Зимняя трасса — это место, где жизнь измеряется градусами на термометре и литрами бензина. Здесь свои законы, главный из которых: видишь человека на обочине — тормози. Иначе грех на душу возьмешь, и сам потом не доедешь.
Я шел с рейса на своем «Патриоте». Машина подготовленная, теплая, печка жарит так, что можно в одной футболке сидеть. За бортом — минус тридцать пять. Вокруг степь, редкие лесополосы и ни одного огонька до самого горизонта. Луна висит как прибитая, свет мертвенно-бледный, тени резкие.
Ее я заметил издалека.
Сначала подумал — знак дорожный снегом замело. Столбик белый.
Подъехал ближе — по тормозам ударил так, что машину боком поставило.
Девушка.
Стоит на самой кромке асфальта. Ни машины рядом, ни следов аварии.
И одета... У меня аж в глазах потемнело от одной мысли.
Летнее платье. Голубое, легкое, чуть ниже колен. На ногах — туфельки-лодочки. Руки голые, плечи голые. Волосы распущены, светлые, ветер их не треплет, они лежат тяжелым пластом.
В такой одежде в минус тридцать пять живут ровно три минуты. Потом — болевой шок и вечный сон.
Она стояла, опустив руки по швам. Не голосовала. Просто смотрела на фары стеклянным взглядом.
Я выскочил из машины, даже куртку не застегнул — мороз сразу обжег кожу.
— Ты чего?! Одурела?! — ору, а сам хватаю ее за плечи, чтобы в кабину затолкать.
Думал, сейчас истерика будет, придется силой тащить окоченевшее тело.
Она молчит.
На ощупь плечи были странными. Не ледяными, как у трупа, и не теплыми.
Они были твердыми.
Как будто я манекен пластиковый схватил или кусок промороженной резины. Кожа гладкая, сухая, под пальцами не проминается.
Но двигалась она сама. Я потянул — она пошла. Движения плавные, без дрожи.
Посадил ее на переднее сиденье. Захлопнул дверь, сам за руль прыгнул.
Врубил печку на полную. Обогрев сидений — на максимум.
— Сейчас, сейчас, — бормочу, руки трясутся от адреналина. — Сейчас чаю дам. Ты как здесь? Выкинул кто?
Она молчит.
Сидит ровно, как истукан, смотрит вперед, в лобовое стекло. Руки на коленях сложила.
Я тронулся. Надо было до ближайшего поста ДПС или кафе дотянуть, скорую вызвать.
Минут через десять я начал замечать неладное.
В машине, где печка обычно делает «Ташкент», стало холодать.
Не просто свежо, а реально холодно. Воздух стал тяжелым, колючим, влажным.
Я глянул на датчик температуры двигателя. Норма, 90 градусов. Печка дует кипятком — я руку под дефлектор сунул, обжигает.
А в салоне пар изо рта идет.
Я покосился на попутчицу.
Она сидела в той же позе. Платье на ней даже не помялось.
И тут меня царапнуло.
Ресницы.
Она зашла с лютого мороза в тепло. По законам физики, на ней должен был выпасть конденсат. Иней на ресницах и волосах должен был растаять, потечь водой.
Она была абсолютно сухой.
Ни капли воды. Ни инея.
И она не дрожала. Человека после переохлаждения колотит так, что зубы крошатся — это мышцы греются.
Она сидела неподвижно, как статуя.
— Девушка, — позвал я. Голос прозвучал глухо, как в вате. — Вам тепло?
Тишина.
Я присмотрелся к её лицу в свете приборной панели.
Оно было красивым, но каким-то слишком... симметричным. Кукольным.
И она не моргала.
Я вел машину и считал секунды. Раз, два... сорок... минута.
Глаза открыты. Веки не двигаются. Слизистая не сохнет.
И самое страшное.
Боковое стекло со стороны пассажира.
Обычно оно потеет, если человек дышит.
Здесь стекло начало зарастать льдом изнутри.
Прямо напротив ее лица.
Морозные узоры ползли по стеклу с бешеной скоростью, но не от влаги дыхания.
Они ползли от холода, который исходил из неё.
Она не дышала. Она втягивала в себя тепло. Как черная дыра.
Меня сковал липкий ужас.
Я понял, что везу не человека.
Я везу кусок абсолютного холода, принявший форму девушки.
В машине стало минус десять. У меня пальцы начали примерзать к рулю, хотя печка выла на пределе.
Двигатель начал чихать. Стрелка вольтметра упала в красную зону. Генератор не справлялся. Энергия уходила в никуда.
— Выходи, — сказал я тихо.
Она медленно, с хрустом, похожим на звук ломающегося пластика, повернула голову ко мне.
Глаза.
Они были голубыми. Но это была не радужка.
Это был сплошной мутный лед. В глубине глазного яблока застыли мелкие пузырьки воздуха, как во льду Байкала.
Она улыбнулась.
Губы не растянулись, а треснули. Пошла вертикальная трещина через нижнюю губу, но крови не было.
— Теп... ло... — прошелестела она.
Голос был похож на звук, когда на морозе наступаешь на сухой наст. Скрипучий, мертвый.
Она положила руку мне на колено.
