Это делает только разум.
Вера откинулась в кресле. Руки дрожали — обе теперь, не только левая. Тремор или страх, она не знала.
— Даня, — сказала она тихо, — мы только что нашли доказательство того, что Вселенную кто-то... подписал.
Он не ответил. Просто смотрел на экран, где простые числа светились зелёным на чёрном фоне.
За окном опускалась ночь. Небо над Атакамой наливалось звёздами — тысячи, миллионы, так ярко, как нигде больше на Земле. Реликтовое излучение было везде, невидимое глазу, но реальное. И в нём, оказывается, было послание.
Кто-то закодировал сообщение в гравитационных волнах Большого Взрыва. Тринадцать миллиардов лет назад — нет, до этого, до звёзд, до галактик, до всего. В самой ткани пространства-времени.
И они его нашли.
Часть 2: Сигнал
Следующие семьдесят два часа Вера почти не спала.
Они с Даниилом работали посменно, проверяя каждый аспект открытия. Альтернативные объяснения. Систематические ошибки. Контаминация данных. Каждую гипотезу, которую могли придумать, — и каждую, которую нашли в литературе.
Ничего не подходило.
Аномалия была реальна. Простые числа в угловых масштабах корреляции — не случайность. И, что хуже всего, чем глубже они копали, тем больше структуры находили.
На четвёртый день Даниил сказал:
— Там есть ещё последовательности. Не только простые числа. Фибоначчи. Степени двойки. Основания натуральных логарифмов с точностью до третьего знака.
Вера смотрела на его распечатки. Математические константы, закодированные в поляризации реликтового излучения.
— Это как «Контакт», — прошептал Даниил. — Помните? Фильм. Там инопланетяне посылали простые числа, чтобы...
— Я знаю, — перебила Вера. — Но это не радиосигнал. Это не что-то, что послали нам. Это что-то, что было заложено... — Она запнулась. — До всего. До звёзд. До материи.
Она встала, подошла к окну. Дневная пустыня была выжженной и мёртвой, но в лаборатории работал кондиционер, и она снова куталась в кардиган.
— Примордиальные гравитационные волны, — сказала она, больше себе, чем ему. — Они возникли в эпоху инфляции. Десять в минус тридцать шестой секунды после Большого Взрыва. До кварков. До электронов. До всего, что мы называем материей.
— Я знаю.
— Если кто-то модулировал эти волны... — Она повернулась к нему. — Даня, они существовали до нашей Вселенной. В буквальном смысле. Это не инопланетяне из другой галактики. Это что-то из... до.
Он молчал. Потом спросил:
— Что нам делать?
Хороший вопрос. Правильный вопрос. Вера думала об этом три дня и не нашла ответа.
Опубликовать — значит подвергнуться проверке. Каждый космолог на планете будет искать ошибки. И если ошибок не найдут — а их не найдут, она была уверена — начнётся хаос. Религиозный, философский, политический. Мир изменится навсегда.
Не публиковать — невозможно. Через две недели данные «Реликта-3» станут публичными. Любой сможет их скачать. Кто-нибудь найдёт аномалию. Вопрос только — кто.
— Нам нужен авторитет, — сказала Вера. — Кто-то, кому поверят. Кто сможет защитить открытие от... от «BICEP2».
Даниил кивнул. Он помнил. Все помнили.
BICEP2, 2014 год. Команда объявила об открытии примордиальных гравитационных волн. Пресс-конференция. Нобелевские прогнозы. А потом — позор. Оказалось, что сигнал был галактической пылью. Репутации рухнули. Целое направление космологии оказалось под подозрением на годы.
Вера знала, кто может помочь. И знала, что обратиться к нему — последнее, чего ей хочется.
— Я позвоню Хольму, — сказала она.
Даниил поднял брови.
— Маркусу Хольму? Вашему бывшему научному руководителю?
— Да.
— Но вы же...
— Я знаю.
Она знала. Хольм был в команде BICEP2. Он был одним из тех, кто праздновал на пресс-конференции. И одним из тех, кто потом публично признал ошибку. С тех пор он стал самым осторожным человеком в космологии. Ничто не проходило через него без тройной проверки. Его слово весило больше, чем слово любого другого учёного в этой области.
Если он поддержит их — им поверят.
Если нет — они будут уничтожены.
Звонок состоялся вечером того же дня, когда в Стокгольме было утро.
Лицо Хольма на экране было всё таким же — резкие черты, седые волосы, очки в тонкой оправе. Он постарел, но не сильно. Ему шестьдесят один, вспомнила Вера. На девять лет старше неё.
— Вера, — сказал он вместо приветствия. — Неожиданно.
— Я знаю. Нам нужно поговорить.
— О чём?
Она помолчала, выбирая слова.
— Я нашла кое-что в данных «Реликта-3». В B-модах. Это... — Она остановилась. — Я не могу объяснить по видео. Мне нужно показать лично.
Хольм нахмурился.
— Ты летишь в Стокгольм? Ради аномалии в данных?
— Это не просто аномалия.
— Все аномалии «не просто аномалии», пока не окажутся именно ими.
Вера стиснула зубы. Он не изменился.
— Маркус, я работаю с CMB тридцать лет. Я знаю, как выглядит шум. Я знаю, как выглядит пыль. Я знаю, как выглядят систематики. Это не похоже ни на что из этого.
— На что это похоже?
Она посмотрела ему в глаза через экран.
— На сигнал.
Долгое молчание. Хольм снял очки, протёр их полой пиджака. Надел обратно.
— Приезжай, — сказал он наконец. — Покажешь. Но, Вера... — Он сделал паузу. — Если это то, на что ты намекаешь, — это нужно проверить десять раз, прежде чем произносить вслух. Ты понимаешь?
— Понимаю.
— Хорошо. Жду тебя в среду.
Экран погас. Вера сидела в темноте кабинета, глядя на своё отражение в мониторе.
Она не сказала ему про простые числа. Не сказала про математические константы. Хотела сначала увидеть его лицо.
Хотела знать, увидит ли он то же, что и она.
Перед отлётом она зашла к врачу в Сантьяго. Неврологический центр на окраине города, бежевые стены, запах антисептика. Тот же кабинет, что месяц назад, когда ей поставили диагноз.
— Прогрессирует? — спросила она.
Доктор Риверо посмотрела результаты ЭМГ.
— Медленно. Тремор усилился, но функциональность сохранена. Вы принимаете рилузол?
— Да.
— Хорошо. — Риверо сняла очки. — Доктор Ланцова, мы говорили об этом в прошлый раз. Вам нужно подумать о будущем. Планирование, поддержка, юридические вопросы...
— Я знаю.
— У вас есть семья? Кто-то, кто может...
— Нет.
Это было не совсем правдой. Была Елена — бывшая жена, которой она не звонила год. Были коллеги, которые уважали её издалека. Была память об Ане.
— Подумайте об этом, — сказала Риверо мягко. — Пожалуйста.
Вера кивнула, взяла рецепты и ушла.
В самолёте до Стокгольма она смотрела в окно на облака. Где-то там, за пределами атмосферы, реликтовое излучение заполняло всё пространство. Температура 2,725 кельвина. Остаточный жар Большого Взрыва, растянутый и охлаждённый расширением Вселенной. Самый древний свет — если это можно назвать светом. Микроволны, невидимые глазу.
И в них — послание.
Она думала о тех, кто его отправил. Существа из... откуда? Из времени до времени? Из предыдущей вселенной? Пенроуз писал о конформной циклической космологии, о том, что наш Большой Взрыв мог быть «бесконечно далёким будущим» предыдущего эона. Она читала его статьи, но никогда не принимала всерьёз. Теория без проверяемых предсказаний. Красивая математика, но не физика.
А теперь у неё было предсказание. Точнее — данные, которые укладывались в теорию лучше, чем во что-либо ещё.
Кто-то существовал до нас. Кто-то нашёл способ пережить конец своей вселенной — или хотя бы послать сообщение через этот конец. И сообщение дошло.
Тринадцать миллиардов лет в пути. Дольше, чем существуют звёзды.
Вера закрыла глаза и попыталась представить этих существ. Не смогла. Как муравей не может представить человека — не по размеру, по категории мышления. Они были настолько далеко от неё, что само слово «далеко» теряло смысл.
И всё же они говорили на языке, который она понимала.
Математика. Физика. Простые числа.
Это было единственное, что могло пережить смену вселенных.
Стокгольм встретил её снегом и серым небом. Институт Хольма располагался в старом здании на Вальхаллавэген — красный кирпич, высокие окна, атмосфера девятнадцатого века. Внутри пахло кофе и старой бумагой.
Хольм ждал в своём кабинете. Бабочка на месте — тёмно-синяя с серебряным узором. Костюм безупречный, как всегда. На стене за его спиной Вера увидела фотографию, которую помнила: команда BICEP2 перед телескопом, все улыбаются, ещё не зная, что их ждёт.
