Дождь за окном хлестал с такой яростью, будто пытался смыть с улиц Москвы всю грязь, накопившуюся за душную неделю. Елизавета Петровна сидела в своем глубоком кресле, прямой спиной не касаясь бархатной обивки. В квартире было тихо, но в ушах у неё стоял гул — тот самый навязчивый шум, который бывает перед обмороком или перед взрывом.
На полированном столе перед ней лежал плотный белый конверт. В левом верхнем углу — синий логотип медицинской лаборатории «Гемотест».
Елизавета Петровна перевела взгляд на старинные часы с маятником. Половина двенадцатого ночи. Её сын Андрей и невестка Марина сейчас, должно быть, ужинают где-то на побережье Анталии. Она живо представила эту картину: Марина в своем слишком открытом платье, громко смеется, запрокидывая голову, а Андрей смотрит на неё тем влюбленным, щенячьим взглядом, который так раздражал Елизавету последние три года.
— Глупец, — прошептала она в пустоту комнаты. — Какой же ты слепой глупец, Андрюша.
Подозрения не родились на пустом месте. Елизавета Петровна гордилась своей интуицией — она, как бывший главный бухгалтер крупного треста, умела видеть нестыковки в балансе жизни. А нестыковок было много.
Сначала — сама свадьба. Скоропалительная, всего через четыре месяца знакомства. Марина, провинциалка с амбициями и туманным прошлым, вцепилась в Андрея мертвой хваткой. Потом — беременность. Слишком быстрая, словно по расписанию, чтобы закрепить статус.
Но главным «документом», вызвавшим подозрение Елизаветы Петровны, стал сам Ванечка.
Внуку исполнилось два года. Прелестный ребенок, все так говорили. Но Елизавета Петровна видела другое. У Андрея глаза были небесно-голубыми, доставшимися ему от неё. У её мужа, Виктора, глаза были серыми, стальными. А Ванечка смотрел на мир угольно-черными маслинами. Да и смуглая кожа, жесткие темные кудри... В их семье, потомственных северянах, таких генов просто не было.
«В прадеда пошел, в моего отца, он тоже был чернявым!» — отмахивалась Марина, когда свекровь деликатно намекала на несходство.
«Ну конечно, — думала Елизавета Петровна, сжимая сейчас холодными пальцами подлокотник. — В прадеда. Удобная ложь».
Операция «Чистая вода» была спланирована безупречно. Когда молодые объявили, что хотят улететь в отпуск на неделю, чтобы «освежить чувства», Елизавета Петровна сама предложила посидеть с внуком пару дней, пока его не заберут родители Марины.
В то утро, провожая их в аэропорт, она улыбалась. Она целовала внука в макушку, чувствуя себя шпионом в тылу врага. Как только дверь за такси захлопнулась, она начала действовать.
Собрать биоматериал оказалось проще простого. Ванечкина пустышка. Зубная щетка Андрея, которую он в спешке забыл заменить новой перед отъездом и оставил в стаканчике.
Но Елизавета Петровна была женщиной основательной. Ей нужно было железобетонное алиби для своей совести и уничтожающий аргумент для суда. Она решила перестраховаться. Чтобы Марина не смела заикнуться о «чудесах генетики» и «спящих генах дедушек», Елизавета взяла образец и у своего мужа, Виктора Степановича. Виктор, вечно занятый своим бизнесом и командировками, даже не заметил, как жена аккуратно сняла несколько волосков с его расчески.
— Я докажу, что в этом ребенке нет ни капли нашей крови. Ни от отца, ни от деда, — бормотала она, заполняя бланки в частной клинике на другом конце города. Она заплатила за срочность тройной тариф.
И вот, курьер доставил конверт.
Елизавета Петровна встала, подошла к бару и налила себе немного коньяка. Руки предательски дрожали. Она знала, что сейчас разрушит семью сына. Ей было жаль Андрея, искренне жаль. Ему будет больно. Но лучше ужасный конец, чем ужас без конца. Лучше переболеть сейчас, развестись, выгнать эту аферистку и найти достойную девушку, чем всю жизнь растить чужого нагулянного ребенка.
Она залпом выпила коньяк. Тепло разлилось по груди, придавая решимости.
— Ну что ж, Марина Витальевна. Посмотрим правде в глаза.
