Я вернулся с вахты позавчера. Полгода на Ямале, на буровой, где кроме железных вышек и бесконечного снега ничего нет. Денег заработал, дом в деревне подлатал, думал — отосплюсь в тишине.
Дом у меня крепкий, батя строил. Стены в два бревна, печь русская, окна — тройной стеклопакет. Вокруг — лес стеной и пара соседей-дачников, которые зимой нос на улицу не кажут. Глушь.
Живу один. Маму похоронил три года назад. Жены нет — не выдерживают городские бабы мой график, а деревенских я и сам не хочу.
В ту ночь мороз давил под сорок. Воздух звенел. Бревна в срубе стреляли так громко, будто кто-то снаружи по стенам молотком бил — дом «садился» от холода.
Я натопил печь, поужинал и сел телевизор смотреть. Карабин «Сайга» привычно стоял в сейфе, но ключ я всегда на гвоздике держу. Привычка с Севера.
Где-то в час ночи собака залаяла во дворе. У меня кавказец, Байкал. Машина для убийства, а не пес. Волка давит один на один.
А тут гавкнул два раза, неуверенно так, с подвыванием, и замолк. Слышу — цепью звякнул и в будку забился. И тишина.
Я напрягся. Если Байкал прячется, значит, дело дрянь. Медведь-шатун? Рысь?
Я достал карабин, пристегнул магазин. Свет в горнице выключил, чтобы с улицы меня не видно было, и к окну подошел.
Гляжу в темноту.
Луна светит, снег синий, искрится. Двор пустой.
И тут слышу.
Прямо за стеклом. Вплотную.
— Сережа...
Меня аж потом прошибло.
Голос женский. Тихий, жалобный, простуженный.
И голос этот — мамин.
Я ж её голос из тысячи узнаю. Она всегда так меня звала, когда просила помочь или таблетки подать. С легкой хрипотцой, растягивая гласную «а».
Но мама на погосте лежит, в трех километрах отсюда. Я сам памятник ставил.
— Сереженька, открой... Замерзла я совсем. Ноги не идут. Пусти, сынок.
У меня сердце за ребра цепляется. Разум понимает — бред. Мертвые не ходят, тем более в минус сорок. А душа рвется: «А вдруг? Вдруг летаргический сон? Вдруг ошибка?».
Оно знает, куда бить. В самое больное.
Я стою, ладони на цевье карабина потеют.
— Кто там? — рявкнул я. Голос дрожит.
А оно отвечает. И так отвечает, что у меня волосы на затылке зашевелились.
— Это мама твоя. Ты же помнишь, Сережа, как мы с тобой за грибами ходили? Ты тогда в муравейник упал, весь в шишках был, а я тебя отряхивала... Помнишь? Открой, сынок, пальцы болят...
Этого никто знать не мог. Мне пять лет было. Мы в лесу одни были.
Меня затрясло. Слезы к горлу подкатили. Неужели правда? Чудо? Или я умом тронулся в этой тишине?
Рука сама к ручке окна потянулась. Ну не могу я слышать, как мама мерзнет. Инстинкт сработал.
Я уже за фиксатор взялся, хотел створку рвануть.
И тут я посмотрел на стекло.
Луна светила ярко, прямо на веранду.
За окном стоял силуэт. Женский, сгорбленный. В платке, вроде как мама носила. Лица не видно, в тени козырька.
Она продолжала говорить, повышая голос:
— Ну открой же! Чего ты ждешь?! Холодно мне!
Она кричала громко, четко. Рот открывался.
А на улице — минус сорок.
Я вахтовик. Я полжизни на морозе провел. Я знаю физику холода.
Когда живой человек выдыхает в минус сорок, из рта вылетает клуб пара. Густой, белый туман, который висит в воздухе. Чем громче кричишь — тем больше облако.
А у этой — ничего.
Воздух перед её лицом был абсолютно прозрачным. Чистым.
Она орала, умоляла, требовала.