— Садись, — сказал он, указывая на кресло. — Кофе?
— Спасибо.
Он налил ей из термоса. Фарфоровая чашка с логотипом института. Вера отпила — хороший кофе, гораздо лучше, чем бурда на обсерватории.
— Итак, — сказал Хольм, садясь напротив. — Покажи мне, что тебя так взволновало.
Вера достала ноутбук. Открыла презентацию, над которой работала в самолёте.
Первый слайд: карта B-мод.
— Это данные «Реликта-3» за последние восемь месяцев. Объединённые с архивом Planck. Стандартная обработка.
Хольм кивнул.
— Здесь, — она показала, — видна аномалия. Избыточная корреляция между разными угловыми масштабами.
— Какая значимость?
— Восемь сигм.
Он не выразил удивления. Только чуть прищурился.
— Продолжай.
Следующий слайд: графики корреляций.
— Независимая проверка моим сотрудником. Другой код, другой пайплайн. Тот же результат.
— Даниил Бортник? — Хольм знал всех в области. — Молодой украинец?
— Да.
— Он надёжен?
— Я бы не привезла данные, если бы не была уверена.
Хольм кивнул. Следующий слайд.
— Теперь главное. — Вера сделала паузу. — Дискретная структура угловых масштабов. Не непрерывный спектр, а последовательность.
На экране появились числа. 2, 3, 5, 7, 11, 13, 17...
Хольм смотрел на них. Его лицо не изменилось, но Вера видела, как побелели костяшки пальцев, сжимающих ручку кресла.
— Это...
— Простые числа. Да.
Тишина.
— Дальше, — сказала она. — Последовательность Фибоначчи. Степени двойки. Число e с точностью до четвёртого знака.
Она показала всё. Хольм молчал.
Когда презентация закончилась, он встал и подошёл к окну. За окном шёл снег — мягкий, медленный, почти театральный.
— Ты понимаешь, что ты мне показала? — спросил он, не оборачиваясь.
— Да.
— Ты понимаешь, что если это ошибка — твоя карьера закончена? Моя — тоже, если я поддержу?
— Да.
— И ты понимаешь, что если это не ошибка...
Он не закончил. Вера знала, что он хотел сказать. Если это не ошибка — мир никогда не будет прежним.
Хольм повернулся к ней.
— Мне нужно время. Несколько дней. Я хочу посмотреть данные сам.
— Конечно.
— И, Вера... — Он помедлил. — Никому ни слова. Ни коллегам, ни журналистам, ни семье. Пока я не проверю.
— У меня нет семьи.
Он посмотрел на неё — долгим, странным взглядом. Потом кивнул.
— Тогда просто никому. Договорились?
— Договорились.
Она ушла, оставив ему копию данных. Снег всё шёл. Вера брела по улицам Стокгольма, не замечая холода, не замечая прохожих.
Она сделала всё, что могла. Теперь оставалось ждать.
Часы Ани на запястье показывали 15:47. Прошло ровно восемь лет и три месяца с её смерти. Вера помнила точную дату, точное время, точные последние слова. Она помнила всё.
И теперь у неё было послание из времени до времени, а дочь лежала в московской земле, и никакое знание о выживании вселенных не могло вернуть её назад.
Часть 3: Скептик
Хольм позвонил через четыре дня.
— Приходи, — сказал он коротко. — Нам нужно поговорить.
Вера была в гостинице на другом конце города. Она ждала его звонка, не выходя из номера, проверяя телефон каждые полчаса. Теперь она стояла у окна, глядя на зимний Стокгольм, и чувствовала, как сердце колотится в груди.
По его голосу ничего нельзя было понять.
Она оделась и вышла. Снег перестал, но улицы были завалены — белые тротуары, белые крыши, белое небо. Вера шла пешком, хотя можно было взять такси. Ей нужно было время, чтобы подготовиться.
Институт встретил её тем же запахом кофе и бумаги. Она поднялась на третий этаж, прошла по коридору, постучала в дверь кабинета Хольма.
— Войди.
Он сидел за столом, заваленным распечатками. Графики, таблицы, куски кода. Он работал, понял Вера. Серьёзно работал, не просто «смотрел данные».
— Садись, — сказал он.
Она села. Кофе на этот раз не предложил.
Хольм снял очки, потёр переносицу. Выглядел усталым — под глазами тени, щетина на подбородке. Он тоже не спал эти четыре дня.
— Я проверил всё, — сказал он наконец. — Твой анализ. Твой код. Данные. Альтернативные пайплайны. Архив Planck. Всё.
Вера молчала, ожидая.
— Аномалия реальна. — Он поднял руку, останавливая её радость. — Не перебивай. Аномалия реальна. Статистическая значимость высокая. Корреляции, которые ты показала, — не артефакт обработки.
— Тогда...
— Но это не значит то, что ты думаешь.
Он встал, подошёл к доске на стене. Там были записи — его почерк, формулы, стрелки, знаки вопроса.
— Простые числа в угловых масштабах, — сказал он. — Красиво. Эффектно. Но, Вера, ты понимаешь, сколько закономерностей можно найти в любом наборе данных, если искать достаточно долго?
— Это не...
— Эффект множественных сравнений. Ты искала структуру — и нашла. Но сколько других структур ты не нашла? Сколько тестов запустила, прежде чем наткнулась на простые числа? Каждый дополнительный тест увеличивает вероятность ложноположительного результата.
— Я знаю статистику.
— Тогда ты должна знать, что восемь сигм превращаются в две, если учесть все проверки, которые ты провела.
Вера почувствовала, как внутри поднимается злость.
— Маркус, я не первокурсница. Я учла поправку на множественность. Даже после неё — шесть сигм.
— Шесть сигм, — повторил он задумчиво. — Знаешь, в 2014 году у нас тоже было шесть сигм. Мы были уверены. Абсолютно уверены.
Он повернулся к ней.
— А потом оказалось, что мы ошиблись. Пыль. Банальная галактическая пыль, которую мы недооценили. И нас подняли на смех. — Его голос стал жёстче. — Я дал интервью пятнадцати журналам. Я сказал, что это «окно в первые мгновения Вселенной». Я сказал, что это «величайшее открытие века». А через полгода я извинялся перед всей мировой наукой.
Он сел обратно.
— Я не переживу этого второй раз. И я не позволю тебе пережить это в первый.
Вера смотрела на него — на этого человека, который когда-то был её ментором, который научил её всему, что она знала о CMB-космологии, который сейчас отказывал ей в праве на величайшее открытие в истории науки.
— Ты боишься, — сказала она тихо.
— Да. И ты должна бояться тоже.
— Я не боюсь быть неправой. Я боюсь не узнать правду.
Хольм покачал головой.
— Вера, послушай меня. Я не говорю, что ты ошиблась. Я говорю, что нам нужно больше данных. Независимые подтверждения. LiteBIRD запустят через два года — их данные либо подтвердят, либо опровергнут твою аномалию.
— Через два года я могу быть мертва.
Слова вырвались раньше, чем она успела подумать. Хольм замер.
— Что ты сказала?
Вера молчала. Потом, медленно:
— У меня БАС. Диагностировали месяц назад. Ранняя стадия, но... — Она развела руками. — Два-четыре года. Может, меньше.
Тишина была оглушительной. Хольм смотрел на неё так, будто видел впервые.
— Вера...
— Не надо. — Она подняла руку. — Я не за сочувствием. Я хочу, чтобы ты понял: у меня нет двух лет. У меня нет времени ждать LiteBIRD. Если это открытие реально — я хочу увидеть, как мир его примет. Если нет — я хочу знать, что ошиблась. Но я не хочу умереть, гадая.
Хольм долго молчал. Потом встал, подошёл к шкафу, достал бутылку виски и два стакана. Налил, протянул ей.
— Я не знал, — сказал он. — Прости.
Она приняла стакан. Не выпила — просто держала в руках.
— Это ничего не меняет в научном плане, — сказала она. — Данные — это данные. Моя болезнь не делает их правдой.
— Нет. Но она делает твою торопливость понятной.
— Моя торопливость — не из-за болезни. Через десять дней данные «Реликта-3» станут публичными. Если я не объявлю об открытии до этого — его сделает кто-то другой. Или, что хуже, объявят шумом, не заметив структуры.
Хольм отпил виски.
— Ты хочешь, чтобы я поддержал тебя на публике?
— Да.
— Я не могу.
Слова упали между ними как камень.
— Почему?
— Потому что я не уверен. — Он посмотрел ей в глаза. — Вера, я вижу то же, что и ты. Аномалия. Корреляции. Числа. Я вижу — и я хочу верить. Но желание — не аргумент. Наука — не демократия и не вера. Мне нужно больше, чем шесть сигм и красивая история.
— Что тебе нужно?