Она взяла канцелярский нож и аккуратно разрезала плотную бумагу. Внутри было три листа.
Елизавета Петровна достала первый. Это было заключение по образцу А (Андрей) и образцу С (Ванечка).
Глаза скользнули по строчкам, наполненным медицинскими терминами, пока не уперлись в итоговую таблицу.
«Вероятность отцовства: 0,00%».
— Я знала! — выдохнула она, и звук собственного голоса показался ей чужим, торжествующим и каркающим. — Я знала, мерзавка!
Торжество захлестнуло её горячей волной. Она была права. Два года она терпела косые взгляды, когда намекала на тест. Два года её считали параноидальной свекровью. А она оказалась провидицей. Андрей не отец. Марина нагуляла ребенка.
Она отложила первый лист, чувствуя, как с плеч падает огромный груз. Теперь всё будет просто. Завтра же она позвонит семейному юристу. Квартира куплена до брака, машина — подарок родителей. Марина уйдет ни с чем.
Елизавета Петровна потянулась ко второму листу. Она сделала расширенный тест, сравнив образец С (Ванечка) и образец B (Виктор, дедушка), просто чтобы исключить любую, даже самую фантастическую вероятность родства через поколение, о которой так любила рассуждать невестка. Она ожидала увидеть там такие же нули. Это было нужно лишь для того, чтобы швырнуть эти бумаги в лицо Марине и сказать: «В этом доме нет никого, кто был бы родней этому мальчику».
Она поднесла лист к свету торшера.
Строчки поплыли перед глазами. Елизавета Петровна моргнула, уверенная, что ей показалось. Она протерла очки краем домашней кофты и снова впилась взглядом в цифры.
«Образец B (Предполагаемый дедушка) и Образец С (Ребенок)».
«Индекс родства: 99,99%».
«Заключение: Вероятность того, что донор образца B является биологическим ОТЦОМ донора образца С, составляет 99,9%».
Елизавета Петровна замерла. Время в комнате остановилось, только маятник часов продолжал свое равнодушное «тук-так, тук-так», звучавшее теперь как удары молотка по крышке гроба.
Она перечитала еще раз. «Является биологическим ОТЦОМ». Не дедушкой. Отцом.
Мозг отказывался воспринимать информацию. Это ошибка. В лаборатории перепутали пробирки. Они взяли ДНК Андрея и назвали его Виктором? Нет, она сама маркировала конверты.
Дрожащими руками она разложила оба листа рядом.
Образец А (Андрей) — 0% родства.
Образец B (Виктор) — 99,9% отцовства.
Смысл цифр медленно, как яд, проникал в сознание. Ванечка не был сыном Андрея. Ванечка был сыном Виктора.
Её мужа.
Виктора Степановича. Того самого Виктора, с которым она прожила тридцать лет. Который...
Воспоминания ударили в голову ослепительной вспышкой. Три года назад. Дача. Андрей тогда только познакомил их с Мариной. Они часто ездили туда на выходные все вместе. Елизавета Петровна тогда подвернула ногу и осталась в городе, а Виктор поехал «закрывать дачный сезон» и помогать молодым с шашлыками. Андрей, кажется, уезжал в тот вечер в город за срочными документами, оставив невесту и отца одних на даче до утра...
— Нет... — прохрипела Елизавета Петровна. — Витя?
Она схватилась за сердце. Воздуха катастрофически не хватало. Картинка складывалась в чудовищный пазл. Черные глаза Ванечки. Конечно. У Виктора в молодости были темные волосы, пока он не поседел. Это не «прадед». Это отец.
Её невестка родила сына от её мужа.
Её внук — это брат её сына.
Комната качнулась. Елизавета Петровна сползла с кресла на ковер, сжимая в руке проклятые бумажки. Мир, который она так тщательно строила, который она хотела защитить от «чужой» Марины, рухнул. Она хотела разоблачить измену невестки, а вскрыла гнойник, который уничтожил всю её жизнь.
Она посмотрела на свое отражение в темном стекле выключенного телевизора. Ей казалось, что она физически чувствует, как уходит цвет из её волос, как жизнь вытекает из неё, оставляя только серый пепел.
В прихожей резко зазвонил телефон. Это был Андрей. Наверное, хотел пожелать спокойной ночи из солнечной Турции.