Но пара не было.
Она была холодной изнутри. В ней не было тепла. Это был мертвый механизм, кукла, имитирующая жизнь.
У меня пелена с глаз спала мгновенно. Страх ушел, пришла холодная, злая ярость. Ярость мужика, которого пытаются развести на жалость и сожрать.
Я руку от ручки убрал и карабин вскинул.
— А ну пошла вон, тварь! — заорал я так, что стекла задребезжали. — Нет у меня матери! Умерла она!
Силуэт за окном замер.
Пауза.
И голос изменился.
Исчезла мамина хрипотца. Исчезла родная интонация.
Раздался звук, похожий на скрежет лопаты по мерзлому бетону. Сухой, трескучий.
— СУКА. ТЕПЛЫЙ. МЯСНОЙ. ДОГАДЛИВЫЙ.
И удар.
Оно ударило в раму. Не кулаком. Оно ударило всем телом.
Дом содрогнулся. Стеклопакет пошел паутиной, но выдержал — тройной.
Тварь поняла, что маскарад окончен. И пошла на штурм.
Она начала бить в стекло. Я видел, как прогибается пластик. Там, за платком, мелькали длинные серые конечности, похожие на сухие ветки.
Стрелять через стекло? Дробь разлетится, толку мало, а дом выстужу.
Мне нужно было её сжечь.
Зверя пугают огнем. А эту нечисть — тем более.
Я вспомнил про "НЗ". На подоконнике, за шторой, лежал фальшфейер — красный сигнальный огонь. Я его с вахты привез, от медведей отбиваться.
— Сейчас я тебя, паскуда, согрею, — прорычал я.
Я сорвал крышку и дернул кольцо.
Фальшфейер зашипел и выплюнул струю яростного, ослепительно-красного огня. Температура горения — тысяча градусов.
Тварь как раз прижалась мордой к стеклу, пытаясь выдавить его внутрь.
Я, не думая, с размаху ткнул горящим факелом прямо в треснувшее стекло. Вплотную к её морде.
Физику не обманешь.
Раскаленный огонь встретился с ледяным стеклом (-40°C).
Произошел термоудар.
БАХ!
Стеклопакет взорвался.
Осколки, превратившиеся в шрапнель, вместе со струей огня ударили твари прямо в то, что у неё было вместо лица.
Я увидел это на долю секунды.
Это была не мама.
Это было бледное, безглазое существо с кожей как мокрый пергамент и воронкой зубов вместо рта.
Оно завизжало. Визг был такой высокой частоты, что у меня кровь носом пошла.
Оно полыхнуло. Сухая, пергаментная кожа вспыхнула как бумага.
Тварь отшатнулась, пытаясь сбить пламя с головы своими длинными лапами.
Она рухнула с крыльца в снег, катаясь и воя.
Я перезарядил карабин, но стрелять не стал.
Оно, дымясь и визжа, на четырех костях, как паук, рвануло через сугробы к лесу. Оставляя за собой черные подпалины на снегу.
Окно я заткнул матрасом и придвинул шкаф.
Всю ночь просидел с карабином и фальшфейером в обнимку.
Байкал вылез только утром. Не лаял, просто подошел и уткнулся носом мне в колено. Дрожал.
Днем я вышел следы смотреть.
Снег под окном был не просто утоптан. Он был прожжен желтой кислотой.
А на осколках стекла остались куски серой кожи.
Окно я заколотил досками.
На следующий день поехал в райцентр, купил решетки на все окна. И еще ящик фальшфейеров.
Вахту я не брошу. И дом не брошу.
Но теперь я знаю правило.
Если зимой, в лютый мороз, к тебе кто-то родной стучится и просит впустить...
Смотри на рот.
Живые дышат паром.
Мертвые — прозрачным холодом.
И если пара нет — жги. Не разговаривай, не жалей. Просто жги.
Все персонажи и события вымышлены, совпадения случайны.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#страшныеистории #вахта #мистика #зима