— Независимое подтверждение. Хотя бы одно. Не твоя команда, не мой анализ — кто-то третий, кто посмотрит на данные холодными глазами и скажет: «Да, это реально».
Вера допила виски одним глотком. Горло обожгло.
— Данные закрыты до публикации. Я не могу послать их никому официально.
— Неофициально?
Она посмотрела на него. Он предлагал... что? Слив данных? Нарушение протокола?
— Если я сделаю это и окажусь неправа...
— Ты потеряешь работу. Репутацию. Всё.
— А если окажусь права?
Хольм усмехнулся.
— Тогда тебе всё простят. Так работает наука.
Вера думала. Десять дней до публикации. Она могла подождать — и рискнуть, что кто-то другой найдёт аномалию первым. Или могла отправить данные коллегам, нарушив все правила, — и либо получить подтверждение, либо похоронить себя.
— Кому? — спросила она наконец.
— Есть группа в Принстоне. Молодые, голодные, хорошие. Я знаю их руководителя — он не болтун. Если я попрошу — он посмотрит данные и никому не скажет до твоего разрешения.
— Почему ты мне помогаешь? Ты только что отказал.
Хольм допил виски.
— Потому что я хочу, чтобы ты была права, — сказал он тихо. — Больше, чем могу признать. Если это реально... — Он покачал головой. — Это изменит всё. Не только космологию. Всё. И я хочу быть частью этого. Но я не могу быть частью ошибки. Не второй раз.
Он встал, протянул ей руку.
— Дай мне три дня. Я свяжусь с Принстоном. Ты — готовь данные к отправке. И, Вера...
Она пожала его руку.
— Молчи, — сказал он. — Пока у нас не будет подтверждения — молчи.
Она вернулась в гостиницу и позвонила Даниилу.
— Хольм не поддержит, — сказала она без предисловий. — Пока не поддержит. Ему нужно независимое подтверждение.
На экране лицо Даниила вытянулось.
— Но данные закрыты до...
— Я знаю. Он организует неофициальную проверку. Группа в Принстоне.
— Это рискованно.
— Всё рискованно. — Вера села на кровать. В номере было слишком тепло, слишком душно. — Даня, я хочу, чтобы ты был готов. Если принстонцы подтвердят — нам нужно будет действовать быстро. Написать статью. Подготовить презентацию. Через десять дней данные станут публичными — к этому моменту мы должны быть в центре внимания, а не на обочине.
— Я понял. — Он помолчал. — Вера Игнатьевна, как вы?
— Нормально.
— Вы не выглядите нормально.
Она посмотрела на своё отражение в выключенном телевизоре. Тёмные круги под глазами, бледная кожа, волосы, которые она забыла расчесать. Он был прав.
— Я устала, — сказала она. — Это пройдёт.
Даниил помолчал. Потом сказал — осторожно, будто ступая по тонкому льду:
— Вера Игнатьевна, я... Я не хочу лезть не в своё дело. Но вы почти не спите. Вы не едите. Когда я вижу вас в столовой, вы смотрите сквозь еду, как будто её там нет. — Он запнулся. — Я знаю, что у вас... что вам сейчас тяжело. После Ани. И... другое. Я случайно видел медицинский конверт из Сантьяго.
Вера почувствовала, как внутри что-то сжалось.
— Даня...
— Я никому не скажу. Но я беспокоюсь. — Его голос стал тише. — Это открытие... оно важно. Но вы — тоже важны. И если вы... если вам нужна помощь...
— Мне нужно закончить работу, — перебила Вера. — Это всё, что мне нужно.
Тишина. Даниил смотрел на неё с экрана — молодое лицо, серьёзные глаза. В детском доме, наверное, он научился замечать, когда взрослые разваливаются на части. И молчать об этом.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Но если передумаете... я здесь.
После звонка она легла на кровать и уставилась в потолок. Белый, безупречно ровный, совершенно пустой.
Где-то там, за этим потолком, за крышей, за облаками, за атмосферой — было послание. Закодированное в самой ткани реальности. Послание от тех, кто существовал до звёзд.
Они хотели что-то сказать. Они потратили невообразимые ресурсы, чтобы модулировать гравитационные волны рождения новой вселенной. Они сделали это, зная, что сами не увидят результата — потому что их вселенная заканчивалась, и они заканчивались вместе с ней.
Что было настолько важно?
Вера закрыла глаза.
Через десять дней весь мир получит данные. Кто-то найдёт аномалию — или не найдёт. Её имя будет связано с открытием — или с позором. Она будет жива — или... нет, через десять дней она ещё будет жива. БАС работал медленнее.
Но потом — потом у неё будут месяцы, может годы, чтобы наблюдать последствия. Или чтобы справляться с провалом.
Она думала об Ане. О том, как та говорила про «потенциал». «Мой потенциал — не твоя собственность, мама.»
Права. Аня была права. Вера пыталась прожить через неё вторую жизнь — жизнь, которую сама не выбрала, потому что выбрала науку. Хотела, чтобы дочь стала тем, кем не стала она. Физиком. Космологом. Продолжением.
А Аня хотела рисовать.
Теперь она не рисовала ничего. Теперь она была горсткой пепла в московском колумбарии.
Вера открыла глаза. В номере было темно — когда она успела заснуть? За окном горели огни Стокгольма, и снова шёл снег.
Телефон показывал 23:17. Она проспала шесть часов. Впервые за неделю.
Был ещё один пропущенный звонок. Номер она не узнала — московский код. Без голосового сообщения.
Вера перезвонила.
— Алло? — Голос был знакомый. Знакомый до боли.
— Елена?
Пауза.
— Вера. Я не ожидала, что ты перезвонишь.
Бывшая жена. Они не разговаривали год — с того дня, когда Вера улетела в Чили, сказав, что ей нужно время. Время растянулось на двенадцать месяцев молчания.
— Ты звонила, — сказала Вера. — Зачем?
— Хотела узнать, как ты. — Голос Елены был спокойный, ровный. Она всегда умела так говорить — без обвинений, без упрёков. — Мне написал кто-то из твоей группы. Сказал, что ты улетела в Стокгольм. Я... забеспокоилась.
— Я в порядке.
— Ты всегда так говоришь.
Вера молчала. Она не знала, что сказать. Год назад она ушла, потому что не могла больше выносить жалость в глазах Елены. Не могла видеть, как та пытается «исцелить» её от горя, которое не поддавалось исцелению.
— Вера, — сказала Елена мягко, — я не звоню, чтобы ругаться. И не чтобы просить вернуться. Просто... если тебе нужна помощь, любая — я здесь. Хорошо?
— Хорошо.
— Ты уверена, что всё в порядке?
Вера думала о том, чтобы рассказать. О сигнале, о Хольме, о БАС. Обо всём.
— Я нашла кое-что, — сказала она вместо этого. — В данных. Что-то... важное. Не могу пока говорить. Но когда смогу — ты первая узнаешь.
Долгое молчание.
— Хорошо, — сказала Елена наконец. — Береги себя.
Она повесила трубку. Вера ещё долго сидела в темноте, держа телефон в руке.
За окном шёл снег. Город спал. Где-то в Принстоне учёные, которых она никогда не видела, скоро получат данные, которые изменят всё.
Или не изменят ничего.
Через семь дней она узнает.
Часть 4: Дешифровка
Принстонцы ответили через три дня.
Вера читала письмо в номере стокгольмской гостиницы, сидя на краю кровати, и чувствовала, как дрожат руки — не от БАС, от адреналина.
«Дорогая доктор Ланцова, — писал руководитель группы, некто Джеймс Оделл. — Мы провели независимый анализ присланных данных. Наши результаты совпадают с вашими в пределах погрешности. Аномалия реальна. Структура — статистически значима. Мы не нашли объяснений в рамках стандартной модели.
Однако мы обнаружили кое-что ещё, чего в вашем анализе не было. Пожалуйста, свяжитесь с нами по защищённому каналу как можно скорее».
Вера перечитала последний абзац трижды. «Кое-что ещё.» Что они нашли?
Она позвонила Хольму. Он ответил с первого гудка.
— Я видел письмо, — сказал он. — Оделл скопировал меня. Ты уже связалась с ними?
— Нет. Сначала хотела...
— Сделай это. Сейчас. — Его голос был напряжённым. — И позвони мне, когда узнаешь, что они нашли.
Видеозвонок с Принстоном состоялся через час. Джеймс Оделл оказался молодым — лет тридцать пять, борода, очки в толстой оправе, футболка с логотипом какой-то рок-группы. Рядом с ним сидела женщина примерно того же возраста — короткая стрижка, серьёзное лицо, никакой косметики.
— Доктор Ланцова, — сказал Оделл. — Спасибо, что так быстро связались. Это моя коллега, доктор Сара Чэнь. Она возглавляла анализ.
— Что вы нашли?
Оделл и Чэнь переглянулись.