Елизавета Петровна закрыла рот рукой, чтобы не закричать. Крик застрял в горле, разрывая легкие. Она знала правду. И эта правда была страшнее любой лжи.
Утро наступило не с рассветом, а с резким, скрежещущим звуком мусоровоза во дворе, который вырвал Елизавету Петровну из тяжелого, липкого забытья. Она открыла глаза и несколько секунд смотрела в белый потолок, надеясь, что вчерашний вечер был лишь кошмарным сном, навеянным душной погодой и скачком давления.
Но на столе, рядом с остывшей чашкой и пустой бутылкой коньяка, лежали они. Два листа бумаги. Приговор её семье.
Елизавета Петровна медленно поднялась. Тело болело так, словно её всю ночь били палками. Она побрела в ванную, включила холодную воду и подняла глаза к зеркалу над раковиной.
Из зеркала на неё смотрела старуха.
Ещё вчера она была ухоженной женщиной неопределенных «за пятьдесят», с каштановым каре и живым блеском в глазах. Сегодня на неё взирало лицо, вылепленное из серого воска. Но страшнее всего были волосы. Корни, всегда тщательно прокрашенные, казались неестественно белыми, а по длине, словно иней, рассыпалась серебристая паутина. Она действительно поседела. Горе и шок выжгли пигмент, оставив на голове пепелище.
— Господи... — беззвучно шевельнула губами Елизавета.
Она коснулась пряди. Мертвая. Чужая.
Звонок в дверь разрезал тишину, как сирена.
Елизавета вздрогнула. Кто? Неужели они вернулись раньше? Нет, они прилетают только вечером. Это, должно быть, соседка или почтальон. Но открывать нельзя. В таком виде её никто не должен видеть.
Она намотала на голову шелковый тюрбан, который обычно носила после душа, надела темные очки, хотя в квартире царил полумрак задернутых штор, и принялась прятать улики. Сейф за картиной в кабинете мужа — слишком банально. Своя шкатулка с драгоценностями — первое место, куда сунет нос любопытная невестка.
Елизавета выбрала старую книгу рецептов на кухонной полке. Раздел «Консервация». Символично. Она собиралась законсервировать эту тайну, пока не решит, как именно её взорвать.
Весь день прошел в тумане. Елизавета Петровна механически убирала квартиру, готовя декорации для спектакля. Она должна сыграть роль любящей матери и бабушки. В последний раз.
К вечеру, когда замок входной двери щелкнул, она уже была готова. На голове — элегантный платок, плотно скрывающий волосы («Мигрень, Андрюша, страшная мигрень, голову не помыть, не расчесать»), на лице — толстый слой тонального крема, скрывающий бледность.
— Мама! Мы дома! — голос Андрея, загорелого, сияющего, раскатился по прихожей.
Елизавета Петровна вышла в коридор, чувствуя, как ноги наливаются свинцом.
— С приездом, мои дорогие, — голос её не дрогнул. Годы работы с финансовыми отчетами научили её держать лицо даже при банкротстве.
Андрей сгреб её в охапку. От него пахло морем, дьюти-фри и беззаботностью.
— Ты какая-то бледная, мам. Все нормально?
— Давление, сынок. Погода меняется.
Из-за спины мужа выплыла Марина. Загорелая до черноты, в белом сарафане, она выглядела вызывающе красивой. И вызывающе спокойной.
— Здравствуйте, Елизавета Петровна, — пропела она, чмокая свекровь в щеку. Этот поцелуй обжег кожу, как кислота. — А мы вам пахлавы привезли! Настоящей!
— Спасибо, Марина, — Елизавета заставила себя улыбнуться. — А где... Ванечка?
— Ой, он в машине уснул, папа его сейчас поднимет, — щебетала Марина, снимая босоножки.
Папа.
Слово резануло слух.
Дверь распахнулась шире, и на пороге появился Виктор Степанович. Её муж. Он держал на руках спящего ребенка.
Виктор не ездил с ними в Турцию, он встречал их в аэропорту на своей машине. Сейчас он стоял в дверном проеме — статный, седовласый, надежный. Тот самый Виктор, которому она гладила рубашки тридцать лет. Тот самый Виктор, который три года назад «помогал на даче».