Боль пронзила ногу до кости, словно удар током.
Словно мне на джинсы положили кусок сухого льда. Это был термический ожог холодом.
Джинсовая ткань под её пальцами мгновенно побелела и стала хрупкой.
— Ещё...
Я ударил по тормозам.
Машину занесло, мы встали посреди пустой трассы. Двигатель чихнул и заглох. Аккумулятор сдох мгновенно.
— Вон пошла! — заорал я, пытаясь отстегнуть ремень онемевшими пальцами.
Я потянулся через салон, чтобы открыть её дверь.
Ручка не поддавалась.
Замок примерз изнутри. Металл двери вокруг её локтя покрылся коркой льда толщиной в палец.
Она блокировала выход.
Она сидела и улыбалась треснувшими губами, продолжая держать руку на моем колене. Я чувствовал, как немеет бедро. Холод полз к паху, к животу. Сердце начало пропускать удары.
Она выпивала меня.
Мне нужно было тепло. Резкое, шоковое тепло, чтобы разорвать этот контакт.
У меня был термос. Литровый, стальной, с крутым кипятком. Я заварил чай на прошлой стоянке.
Я схватил его с заднего сиденья. Руки не слушались.
Тварь смотрела на меня ледяными глазами, не понимая. Она привыкла, что жертва замерзает медленно.
— Хочешь согреться? — прохрипел я. — На!
Я сорвал крышку и плеснул кипятком прямо ей в лицо.
Физика — жестокая вещь.
Когда кипяток попадает на лед при минус пятидесяти, происходит микровзрыв.
Раздался звук, похожий на выстрел пистолета.
КРАК!
Её лицо... оно не обварилось.
Оно лопнуло.
Пошло глубокой сеткой трещин, как перекаленное стекло. Кусок щеки отвалился и упал на коврик со звоном разбитой чашки.
Под «кожей» не было мяса. Там была синеватая, полупрозрачная субстанция, похожая на твердый гель.
Она закричала.
Это был не крик. Это был вой вьюги в печной трубе, усиленный в сто раз.
Она отдернула руку от моей ноги, закрывая расколотое лицо.
Брызги кипятка попали и на меня, но я даже не почувствовал боли — адреналин глушил всё.
Я не мог открыть дверь — она примерзла.
Я развернулся на сиденье и двумя ногами ударил в боковое стекло пассажирской двери.
Удар. Еще удар.
Стекло, уже хрупкое от мороза, осыпалось крошкой.
— Вали!
Я уперся ботинком ей в бок (ощущение, будто пинаешь бетонный блок) и вытолкнул её в разбитое окно.
Она выпала на снег как манекен — нелепо, жестко, не сгибаясь.
Я повернул ключ. Тишина. Машина мертва.
Тварь на снегу зашевелилась.
Она вставала. С лицом, расколотым надвое, из которого не текла кровь. Одна половина лица сползла вниз.
Она тянула руки к машине. Ей нужно было допить остатки тепла двигателя.
У меня оставался один шанс. «Патриот» стоял на уклоне.
Я выжал сцепление и отпустил ручник.
Тяжелая машина медленно покатилась вниз, набирая скорость.
Тварь шагнула навстречу, прямо под колеса. Она думала, что остановит железо.
Удар.
Она не отлетела мягко, как человек.
Она рассыпалась.
Как ледяная скульптура, в которую врезался грузовик.
Я услышал хруст и звон ледяных глыб под колесами и днищем.
Машина набрала ход. Я врубил вторую передачу и бросил сцепление.
Машину дернуло, колеса прокрутили коленвал, и двигатель, чихая, ожил. Генератор взвыл.
Я гнал до поста ДПС километров пятьдесят, не глядя в зеркала.
В салоне гулял ветер, печка не справлялась.
Гаишники на меня смотрели как на психа. Разбитое окно, я трясусь, на джинсах дыра с обугленными краями.
Я сказал, что влетел в сугроб, разбил стекло, а ногу обварил чаем.
Они поверили.
Только один, старый майор, посветил фонариком на пассажирское сиденье.
Там, на обшивке, остались мокрые пятна.
И осколок чего-то голубого, похожего на мутный лед или пластик.
— Кого подвозил? — спросил он тихо, глядя мне в глаза.
— Никого, — ответил я твердо. — Ветром надуло.
Майор кивнул. И сказал странную вещь:
— Ветром, бывает. Главное, что не Снегурочку. А то они нынче голодные, много водителей пропадает.
Я продал «Патриот» через неделю.
На пассажирском сиденье, даже после химчистки, оставался холод. Садишься — и озноб пробирает до костей.
Ногу лечил месяц. Врачи сказали — химический ожог или обморожение четвертой степени, некроз тканей. Шрам остался в форме ладони.
Теперь я езжу только летом.
А если зимой вижу кого на обочине...
Я смотрю.
Если человек переминается, дрожит, кутается, пар идет — остановлюсь.
А если стоит ровно, красиво, и платье по ветру не шевелится...
Я жму на газ.
Пусть мерзнет. Ей это нравится.
Все персонажи и события вымышлены, совпадения случайны.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#страшныеистории #автоистории #мистика #зима