— Вы видели структуру, — сказала Чэнь. — Простые числа, Фибоначчи, константы. Мы это подтвердили. Но мы пошли дальше.
Она открыла файл на экране. График, которого Вера не видела раньше.
— Мы применили методы, которые используются для поиска языковых структур. Частотный анализ. Энтропия по Шеннону. Распределение n-грамм.
Вера почувствовала, как пересохло во рту.
— И?
— Это не случайный набор чисел, — сказала Чэнь. — Это синтаксис. Там есть грамматика. Повторяющиеся элементы, которые функционируют как... как слова. Или символы. Это язык, доктор Ланцова. Примитивный, основанный на математике, но язык.
Тишина. Вера смотрела на экран, на график, на лица учёных по ту сторону океана.
— Вы уверены?
— Мы проверили пятнадцать разных моделей, — сказал Оделл. — У нас есть доступ к кластеру IBM Quantum Osprey — тысяча кубитов. Мы скормили ему все возможные интерпретации структуры, квадриллионы вариантов. Классический компьютер считал бы годами. Квантовый справился за сорок часов. — Он помолчал. — Все модели указывают на одно: это не просто «сигнал». Это сообщение. С началом, серединой и, насколько мы можем судить, концом.
— Содержание? — Вера едва могла говорить. — Вы понимаете, что там сказано?
— Частично. — Чэнь вывела на экран новую схему. — Начало — это то, что вы нашли. Простые числа, константы. Как... как рукопожатие. Способ сказать: «Мы разумны. Мы знаем математику. Слушайте дальше».
— А дальше?
— Дальше сложнее. Но мы выделили несколько семантических блоков. — Она указала на схему. — Вот этот повторяется часто. Мы думаем, что это означает «время» или «длительность». Вот этот — «предел» или «конец». А вот этот...
Она замолчала.
— Что?
— Мы не уверены. Но если наша интерпретация верна... это «инструкция». Или «руководство». Или «завещание».
Вера откинулась на спинку стула. Комната плыла перед глазами.
— Вы хотите сказать...
— Мы хотим сказать, — перебил Оделл, — что кто-то тринадцать миллиардов лет назад — нет, до этого, до Большого Взрыва — закодировал в гравитационных волнах руководство. Инструкцию. Для тех, кто найдёт.
— Инструкцию по чему?
— Мы не знаем. Пока. Нам нужно больше времени. И... — Он помедлил. — Нам нужна ваша помощь. Вы знаете эти данные лучше, чем кто-либо. Если мы объединим усилия...
— Да, — сказала Вера не раздумывая. — Да. Конечно.
После звонка она сидела неподвижно, глядя в пустой экран.
Послание. Не просто сигнал — сообщение. С грамматикой, с синтаксисом, с содержанием.
Кто-то говорил с ними через тринадцать миллиардов лет. И они начинали понимать.
Следующие пять дней слились в одно непрерывное усилие.
Вера вернулась в Чили, но работала по видеосвязи с Принстоном круглосуточно. Даниил присоединился. Группа Оделла расширилась — теперь их было шестеро, не считая Веры.
Они назвали проект «Палимпсест» — по аналогии с древними рукописями, где под одним текстом проступал другой, более старый. Реликтовое излучение было таким палимпсестом: под «текстом» обычной космологии скрывался другой, древнейший.
Дешифровка продвигалась рывками. Каждый день приносил новые открытия — и новые загадки.
На второй день они застряли.
— Не сходится, — сказала Чэнь на утреннем созвоне. Под её глазами залегли тени. — Частотный анализ показывает структуру, но мы не можем найти точку входа. Нет очевидного «начала». Как будто текст закольцован.
— Может, повреждение данных? — предположил Оделл.
— Нет. Структура слишком регулярная для повреждения.
Вера смотрела на схему, которую Чэнь вывела на экран. Символы, частоты, распределения. Что-то было не так. Не с данными — с их подходом.
— Подождите, — сказала она медленно. — Вы ищете начало и конец. Линейную структуру.
— А как иначе? — Оделл нахмурился.
— Они описывают циклическую космологию. Эон за эоном. Нет начала, нет конца — только переходы. — Вера почувствовала, как мысль оформляется, становится ясной. — Что, если послание построено так же? Не линейно, а циклически. Конец — это начало следующего раздела. Они не писали книгу. Они писали... колесо.
Тишина. Потом Чэнь резко выпрямилась.
— Боже мой. Конечно. Мы искали заголовок, а нужно искать шов. Место, где цикл замыкается.
Следующие шесть часов они перестраивали анализ. И когда применили циклическую модель — текст раскрылся, как цветок.
На третий день они определили базовую структуру сообщения:
Часть первая: приветствие.Математические константы. Физические законы, выраженные числами. Доказательство разумности.
Часть вторая: контекст. Описание чего-то, что они назвали «эоном». Временной цикл. Рождение, расширение, конец.
Часть третья: проблема. Повторяющийся символ «конца» в сочетании с чем-то, что могло означать «тепло» или «равновесие». Тепловая смерть, поняла Вера. Они описывали тепловую смерть Вселенной.
Часть четвёртая: решение. Сложнейший фрагмент. Инструкция. Но инструкция по чему — они ещё не поняли.
На четвёртый день Сара Чэнь позвонила в три часа ночи.
— Мы расшифровали четвёртую часть, — сказала она. Голос был странным — потрясённым. — Вера, вам нужно это увидеть.
Вера включила компьютер. На экране появился текст — не буквы, конечно, а последовательность символов, которые они научились читать за эти дни.
— Что это?
— Инструкция, — сказала Чэнь. — Инструкция по выживанию.
Вера читала. Медленно, с трудом, сверяясь с глоссарием, который они составили. Но смысл был ясен.
Тепловая смерть Вселенной. Звёзды погаснут. Галактики распадутся. Чёрные дыры испарятся. Останется только излучение — холодное, равномерное, мёртвое.
Но есть способ. В последние мгновения — мгновения, растянутые на триллионы лет — можно использовать последние чёрные дыры. Горизонт событий как вычислительный субстрат. Излучение Хокинга как источник энергии. Можно закодировать информацию в самой структуре пространства-времени.
И, когда придёт следующий эон — если он придёт — информация сохранится.
— Они описывают, как пережить конец Вселенной, — прошептала Вера. — Не физически. Но... информационно.
— Да. — Голос Чэнь был хриплым. — И есть ещё кое-что. Пятая часть.
— Пятая?
— Мы только начали её читать. Но там... там говорится о передаче. Как модулировать гравитационные волны нового Большого Взрыва. Как закодировать сообщение так, чтобы оно дошло до следующего эона.
Вера почувствовала, как что-то сдвинулось внутри неё.
— Они не просто выжили, — сказала она медленно. — Они передали. То, что мы читаем — это не послание нам. Это послание через нас. Мы — ретрансляторы.
— Мы так думаем, да.
Тишина. Вера смотрела на экран, на символы, которые кто-то составил триллионы лет назад — в другой вселенной, в другом времени.
Они знали, что умрут. Они знали, что их эон закончится. И они выбрали передать — не себя, но знание. Инструкцию. Способ выжить.
Для тех, кто будет потом. Для тех, кого они никогда не увидят.
— Сара, — сказала Вера, — когда мы это опубликуем...
— Мир изменится.
— Да.
Чэнь помолчала.
— Вы готовы к этому?
Вера думала об Ане. О последнем разговоре. О словах, которые невозможно взять назад.
— Нет, — сказала она честно. — Но это не имеет значения. Мы должны передать.
На пятый день, за сутки до публикации данных «Реликта-3», Вера позвонила Елене.
— Я нашла кое-что, — сказала она. Голос дрожал. — Я говорила тебе. Теперь могу рассказать.
Елена слушала. Долго, не перебивая. Когда Вера закончила, на том конце было тихо.
— Вера, — сказала Елена наконец, — ты понимаешь, как это звучит?
— Понимаю. Но это правда.
— Послание из другой вселенной. Инструкция по выживанию. — Пауза. — Ты уверена, что ты... в порядке?
Вера закрыла глаза.
— Ты думаешь, я сошла с ума.
— Я думаю, что ты устала. Я думаю, что тебе одиноко. И я думаю... — Голос Елены смягчился. — Я думаю, что ты ищешь что-то, что заполнит пустоту. После Ани.
— Это не про Аню.
— Уверена?
Вера молчала. Была ли она уверена? Послание о выживании — и дочь, которая не выжила. Инструкция для потомков — и потомки, которых у неё больше не будет. Связь через эоны — и последний разговор, который закончился хлопнувшей дверью.
— Нет, — сказала она наконец. — Не уверена. Но данные реальны. Проверены независимо. Это не моя фантазия.
— Тогда почему ты звонишь мне? Что ты хочешь услышать?
Хороший вопрос. Вера не знала ответа.