Елизавета Петровна посмотрела на мужа, а потом на ребенка у него на руках. И впервые мозаика сложилась окончательно, без всяких тестов. Тот же разворот плеч. Тот же овал лица. Спящий Ванечка прижимался к груди Виктора так естественно, словно два пазла встали на свои места.
— Лиза? Ты чего застыла? — Виктор улыбнулся своей фирменной, чуть усталой улыбкой. — Принимай внука, тяжелый стал, богатырь.
Она отступила на шаг. Ей хотелось кричать: «Не внука! Сына своего принимай, старый развратник!». Но вместо этого она протянула руки.
Передача ребенка напоминала передачу бомбы с часовым механизмом. Елизавета прижала теплое тельце к себе. Родная кровь? Нет. Чужая. Кровь предательства. Но мальчик завозился и сонно пробормотал: «Баба...».
Сердце Елизаветы, казалось, разорвется от боли. Он-то ни в чем не виноват.
За ужином пытка продолжилась.
Они сидели за круглым столом, накрытым праздничной скатертью. Андрей разливал вино, рассказывал про отель, про экскурсии. Марина смеялась, подкладывала мужу салат. Виктор благодушно кивал, задавая вопросы.
Идиллия. Картинка из рекламы майонеза.
Елизавета Петровна сидела во главе стола и наблюдала. Теперь, зная правду, она видела то, что раньше ускользало.
Она видела, как Марина передавала Виктору хлеб — их пальцы соприкоснулись на долю секунды дольше, чем нужно.
Она видела, как Виктор смотрел на Марину, когда та смеялась, откидывая голову назад. Это был не взгляд свекра. Это был взгляд собственника, который старательно прячет свою жадность. Тяжелый, мужской, оценивающий взгляд.
А Андрей? Андрей сидел между ними, сиял от счастья и ничего не замечал.
— Представляешь, мам, — рассказывал он с набитым ртом, — там был фотограф в отеле. Сказал, что у Вани уникальная внешность. Говорит, вылитый османский принц! Я говорю: ну, это у нас в породу жены, там южные крови. Да, Мариш?
Марина поперхнулась вином. Виктор резко потянулся за салфеткой, опрокинув солонку.
— Осторожнее, — сухо сказала Елизавета Петровна. — Рассыпанная соль — к ссоре. Или к беде.
Повисла короткая пауза. Марина быстро промокнула губы. В её глазах на мгновение мелькнул испуг, но она тут же натянула дежурную улыбку.
— Ну что вы, Елизавета Петровна, это же суеверия. Мы современные люди.
— Современные люди тоже платят по счетам, Мариночка, — Елизавета Петровна пристально посмотрела ей в глаза. — Иногда даже с процентами. Как в банке.
Виктор нахмурился.
— Лиза, ты сегодня какая-то странная. Голова болит?
— Болит, Витя. Очень болит. Думаю, от избытка лжи в атмосфере. Давление скачет.
Андрей рассмеялся, разряжая обстановку:
— Ох, мама, вечно ты со своими философскими загадками! Давайте лучше выпьем за семью! За то, что мы все вместе, и у нас все так замечательно!
Все подняли бокалы. Елизавета Петровна подняла свой, наполненный вишневым соком, похожим на густую венозную кровь.
— За правду, — тихо сказала она. — Я пью за то, чтобы тайное всегда становилось явным.
Никто не обратил внимания на тост, кроме Виктора. Он замер с бокалом у рта, внимательно глядя на жену поверх стекла. В его серых глазах промелькнуло что-то похожее на настороженность хищника, почуявшего опасность. Он знал свою жену тридцать лет. Он знал этот тон.
После ужина мужчины ушли курить на балкон. Елизавета Петровна начала убирать со стола. Марина, желая показать себя хорошей помощницей, подхватила тарелки.
— Оставьте, я сама, — резко сказала Елизавета.
— Ну что вы, мне не сложно!
Они оказались на кухне вдвоем. Шум воды, льющейся в раковину, создавал звуковой барьер.
Елизавета Петровна выключила кран. Тишина стала звенящей.
Она повернулась к невестке. Марина стояла у стола, доедая виноградину. Молодая, сочная, полная жизни. И насквозь гнилая.
