Из короткой новости иногда вырастает история, которая задевает гораздо глубже, чем кажется на первый взгляд. С 1 января 2026 года в Латвии официально вводятся ограничения на изучение русского языка. Одновременно прекращается русскоязычное теле- и радиовещание в государственных СМИ, а книги на русском языке попадают под повышенный НДС в 21%. Формально все это объясняется довольно сухо и аккуратно. Власти говорят о создании единого информационного пространства, где контент должен быть либо на латышском, либо на одном из языков Евросоюза.
На бумаге логика понятна. Государство хочет укрепить собственный язык, свою идентичность, снизить влияние внешнего информационного поля. В этом нет ничего уникального. Многие страны в разные периоды истории шли по похожему пути. Но когда смотришь на это не как на набор законов, а как на жизнь обычных людей, картинка становится куда сложнее.
Русский язык в Латвии — это не только политика и телевизор. Это язык семей, дворов, старших поколений, огромного пласта культуры. Для кого-то он родной, для кого-то второй, для кого-то просто привычный. И запрет на его изучение или вытеснение из публичного пространства воспринимается не как абстрактная реформа, а как сигнал: твой язык здесь лишний.
Отдельная история — книги. Повышение НДС вроде бы выглядит технической мерой, но по факту делает русскоязычную литературу менее доступной. Чтение превращается в привилегию, а не в привычное занятие. И здесь уже возникает вопрос не только языка, но и отношения к культуре в целом. Потому что язык живет не в отчетах министерств, а в книгах, разговорах, мыслях.
Конечно, Латвия — суверенное государство и вправе выстраивать свою языковую политику так, как считает нужным. С этим спорить сложно. Но подобные решения почти всегда имеют побочный эффект. Они не стирают язык мгновенно, зато создают напряжение, ощущение исключенности, внутреннего конфликта у тех, кто оказался по другую сторону закона.
В итоге получается парадокс. Под лозунгом единого информационного пространства общество рискует стать менее цельным. Потому что реальное единство редко достигается запретами. Оно рождается там, где разные языки и идентичности находят способ сосуществовать, а не вытесняют друг друга. И именно этот вопрос сейчас остается самым болезненным и самым открытым.