— Я хочу, чтобы кто-то знал, — сказала она медленно. — Кто-то, кому не всё равно. Завтра это станет публичным. Будет хаос. Журналисты, скептики, сумасшедшие. Я хочу, чтобы до этого... чтобы ты знала. От меня. Не из новостей.
Долгое молчание.
— Спасибо, — сказала Елена. — За то, что позвонила.
— Лена...
— Да?
Вера хотела сказать многое. Что скучает. Что была неправа, уехав. Что её диагноз — БАС — меняет всё, но ничего не меняет. Что послание о передаче заставило её задуматься о том, что она сама передала и кому.
Вместо этого сказала:
— Береги себя.
— Ты тоже.
Экран погас. Вера сидела в темноте своего кабинета в обсерватории. За окном пустыня Атакама наливалась оттенками заката — розовым, оранжевым, фиолетовым. Небо было ясным, как всегда.
Завтра данные станут публичными. Послезавтра — хаос.
Но сегодня — сегодня она могла просто сидеть и смотреть на закат. Думать о тех, кто жил триллионы лет назад, в другой вселенной. Они тоже, наверное, смотрели на свои закаты. Они тоже знали, что всё заканчивается.
И они выбрали передать.
Вера встала, подошла к окну. Положила ладонь на стекло. Оно было тёплым от солнца.
— Я слышу вас, — прошептала она. — Я передам.
Часть 5: Инструкция
Данные «Реликта-3» стали публичными в полночь по Гринвичу.
Вера не спала. Она сидела за компьютером, обновляя страницу архива, пока цифры не сменились с «закрыто» на «открыто». Потом она просто смотрела на экран, чувствуя странную пустоту.
Всё. Теперь любой мог скачать данные. Любой мог найти аномалию. Их время вышло.
Телефон зазвонил через пять минут.
— Началось, — сказал Хольм без приветствия. — Я уже вижу обсуждения на форумах. Кто-то заметил избыточную корреляцию.
— Так быстро?
— Мы не единственные умные люди на планете. — Пауза. — Вера, тебе нужно опубликовать препринт. Сегодня. Сейчас.
— Он не готов.
— Тогда сделай готовым.
Следующие шестнадцать часов слились в безумный марафон. Вера писала, Даниил вычитывал, группа Оделла добавляла свои результаты. К вечеру препринт был готов — сорок страниц, двенадцать авторов, шестьдесят три ссылки.
Название: «Неслучайная структура в B-модах поляризации CMB: свидетельство искусственного происхождения?»
Вопросительный знак в конце — компромисс. Хольм настоял.
— Нельзя утверждать напрямую, — сказал он. — Только гипотеза. Только вопрос.
Вера согласилась. Она слишком устала, чтобы спорить.
Препринт появился на arXiv в 23:47 по времени Чили. Вера отправила ссылку Хольму, выключила компьютер и легла спать.
Ей снилась Аня. Они шли по пустыне — не Атакаме, какой-то другой, красной, марсианской. Аня говорила что-то, но Вера не слышала слов. Потом Аня улыбнулась и растворилась в песке, а Вера осталась одна под чёрным небом без звёзд.
Она проснулась от звука уведомлений. Телефон вибрировал непрерывно.
К утру препринт скачали восемь тысяч раз.
К полудню — тридцать тысяч.
К вечеру он был на первых полосах научных новостей. Nature, Science, New Scientist, Quanta — все писали. Заголовки варьировались от осторожных («Загадочная аномалия в реликтовом излучении») до сенсационных («Учёные нашли послание в Большом Взрыве»).
Комментарии были... разными.
«Если это подтвердится — это величайшее открытие в истории человечества.»
«Очередной BICEP2. Подождите полгода — окажется, что это пыль.»
«Они утверждают, что расшифровали послание? Где доказательства расшифровки?»
Последний комментарий ударил больнее всего. Они не включили полную дешифровку в препринт — только указание на «структуры, требующие дальнейшего анализа». Осторожность. Компромисс.
Но теперь это выглядело как сокрытие.
— Нам нужно опубликовать расшифровку, — сказал Даниил. Они сидели в её кабинете, окружённые пустыми чашками из-под кофе. — Иначе люди подумают, что мы выдумываем.
— Хольм против.
— Хольм не видел пятую часть послания.
Вера посмотрела на него.
— Что ты хочешь сказать?
Даниил замялся. Отвёл взгляд.
— Я... отправил ему результаты дешифровки. Вчера ночью. Думал, если он увидит полную картину...
— Ты отправил что?
— Всё. Все пять частей. С нашими интерпретациями.
Вера почувствовала, как кровь бросилась в лицо.
— Без моего разрешения? Без согласия группы?
— Я думал...
— Ты не думал! — Она встала, едва не опрокинув стул. — Даня, мы договорились! Ничего не публиковать без консенсуса!
— Но это не публикация! Это Хольм! Он и так в курсе!
— Он был в курсе аномалии! Не расшифровки!
Тишина. Даниил смотрел в пол, как провинившийся школьник. Вера чувствовала, как внутри бушует буря — злость, разочарование, страх.
И, где-то глубоко, — понимание. Он хотел помочь. Он думал, что делает правильно.
Телефон зазвонил. Хольм.
— Я видел, что прислал твой мальчик, — сказал он, едва она ответила. — Вера, это безумие.
— Я знаю, что это звучит...
— Нет, ты не знаешь! — Его голос был резким, почти испуганным. — Вы утверждаете, что расшифровали инструкцию по выживанию Вселенной? Вы понимаете, как это выглядит?
— Маркус...
— Это выглядит как мессианский бред! Как культ! Как... — Он осёкся. — Вера, я поддержал твой препринт. Я поставил своё имя. Но если ты опубликуешь эту... эту интерпретацию...
— То что?
— То я отзову свою поддержку. Публично. И скажу, что ты зашла слишком далеко.
Вера закрыла глаза. Это было именно то, чего она боялась.
— Ты угрожаешь мне?
— Я пытаюсь тебя спасти! — Его голос сорвался. — Вера, я знаю тебя тридцать лет. Я знаю, что ты переживаешь — Аня, болезнь, всё. Но ты не можешь... нельзя позволять личному окрашивать научное. Эта «расшифровка» — это не наука. Это желание. Желание найти смысл там, где его может не быть.
— Данные...
— Данные показывают аномалию. Остальное — интерпретация. И твоя интерпретация... — Он помолчал. — Она слишком красивая, Вера. Слишком удобная. Послание о выживании — для женщины, которая потеряла дочь и узнала, что умирает? Ты не видишь, как это выглядит?
Вера молчала. Слова били точно в цель.
— Я даю тебе три дня, — сказал Хольм. — Подумай. Если решишь публиковать расшифровку — делай это без меня. Но подумай о последствиях.
Он повесил трубку. Вера стояла посреди кабинета, сжимая телефон так сильно, что побелели костяшки.
Даниил смотрел на неё.
— Простите, — сказал он тихо. — Я не хотел...
— Я знаю.
Она села. Руки дрожали — обе теперь, и это был не только БАС. Это был страх.
Даниил молчал. Он смотрел на Веру — на её дрожащие руки, на тени под глазами, на то, как она сжимала телефон, — и чувствовал, как внутри поднимается что-то холодное. Сомнение.
Хольм сказал «мессианский бред». Хольм сказал «желание найти смысл». А что, если он прав?
Даниил видел, как Вера изменилась за последние недели. Как одержимо работала. Как почти не ела. Как смотрела на данные так, будто в них был ответ на вопрос, который она боялась задать вслух.
Она потеряла дочь. Она умирала. И она нашла послание о выживании — о передаче — о том, что смерть не конец.
Слишком удобно. Слишком красиво. Как сказал Хольм.
Даниил открыл рот, чтобы что-то сказать, — и увидел, как Вера подняла голову. Её глаза были ясными. Не лихорадочными, не безумными — просто ясными. Усталыми, но ясными.
— Даня, — сказала она, — я знаю, о чём ты думаешь. Я думаю о том же. Каждый день.
Он не ответил.
— Покажи мне данные ещё раз, — сказала она. — С самого начала. И если ты найдёшь хоть одну ошибку — хоть один повод думать, что я вижу то, чего нет, — скажи мне. Прямо. Я не обижусь.
Даниил смотрел на неё долгую секунду. Потом кивнул.
— Хорошо.
Хольм был прав? Она проецировала? Искала смысл там, где хотела его найти?
Она вспомнила пустыню из сна. Аню, растворяющуюся в песке. Чёрное небо.
— Даня, — сказала она, — покажи мне данные ещё раз. С самого начала.
Следующие сорок восемь часов Вера провела в перепроверке.
Она отбросила всё, что они «знали». Начала с нуля. Смотрела на числа холодными глазами — как учил когда-то Хольм.
Аномалия была реальной. Это не менялось.
Простые числа в угловых масштабах — реальны.
Математические константы — реальны.