— Марина, — голос Елизаветы звучал тихо, почти ласково. — А скажи мне, милая, группа крови у Ванечки какая?
Марина замерла. Виноградина застыла у неё в руке.
— Вторая положительная, — настороженно ответила она. — Как у меня. А почему вы спрашиваете?
— Странно, — задумчиво произнесла Елизавета, подходя ближе. — У Андрея первая отрицательная. У меня первая. А у Виктора Степановича... третья положительная.
Марина побледнела. Загар приобрел землистый оттенок.
— Генетика — сложная наука, Елизавета Петровна. Бывают... мутации.
— Бывают, — согласилась свекровь. — А еще бывают тесты ДНК. Очень точные. 99 и 9 в периоде.
Глаза Марины расширились от ужаса. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но не смогла выдавить ни звука. Маска слетела. Перед Елизаветой стояла не наглая хищница, а испуганная девчонка, пойманная на месте преступления.
— Вы... вы сделали?..
— Я знаю всё, — прошептала Елизавета Петровна, нависая над ней. — Я знаю, чей это сын. Я знаю, что вы сделали с моим сыном. Вы превратили его жизнь в фарс.
Марина попятилась и уперлась спиной в холодильник.
— Елизавета Петровна, умоляю... Это не то, что вы думаете... Это была ошибка, одна ночь, мы были пьяны... Виктор Степанович... он не хотел, чтобы так вышло...
— Замолчи! — шикнула Елизавета. — Не смей произносить имя моего мужа своим грязным ртом.
В этот момент дверь кухни скрипнула.
На пороге стоял Андрей. Он улыбался, держа в руках телефон.
— Девчонки, вы чего тут секретничаете? Мам, там папа спрашивает, где у нас таблетки от сердца? Что-то ему нехорошо стало.
Елизавета Петровна медленно перевела взгляд с бледной, трясущейся Марины на своего сияющего сына.
В её кармане лежал ключ от ящика, где лежали результаты теста. Одно движение — и она может уничтожить их обоих. Прямо сейчас. Раздавить Марину, растоптать Виктора.
Но она посмотрела в глаза Андрею. В эти чистые, голубые, любящие глаза. Если она скажет правду сейчас, этот свет в его глазах погаснет навсегда. Он не переживет двойного предательства. Отца и жены.
Елизавета Петровна глубоко вздохнула, расправляя плечи.
— Иди к отцу, Андрюша. Дай ему валидол. А нам с Мариной нужно закончить... разговор о рецептах. Мы обсуждаем ингредиенты для очень горького блюда.
Андрей кивнул и убежал.
Как только шаги стихли, Елизавета Петровна подошла к Марине вплотную.
— Слушай меня внимательно, тварь, — прошептала она. — Сегодня ты ничего не скажешь. И завтра тоже. Ты будешь жить в страхе. Каждую минуту. Ты будешь ждать, когда я решу тебя уничтожить. А пока... иди и улыбайся. Улыбайся так, чтобы у тебя скулы сводило.
Марина, глотая слезы, кивнула и выбежала из кухни.
Елизавета Петровна осталась одна. Она подошла к окну. В стекле отражалась седая женщина с прямой спиной. Война была объявлена. Но теперь Елизавета знала, что её главная цель — не месть. Её цель — спасти сына. Любой ценой. Даже если для этого придется сыграть в самую жестокую игру в её жизни.
Прошел месяц. Это был самый долгий месяц в жизни Елизаветы Петровны. Квартира, когда-то наполненная смехом и уютом, превратилась в склеп, где живые люди бродили как тени.
Марина похудела на пять килограммов. Её некогда цветущий вид сменился прозрачной бледностью, а глаза бегали, как у загнанного зверька. Она вздрагивала от каждого звука голоса свекрови. Виктор Степанович постарел. Он стал задерживаться на работе, приходил поздно, пахнущий дорогим табаком и коньяком, и избегал встречаться взглядом с женой.
Елизавета Петровна держала слово. Она молчала. Но это молчание было громче крика. Она превратила их жизнь в изощренную пытку. За завтраком она могла невзначай спросить: «Витя, ты не помнишь, в каком году мы были в Крыму? Ах да, тогда же, когда ты помогал детям на даче. Хорошая была осень, плодотворная». И наблюдала, как вилка в руке мужа начинает дрожать, звякая о фарфор.