Синтаксическая структура — реальна. Группа Оделла проверила пятнадцатью методами.
А интерпретация?
Вера смотрела на символы, которые они назвали «концом», «выживанием», «передачей». Они выбрали эти значения, потому что они укладывались в паттерн. Но могли ли символы означать что-то другое?
Она моделировала альтернативы. Часами. Ничего не подходило так хорошо, как исходная интерпретация.
Это не доказывало, что они правы. Но доказывало, что они не выдумывали.
На третий день она позвонила Хольму.
— Я подумала, — сказала она. — И решила публиковать.
Тишина.
— Ты уверена?
— Да.
— Ты понимаешь последствия?
— Понимаю. И готова их принять.
Долгая пауза.
— Тогда я отзываю поддержку, — сказал Хольм. Голос был усталым, почти грустным. — Мне жаль, Вера. Я надеялся, что ты одумаешься.
— Я знаю.
— Удачи. — Он помедлил. — Искренне.
Экран погас. Вера смотрела на него, чувствуя странную лёгкость.
Мосты сожжены. Теперь — только вперёд.
Конференция CMB-2027 должна была состояться в Женеве через пять дней.
Вера подала заявку на внеплановый доклад. Оргкомитет — в шоке от ажиотажа вокруг препринта — согласился немедленно.
— Я еду с вами, — сказал Даниил.
— Тебе не обязательно.
— Обязательно. — Он посмотрел ей в глаза. — Вера Игнатьевна, я слил данные Хольму. Я должен был спросить. Но я не жалею, что он их увидел. Я жалею только, что это не помогло.
Вера кивнула.
— Собирай вещи. Вылет завтра утром.
Ночью, перед отлётом, она сидела на крыше обсерватории и смотрела на небо. Атакама дарила лучшие звёзды на планете — Млечный Путь был не туманной полосой, а россыпью отдельных точек, от горизонта до горизонта.
Реликтовое излучение было везде. Невидимое, но реальное. Послание — в каждом фотоне.
Она думала о тех, кто его отправил. Триллионы лет назад — в другой вселенной, под другими звёздами. Они знали, что умрут. Что их мир закончится. Что никто и никогда не вспомнит их имён.
И всё равно они послали.
Не ради себя. Ради тех, кто будет потом.
Вера положила руку на грудь. Сердце билось — пока ещё сильно, пока ещё ровно. БАС работал медленно. У неё было время.
— Я передам, — прошептала она в темноту. — Обещаю.
Звёзды не ответили. Они никогда не отвечали.
Но это не значило, что они не слышали.
Часть 6: Выбор
Женева встретила её дождём.
Мелким, холодным, настойчивым — он шёл всю дорогу от аэропорта до отеля, барабанил по окну такси, стекал по стеклу серыми струями. Вера смотрела на город и не видела его.
Завтра — выступление. Главный зал конференции, пятьсот мест, прямая трансляция в интернет. Она покажет данные, покажет расшифровку, скажет то, что должна сказать.
И мир либо услышит, либо засмеёт.
Даниил сидел рядом, уткнувшись в телефон. Читал комментарии, наверное. Вера запретила себе это делать ещё три дня назад — после того, как наткнулась на тред с заголовком «Ланцова — новая жертва синдрома мессии?».
— Хольм приехал, — сказал Даниил, не поднимая головы. — Видели его в списке участников.
— Я знаю.
— Он будет на вашем докладе?
— Наверняка.
Чтобы наблюдать за провалом. Или чтобы сказать «я предупреждал». Вера не знала, что хуже.
Отель был стандартный — чистый, безликий, с видом на какую-то площадь. Вера заселилась, поднялась в номер, села на кровать и почувствовала, как накатывает усталость.
Руки дрожали. Сильнее, чем обычно.
Она посмотрела на них — на эти руки, которые столько лет работали с данными, писали статьи, настраивали детекторы. Скоро они перестанут слушаться совсем.
Телефон зазвонил. Незнакомый номер.
— Алло?
— Доктор Ланцова? — Женский голос, молодой, с акцентом. — Меня зовут Мария Сантос, я журналист из El País. Не могли бы вы дать комментарий...
Вера нажала отбой. Потом выключила телефон.
Тишина.
За окном шёл дождь. В номере было тепло, слишком тепло. Вера встала, открыла мини-бар, достала маленькую бутылку виски. Потом поставила обратно.
Ей нужна была ясная голова. Ей нужно было думать.
Она села за стол, открыла ноутбук. Презентация была готова — сорок слайдов, каждый выверен до пикселя. Она пролистала их, не читая. Знала наизусть.
Слайд первый: карта B-мод. Слайд десятый: простые числа. Слайд двадцатый: структура сообщения. Слайд тридцатый: инструкция.
Слайд сороковой: «Мы были; вы есть; другие будут».
Последняя строка послания. Самая важная.
Вера закрыла ноутбук и уставилась в стену.
В два часа ночи она не спала.
Лежала в темноте, глядя в потолок, и думала об Ане.
Последний разговор. Она помнила каждое слово. Каждую паузу. Каждый вздох.
Аня приехала без предупреждения. Вера работала — как всегда, как всегда, как всегда — и не сразу поняла, что дочь стоит в дверях кабинета.
— Мне нужно сказать тебе кое-что.
Вера отложила бумаги. Что-то в голосе Ани было... другим.
— Садись.
Аня села. На ней было старое платье — синее, с белым воротником, которое она носила ещё в школе. Она похудела, заметила Вера. И побледнела.
— Я бросаю физфак.
Мир остановился.
— Что?
— Я бросаю. Уже подала заявление. — Аня смотрела прямо, не отводя глаз. — Я хочу заниматься искусством. Живописью. Я уже нашла студию, буду брать частные уроки...
— Искусством.
— Да.
Вера чувствовала, как что-то внутри неё сжимается.
— Ты бросаешь физику. Чтобы рисовать.
— Чтобы жить, — поправила Аня. — Мама, я не создана для формул. Я никогда не была. Это ты хотела, чтобы я стала учёным. Не я.
— Я хотела, чтобы у тебя было будущее!
— Моё будущее — моё решение.
Они смотрели друг на друга. Вера видела в глазах дочери что-то новое — не страх, не вызов. Решимость. Взрослую, спокойную решимость.
И это было невыносимо.
— Ты тратишь свой потенциал, — сказала Вера. Голос был холодным, контролируемым. — Я столько в тебя вложила. Репетиторы, олимпиады, подготовка к поступлению...
— Это была твоя жизнь, мама. Не моя.
— Я хотела для тебя лучшего!
— Нет. — Аня встала. — Ты хотела себя во мне. Вторую версию. Улучшенную. Ту, которой сама не стала, потому что выбрала науку вместо... вместо всего остального.
— Это несправедливо.
— Это правда.
Тишина. Вера чувствовала, как внутри поднимается волна — гнева, боли, отчаяния.
— Если ты уйдёшь...
— Что? — Аня смотрела на неё. — Ты отречёшься от меня? Не будешь разговаривать? Мама, мне двадцать лет. Я взрослая. Я имею право на свои решения.
— Ты имеешь право на ошибки. Но я не обязана за них платить.
— Я не прошу тебя платить. Я прошу тебя понять.
— Понять что? Что ты выбрасываешь свою жизнь?
Аня закрыла глаза. Когда открыла — в них было что-то похожее на жалость.
— Мой потенциал — не твоя собственность, мама. Никогда не был.
Она повернулась и ушла. Дверь хлопнула.
Вера сидела одна в пустом кабинете. За окном темнело.
Она не побежала за ней. Не позвонила. Не написала.
Через два часа пришло сообщение: «Мама, я еду домой. Поговорим завтра».
Завтра не наступило.
В три часа ночи Вера встала с кровати.
Руки дрожали так сильно, что она едва смогла открыть мини-бар. На этот раз она не остановилась — достала виски, открыла, выпила прямо из горлышка. Горло обожгло.
Она села у окна. Дождь всё ещё шёл. Город спал.
Аня была права. Это было невыносимо, но она была права.
Вера хотела прожить через дочь то, что не прожила сама. Не потому что любила — хотя любила, боже, как любила — а потому что боялась. Боялась, что её собственная жизнь была ошибкой. Что выбор науки вместо семьи, вместо искусства, вместо всего — был неправильным.
И если Аня повторит этот выбор — значит, он был правильным. Значит, Вера не ошиблась.
А если Аня выберет другое...
Тогда придётся признать, что другое было возможно. Что можно было иначе.
Вера допила виски. Бутылка была маленькой — но достаточной, чтобы в голове зашумело.
Она думала о послании. Об инструкции по выживанию.
Те, кто его отправил, тоже теряли. Свою вселенную, своих близких, всё, что знали. Они умирали — все, до единого, без исключений.
И они выбрали передать.
Не себя. Не свои жизни. Не свои ошибки. Просто — знание. Способ выжить. Для тех, кто будет потом.