Андрей, единственный не посвященный в тайну, ходил потерянный. Он чувствовал, что воздух в доме наэлектризован, но не понимал причины. Он списывал всё на депрессию Марины и болезнь матери.
Развязка наступила в воскресенье.
В этот день Елизавета Петровна решила, что спектакль затянулся. Ей надоело смотреть на эти лживые лица. Она собиралась выгнать их. Обоих. Придумать легенду для Андрея — скажем, что Марина воровка, или что она изменяла с кем-то на стороне — и заставить Виктора подтвердить это под угрозой огласки настоящей правды.
Андрей ушел гулять с Ванечкой в парк. Идеальное время.
Елизавета вошла в кабинет мужа. Виктор сидел в кресле, глядя в одну точку. Перед ним стоял недопитый стакан виски.
— Нам надо поговорить, — сказала она, закрывая за собой дверь на ключ.
Виктор поднял на неё тяжелый, налитый кровью взгляд.
— Хватит, Лиза. Я больше не могу. Скажи мне, что ты знаешь. Прекрати этот цирк.
— Цирк? — она усмехнулась, подходя к столу. — Цирк устроил ты, дорогой. Когда залез в постель к невесте своего сына.
Лицо Виктора дернулось. Он не стал отпираться. Видимо, ожидание казни измотало его больше, чем сама казнь.
— Это вышло случайно... — хрипло начал он. — Мы выпили. Андрей уехал. Она плакала, говорила, что боится свадьбы... Я просто хотел утешить. А потом... Это было наваждение. Бес попутал.
— Бес? — Елизавета ударила ладонью по столу. — Не смеши меня. Ты всегда был эгоистом, Витя. Но я не думала, что ты — каннибал. Ты сожрал жизнь собственного сына.
— Я дал ему сына! — вдруг выкрикнул Виктор, вскакивая. В его глазах сверкнуло безумие. — Ты же знаешь, у Андрея в детстве была свинка с осложнениями! Врачи говорили, шансов мало! А он так хотел ребенка... Я подумал... когда Марина забеременела... я подумал, пусть это будет наш секрет. Мальчик — наша кровь. Моя кровь! Я сделал это ради семьи!
Елизавета смотрела на него с ужасом. Он не раскаивался. Он оправдывал свою похоть и предательство извращенной заботой.
— Ты чудовище, — прошептала она. — Ты не ради семьи это сделал. Ты хотел доказать себе, что ты еще самец. Что ты лучше своего сына.
— Да, я лучше! — прорычал Виктор. — Я построил этот бизнес, я построил этот дом! А Андрей — мямля, он бы даже не заметил ничего, если бы не ты со своей проклятой подозрительностью!
— Я заметил, — раздался тихий голос от двери.
Елизавета и Виктор замерли. Они так увлеклись криком, что не услышали, как повернулся ключ в замке. У Андрея был свой комплект ключей от всех комнат.
Он стоял в дверях. Бледный, как полотно. Руки опущены. В прихожей слышался плач Ванечки — видимо, Андрей привел его и сразу пошел на голоса родителей.
— Андрей... — выдохнула Елизавета, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Только не так. Не так он должен был узнать.
Андрей медленно прошел в комнату. Он смотрел не на мать, а на отца. В его голубых глазах, всегда таких добрых и мягких, сейчас плескалась черная пустота.
— Повтори, — сказал он тихо. — Повтори, что ты сказал. Ты дал мне сына?
Виктор рухнул обратно в кресло. Весь его боевой запал исчез, оставив сгорбленного старика.
— Сынок, ты не так понял...
— Я все понял, — голос Андрея сорвался на крик. — Ваня — твой сын? Марина спала с тобой?
В дверях кабинета появилась Марина. Она прибежала на шум, прижимая к себе хнычущего ребенка. Увидев лицо мужа, она все поняла. Она сползла по косяку на пол, закрывая лицо руками.
— Отвечай! — заорал Андрей, хватая отца за лацканы пиджака и встряхивая его. — Это правда?!
Виктор молчал, глядя в сторону.
— Правда, Андрюша, — сказала Елизавета Петровна мертвым голосом. Она подошла к книжному шкафу, достала из-за томика Достоевского конверт с результатами теста, который перепрятала туда утром, и бросила его на стол. — Вот доказательства. 99,9 процентов. Твой отец — биологический отец Вани.