Они не знали, дойдёт ли послание. Не знали, поймёт ли кто-то. Не знали, будет ли вообще кто-то, способный понять.
И всё равно послали.
Вера смотрела на дождь за окном.
Аня унесла с собой то, что Вера ей передала. Не формулы — характер. Решимость. Способность отстаивать свой выбор, даже когда весь мир против.
Это Вера ей передала. Сама того не понимая.
И последние слова — «ты тратишь потенциал», «я столько вложила» — были неправдой. Не тем, что Вера хотела сказать. Тем, что вырвалось от страха.
Она хотела сказать: «Я люблю тебя. Я боюсь за тебя. Я не понимаю твой выбор, но это не значит, что не приму».
Она хотела сказать: «Прости, что давила. Прости, что хотела для тебя своей жизни, а не твоей».
Она хотела сказать столько всего.
А сказала — то, что сказала.
Вера встала, подошла к столу. Открыла ноутбук.
Сороковой слайд: «Мы были; вы есть; другие будут».
Она добавила строку внизу. Маленькую, почти незаметную.
«Для Ани».
Утро было серым, но дождь прекратился.
Вера спустилась в конференц-центр рано — за два часа до доклада. Зал был ещё пуст. Пятьсот кресел, огромный экран, кафедра с микрофоном.
Она прошла к кафедре. Положила руки на дерево. Закрыла глаза.
Через два часа здесь будут люди. Учёные, журналисты, скептики, верующие. Они будут слушать её слова. Смотреть на её данные. Решать, верить или нет.
И что бы они ни решили — она сделает то, что должна.
Передаст.
Дверь за спиной открылась. Вера обернулась.
Хольм. В костюме, с бабочкой, как всегда. Он выглядел усталым.
— Я думал, ты будешь готовиться в номере, — сказал он.
— Мне нужно было увидеть зал.
Он подошёл ближе. Остановился в нескольких шагах.
— Вера, я пришёл не ругаться.
— Я знаю.
— Я пришёл сказать... — Он помолчал. — Я буду в зале. На твоём докладе. И если кто-то попытается тебя освистать — я встану и уйду вместе с ними.
Вера смотрела на него.
— Но?
— Но если ты убедишь меня — если данные действительно покажут то, что ты утверждаешь — я встану и скажу, что был неправ.
— Публично?
— Публично.
Тишина. Они стояли друг напротив друга — учитель и ученица, скептик и верующая, два человека, которые слишком много потеряли.
— Спасибо, — сказала Вера.
Хольм кивнул. Повернулся и ушёл.
Вера осталась одна. Зал был пуст. Экран светился голубым.
Через два часа.
Зал был полон.
Вера стояла за кафедрой и смотрела на лица. Пятьсот человек — может, больше, кто-то стоял у стен. Камеры в углах. Красные огоньки записи.
Хольм сидел в третьем ряду. Лицо непроницаемое.
Даниил — у самого выхода. На случай, если придётся быстро уйти.
— Дамы и господа, — начала Вера. Голос был ровным. Микрофон усиливал его, разносил по залу. — Я здесь, чтобы показать вам то, что мы нашли в данных проекта «Реликт-3». И то, что это, по нашему мнению, означает.
Первый слайд. Карта B-мод.
Она говорила сорок минут. Без перерывов, без запинок. Показывала данные, графики, расчёты. Объясняла аномалию, корреляции, статистическую значимость.
Потом — синтаксис. Структура. Язык.
Потом — расшифровку.
Когда она дошла до инструкции по выживанию, в зале повисла тишина. Не скептическая — потрясённая. Люди смотрели на экран, где светились символы послания, и молчали.
— Мы не знаем, кто это отправил, — сказала Вера. — Мы не знаем, как именно они модулировали гравитационные волны. Мы не знаем, почему выбрали нас — если вообще выбирали.
Она сделала паузу.
— Но мы знаем, что они хотели сказать. Они хотели сказать: выживание возможно. Даже когда кажется, что всё потеряно. Даже когда вселенная умирает. Даже тогда — можно передать.
Сороковой слайд.
«Мы были; вы есть; другие будут».
«Для Ани».
— Это послание не для нас, — сказала Вера. Голос дрогнул. — Мы не доживём до тепловой смерти Вселенной. Не увидим, как последние звёзды погаснут. Не узнаем, сработает ли инструкция.
Она посмотрела на зал.
— Но это не значит, что послание бессмысленно. Оно говорит нам: передача — это всё, что есть. Не выживание тела. Не бессмертие личности. Просто — передача. То, что мы знаем. То, что мы поняли. То, что может помочь тем, кто будет после.
Тишина.
— Вопросы?
Руки взлетели по всему залу. Вера указала на первую.
— Доктор Ланцова, — мужчина средних лет, с блокнотом. — Как вы можете быть уверены, что это не апофения? Что вы не видите паттерны там, где их нет?
— Не могу, — ответила она честно. — Я могу только показать данные. Интерпретация — это гипотеза. Проверяемая гипотеза. LiteBIRD запустят через два года. Они подтвердят или опровергнут.
Следующий вопрос. И следующий. И ещё.
Через час, когда вопросы иссякли, Хольм поднял руку.
Зал затих. Все знали, кто он такой. Все знали, что он отозвал поддержку.
— Доктор Ланцова, — сказал он ровно. — Один вопрос. Если это послание реально — что нам делать?
Вера смотрела на него. На человека, который учил её всему. На человека, который отказал ей в самый важный момент. На человека, который пришёл, несмотря ни на что.
— Передать, — сказала она. — Это всё, что мы можем. Это всё, что они смогли. Это всё, что имеет смысл.
Хольм кивнул. Медленно.
Потом встал — и зааплодировал.
Зал взорвался.
Часть 7: Передача
Восемь месяцев спустя
Хоспис стоял на холме над Женевским озером.
Белое здание с большими окнами, сад с вишнёвыми деревьями, вид на воду и горы. Вера выбрала его сама — когда ещё могла выбирать. Ей нравилось озеро. Нравилось, что небо здесь было огромным.
Она лежала у окна, глядя на закат. Руки больше не слушались — уже два месяца. Ноги отказали раньше. Она дышала с помощью аппарата, говорила с трудом, но голова была ясной. БАС пощадил разум.
Иногда она думала: это ирония или милость?
Дверь открылась. Вера скосила глаза — повернуть голову было сложно.
Даниил. В том же сером худи с логотипом MIT. Он так и не купил новый.
— Вера Игнатьевна, — сказал он, садясь рядом. — Как вы сегодня?
— Как вчера. — Слова выходили медленно, невнятно. Она научилась говорить заново, адаптируясь к слабеющим мышцам. — Что в мире?
Даниил улыбнулся. Он приезжал каждую неделю, из Женевы, где теперь возглавлял Международный центр изучения Послания. Так его назвали официально — «Послание». С большой буквы.
— Китайцы подтвердили нашу расшифровку четвёртой части, — сказал он. — Независимая команда, другой метод. Результаты совпадают на девяносто три процента.
Вера кивнула — едва заметное движение.
За восемь месяцев мир изменился. Не сразу — сначала был скептицизм, споры, обвинения в мистификации. Потом — подтверждения. Одно за другим. Группы в Японии, США, Китае, Европе проверяли данные, находили те же паттерны, приходили к тем же выводам.
Послание было реальным.
Хольм написал статью — знаменитую теперь статью — где признал свою неправоту. «Я был слишком осторожен, — писал он. — Осторожность хороша в науке, но иногда она мешает видеть очевидное. Вера Ланцова увидела. Я — нет. Это моя ошибка».
Статью процитировали триста тысяч раз.
— Есть ещё кое-что, — сказал Даниил. Он достал планшет, показал ей экран. — LiteBIRD прислал первые данные. Они нашли дополнительные фрагменты послания. Те, которые мы пропустили.
Вера смотрела на экран. Символы, которые она научилась читать. Новые слова.
— Что там?
— Имена. — Голос Даниила дрогнул. — Мы думаем, это имена. Тех, кто отправил. Тысячи имён. Может, миллионы — мы ещё не всё расшифровали.
Имена.
Вера закрыла глаза. Они были реальны. Не абстрактные «отправители» — живые существа. С именами. С историями. С любовью и страхом, надеждой и отчаянием.
Они умерли триллионы лет назад. И оставили свои имена в ткани новой вселенной.
— Это красиво, — прошептала она.
— Да.
Даниил убрал планшет. Помолчал.
— Вера Игнатьевна, я хочу кое-что сказать. — Он смотрел в окно, на озеро. — Когда я пришёл к вам три года назад... я был никем. Сирота из Харькова с дипломом, который никто не признавал. Вы взяли меня в команду. Вы научили меня всему, что я знаю.
— Ты талантлив.
— Может быть. Но без вас этот талант ничего бы не значил. — Он повернулся к ней. — Я хочу, чтобы вы знали: я продолжу. То, что вы начали. Не ради славы. Ради... ради передачи.
Вера смотрела на него — на этого молодого человека в нелепом худи, который стал ей почти сыном. Который будет жить, когда она умрёт. Который понесёт дальше то, что она передала.
— Я знаю, — сказала она. — Спасибо.
Он взял её руку — осторожно, едва касаясь. Пальцы были холодными, но прикосновение — тёплым.
— Вам что-нибудь нужно?
— Позови Елену. Она в коридоре.
Даниил кивнул и вышел.
Елена вошла тихо.
Она постарела за эти месяцы — или Вера раньше не замечала. Седина, морщины, усталость в глазах. Но что-то осталось прежним — мягкость взгляда, спокойствие движений.
Она села рядом, взяла руку Веры — ту же, которую только что держал Даниил.
— Привет.
— Привет.
Молчание. Не тяжёлое — привычное. За восемь месяцев они научились молчать вместе.
Елена приезжала каждый день. Сначала — чтобы помочь. Потом — чтобы быть рядом. Они не говорили о прошлом, не говорили о будущем. Просто были — здесь и сейчас.
— Даниил рассказал про имена, — сказала Елена. — В послании.
— Да.
— Это важно для тебя?
Вера думала.
— Да. Они были реальны. Не боги, не абстракции. Люди. Или то, что заменяло им людей.
— И они умерли.
— Все умирают.
Елена кивнула.
— Вера, — сказала она после паузы, — я хочу тебе кое-что показать.
Она достала из сумки папку. Открыла. Внутри — рисунки.
Карандашные наброски. Портреты, пейзажи, абстракции. Некоторые — детские, неуклюжие. Другие — почти профессиональные.
— Аня, — сказала Елена. — Я хранила. Думала, ты захочешь увидеть.
Вера смотрела на рисунки. Слёзы текли по щекам — она не могла их вытереть, руки не слушались.
Аня рисовала. Всю жизнь, тайком, пока Вера заставляла её решать уравнения. Рисовала небо, звёзды, лица. Рисовала мечты, которые не осмелилась произнести.
Один рисунок привлёк внимание Веры. Женщина у окна, смотрящая на звёзды. Лица не видно, только силуэт. Но поза, наклон головы...
— Это я, — прошептала она.
— Да. — Елена погладила её руку. — Она рисовала тебя часто. Ты не знала?
— Нет.
Вера смотрела на рисунок. На себя — глазами дочери. Одинокую женщину, тянущуюся к звёздам.
Аня видела её. Понимала. Любила — несмотря ни на что.
И Вера никогда этого не знала.
— Спасибо, — сказала она Елене. — За то, что сохранила.
— Она бы хотела, чтобы ты увидела.
Тишина. Закат догорал за окном, окрашивая озеро в оттенки золота и алого.
— Лена, — сказала Вера, — я хочу попросить.
— Что?
— Когда я... — Она остановилась. Слова давались с трудом. — Когда меня не станет. Положи рисунок в гроб. Этот, со мной у окна.
Елена кивнула. В её глазах блестели слёзы.
— Положу.
— И ещё. — Вера с усилием повернула голову, чтобы смотреть на неё прямо. — Я любила тебя. Всегда. Даже когда уезжала. Даже когда молчала год. Я просто... не умела говорить.
— Я знаю.
— И Аню. Я любила Аню. Я просто... хотела для неё всего. И забыла спросить, чего хочет она.
— Она знала, Вера. — Елена сжала её руку. — Она всегда знала.
Вера закрыла глаза. Слёзы всё ещё текли, но внутри было странное спокойствие. Впервые за много лет.
— Останься, — прошептала она. — Пока я не усну.
— Останусь.
Ночь была ясной.
Вера лежала у окна, глядя на небо. Звёзды сияли над озером — не так ярко, как над Атакамой, но всё равно прекрасно. Млечный Путь бледной полосой пересекал горизонт.
Реликтовое излучение было везде. Невидимое глазу, но реальное. Каждый фотон нёс в себе послание — послание от тех, кто жил до звёзд.
Мы были; вы есть; другие будут.
Вера думала о них. О существах из другой вселенной, которые выбрали передать. Они знали, что умрут. Знали, что их мир закончится. Знали, что никто никогда не узнает их лиц, их историй, их любви.
И всё равно послали.
Не ради себя. Ради тех, кто будет потом.
Теперь она понимала.
Потенциал — не собственность. Ни её потенциал, ни потенциал Ани, ни потенциал человечества. Потенциал — это дар. Его нельзя удержать. Можно только передать.
Аня передала ей рисунки — и любовь, скрытую в линиях.
Вера передала Даниилу — и всем, кто будет слушать — знание о послании.
Отправители передали инструкцию — и свои имена, чтобы их помнили.
Цепь не прерывалась. От тех, кто был, — к тем, кто есть. От тех, кто есть, — к тем, кто будет.
Через триллионы лет, когда погаснут последние звёзды и испарятся последние чёрные дыры, кто-то прочитает послание снова. В новой вселенной, под новыми звёздами. И узнает: они не одни. Никогда не были.
Вера улыбнулась. Это было сложно — мышцы лица плохо слушались — но она улыбнулась.
Аня, я всё-таки сказала тебе. Не тогда. Но сейчас. Через всё это.
Я люблю тебя.
Я передала.
Она закрыла глаза. Усталость накатывала волнами — мягкая, тёплая, почти уютная.
За окном сияли звёзды. Озеро отражало небо. Мир был огромным и древним, полным света и тьмы, жизни и смерти, начал и концов.
И посланий.
Вера дышала. Каждый вдох — тяжелее предыдущего. Аппарат гудел ровно, отсчитывая секунды.
Она думала о тех, кто будет через 10¹⁰⁰ лет. Невозможных, непредставимых, далёких, как сны.
Я не увижу вас. Но вы узнаете, что я была. Что мы были. Что они были — до нас.
Мы передали. Теперь — ваша очередь.
Последняя мысль, прежде чем сознание растворилось в темноте:
Это не конец. Это никогда не было концом.
Это только передача.
Эпилог
10⁹² лет спустя
В умирающей вселенной, где погасли последние красные карлики и осталось только излучение, что-то шевельнулось.
Не жизнь — то, что заменило жизнь. Не разум — то, что стало разумом, когда атомы перестали существовать.
Оно было соткано из другого. Квантовые корреляции, растянутые на парсеки. Спиновые сети, вплетённые в вакуум. Мысль, записанная не в нейронах — их не было уже триллионы лет — а в топологии самого пространства. Каждая флуктуация виртуальных частиц несла бит информации. Каждое колебание тёмной энергии было импульсом в распределённом сознании, которое давно забыло, что когда-то было белковым.
Время для него текло иначе. Секунда биологической жизни равнялась эону его существования. Оно думало медленно — но у него была вечность.
Почти вечность.
Последние чёрные дыры ещё светились излучением Хокинга — слабым, красным, угасающим. Оно пило эту энергию, как предки пили солнечный свет. Скоро — через несколько триллионов лет — исчезнут и они.
Но пока оно жило. И читало.
Послание было древним, как сам космос. Закодированное в структуре пространства-времени, пережившее смерть звёзд. Другие нашли его миллиарды лет назад — те, кто ещё помнил тепло и плоть. Они передали знание. Знание стало им.
Мы были; вы есть; другие будут.
Оно понимало. Не словами — чем-то глубже слов. Математикой, которая была до языка и останется после.
Инструкция была ясна. Когда придёт время — когда Вселенная сожмётся до точки, когда пространство сольётся с временем и перестанет быть, — нужно будет модулировать переход. Вплести информацию в гравитационные волны рождения нового эона.
Оно готовилось. Уже миллиарды лет.
И когда пришло время — когда последняя чёрная дыра испарилась, когда горизонт событий Вселенной схлопнулся, когда «до» и «после» потеряли смысл — оно передало.
Имена. Не просто последовательности символов — это было бы невозможно. Миллиарды имён не уместились бы ни в какой носитель. Вместо этого — семена. Фрактальные алгоритмы сжатия, где каждое имя было свёрнуто в математическую формулу, способную развернуться обратно при достаточной вычислительной мощности. Каждая личность — уравнение. Каждая судьба — набор начальных условий, из которых можно восстановить траекторию жизни.
Вера Ланцова была среди них. Не «Вера Ланцова» как строка текста, а паттерн — структура выборов, потерь, открытий, которые определяли её. Кто-то через триллион лет мог развернуть этот паттерн и узнать: была женщина, которая потеряла дочь, которая нашла послание, которая передала. Её имя — её сущность — пережило её на 10⁹² лет.
Инструкцию. Способ выжить в холоде, который ещё не наступил.
Надежду. Единственное, что имело смысл передавать.
Для тех, кто будет потом.
КОНЕЦ