Андрей отпустил пиджак отца, словно обжегшись о грязь. Он посмотрел на конверт, потом на рыдающую Марину, потом на мальчика, который тянул к нему ручки и звал: «Папа!».
Это слово — «Папа» — прозвучало как выстрел в висок.
Андрей пошатнулся. Он схватился за голову и засмеялся. Это был страшный, лающий смех, от которого у Елизаветы похолодело внутри.
— Папа... — повторил он сквозь смех и слезы. — Значит, у меня есть брат. Мой сын — мой брат. А моя жена... — он повернулся к Марине. — Ты... ты подкладывалась под него, а потом приходила ко мне?
— Андрей, прости, я не хотела, я боялась... — завыла Марина.
— Вон, — тихо сказал Андрей.
Никто не двигался.
— ВОН!!! — его крик был похож на рев раненого зверя. — Вон из моего дома! Оба! Чтобы я вас не видел! Забирай своего выродка и убирайся!
Виктор попытался встать:
— Андрей, это мой дом...
— Мне плевать! — Андрей схватил со стола тяжелое пресс-папье и замахнулся. — Я убью тебя! Убью!
Елизавета Петровна кинулась к сыну, повисла на его руке.
— Нет, Андрюша, нет! Не бери грех на душу! Они того не стоят!
Виктор, бледный и трясущийся, боком протиснулся к выходу. Марина, подхватив ребенка, выбежала следом. Через минуту хлопнула входная дверь.
В квартире повисла тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием Андрея. Он выронил пресс-папье. Оно глухо ударилось об ковер.
Ноги отказали ему, и он упал на колени посреди кабинета, закрыв лицо руками. Его плечи содрогались в беззвучных рыданиях.
Елизавета Петровна опустилась рядом с ним. Она обняла его, как в детстве, прижимая его голову к своей груди. Гладила его волосы, в которых, она с ужасом заметила, тоже появился первый седой волосок.
— Мама... — прошептал он. — Как мне теперь жить? Мама, за что?
— Мы будем жить, сынок, — шептала она, и слезы наконец-то потекли по её каменному лицу. — Мы справимся. Главное, что мы очистились от этой грязи. Больно, я знаю, очень больно. Но это заживет.
Прошло полгода.
Елизавета Петровна стояла у окна новой квартиры. Старую, огромную квартиру, пропитанную ложью, они продали. Андрей не мог там находиться. Они купили две поменьше, в соседних домах, в тихом зеленом районе.
Развод был грязным и быстрым. Виктор пытался делить имущество, но Елизавета пригрозила опубликовать результаты ДНК-теста в газетах и разослать всем его деловым партнерам. Он отступил, оставив ей большую часть активов как откуп. Говорили, что он уехал с Мариной в другой город, но через два месяца она бросила его, найдя кого-то помоложе. Старик с деньгами оказался ей не нужен, когда деньги стали утекать, а репутация рухнула. Ванечка остался с ней, но, по слухам, она часто сплавляла его няням.
Андрей изменился. Он больше не был тем восторженным мальчиком с сияющими глазами. Он стал жестче, циничнее, полностью ушел в работу. Взгляд его потух, и улыбался он редко. Но он был рядом.
Елизавета Петровна посмотрела во двор. Там, на скамейке, сидел Андрей. Он читал книгу. К нему подошла девушка с собакой, что-то спросила. Андрей поднял голову, ответил, и впервые за долгое время Елизавета увидела тень улыбки на его лице. Настоящей, а не вымученной.
Она приложила ладонь к холодному стеклу.
Цена правды была высока. Она потеряла мужа, потеряла внука, потеряла прежнего сына. Она сама поседела и постарела на десять лет. Но глядя на Андрея, который начинал дышать заново, без гнили за спиной, она знала одно: она все сделала правильно.
Ложь может быть сладкой, как пахлава, но она всегда вызывает кариес души. Правда горька, как лекарство, но только она способна исцелить.
Елизавета Петровна отошла от окна и пошла на кухню ставить чайник. Жизнь продолжалась. И теперь это была их жизнь — честная, чистая и, возможно, когда-нибудь снова счастливая.
