Я весь день мыла, протирала, перекладывала, возвращалась на шаг назад и переделывала. Казалось, если в вазе цветы будут стоять чуть-чуть неровно, весь наш вечер развалится. Наш первый большой семейный праздник в нашей квартире. Наш юбилей свадьбы. Я сама выговорила это слово вслух и почему‑то смутилась, будто хвастаюсь.
На кухне сладко пахло запечённой курицей с травами, ванилью от моего фирменного пирога, мокрой тряпкой и лимоном. В комнате тихо играла музыка — тот самый список песен, который я подбирала целую неделю. Никаких громких ударов, только тёплые голоса и мягкий ритм, под который можно разговаривать и вспоминать.
Илья стоял у окна, нервно теребя шнурок от жалюзи.
— Ань, — он обернулся ко мне, — ты только… ну… не заводись, ладно?
— С чего вдруг? — я поправила салфетку, разгладила складку на скатерти. Белая, с тонким серым узором. Я выбирала её как свадебное платье.
— Мама… — Он вздохнул. — Ты же знаешь. У неё свои… особенности. Ей важно, чтобы всё было «как положено». Потерпи, ладно? Ради мира.
Это «потерпи» кольнуло, как иглой. Будто мне заранее сообщили: твои желания не в счёт, готовься сжимать зубы.
— Мы же договорились, что это наш праздник, — я старалась говорить спокойно. — Наш дом, наши правила.
— Наш, — быстро согласился он. — Просто… если ей дать немного по‑своему, она успокоится. Тебе же проще будет.
Пока мы говорили, в коридоре тихо щёлкнул замок. Я замерла.
Тамара Сергеевна должна была приехать завтра утром, но дверь открылась сейчас, на день раньше. Сквозь прихожую пахнуло холодом с лестницы и чем‑то резким её духов.
— Мы дома, — раздался её уверенный голос. — Илья! Сынок! Забери чемодан, у меня тут спина совсем ни к чёрту.
Илья дёрнулся, как мальчишка, пойманный на шалости. Я вытерла руки о полотенце и вышла в коридор.
Большой тяжёлый чемодан уже стоял поперёк прохода, будто засов. Тамара Сергеевна в своём любимом костюме «под броню» — плотный пиджак, юбка ниже колена, причёска как шлем. Она оглядела меня с головы до ног.
— Анька, ты чего такая бледная? Устала, конечно. Нечего было устраивать такое… мероприятие, — она сделала паузу, и я почти услышала: «выше головы не прыгай». — В тесноте да не в обиде, как говорится.
Она прошла внутрь, как к себе домой. Не разуваясь, заглянула в зал, шмыгнула носом, потом направилась на кухню. Я пошла следом, чувствуя, как с каждым её шагом моя уверенность сжимается.
Она открыла крышку кастрюли, вдохнула.
— Курицу ты пересушишь, если так будешь держать, — заявила сразу, не спрашивая. — Кто так запекает? Надо было в рукаве. Я всегда в рукаве делаю, мягкая, сочная. Ладно, что уж. А это что у тебя? — она ткнула ложкой в миску с салатом.
— Салат с рукколой, грушей и сыром, — осторожно сказала я.
— С чем? — она вскинула брови. — Руккола… Девочка, это же трава с газона. Люди нормальные что едят? Оливье, селёдку под шубой, винегрет. Всё понятно, привычно. А это твоё… как его… модное. Ты моему отцу скажи «руккола», он подумает, что ты чихаешь.
Она уже открывала шкафы, переставляла тарелки, как будто всегда знала, что и где лежит. Я машинально закрыла дверцу холодильника, чтобы она туда тоже не полезла.
— Так, — продолжала она, — меню будем менять. Я не дам позориться перед людьми. Я завтра с утра пожарю котлеты, сделаю нормальный салат. У тебя майонез есть? Надеюсь, не этот ваш… лёгкий. Люди должны поесть по‑человечески.
Я впервые за день села. Скатерть, которую я так любовалась, под её ладонью вдруг показалась детской простынёй.
— Мне кажется, всё уже продумано, — попробовала я возразить. — Мы с Ильёй…
— С Ильёй, — перебила она. — Илья у нас что понимает? Он мужчина, ему лишь бы наелись и все живы. Женская это голова, женская. Вот у нас в семье всегда делали по‑человечески. Люди уходили сытые, довольные, а не с этой вашей… травой в зубах.
Илья, который только что занёс её чемодан в комнату, зашёл как раз на этих словах. Он увидел мой взгляд, увидел, как его мать уже хозяйничает на кухне, и на секунду замялся.
— Мам, ну, Аня старалась, — неуверенно сказал он. — Давай без…
— Я же не против её стараний, — ласково сказала она и похлопала меня по плечу так, что я чуть не пролила воду. — Просто направить надо. Поддержать. Ты ж моя молодая хозяйка, — повернулась ко мне, — не обижайся, я добра желаю.
Илья, вместо того чтобы встать рядом со мной, подошёл к плите.
— Может, правда, курицу пораньше выключим, а, Ань? — произнёс он примиряющим тоном. — Чтобы не пересушить.
Мне захотелось спрятать лицо в ладони, но я только кивнула. В этом коротком «может, правда» было его привычное «я между вами, только не ругайтесь».
Вечер незаметно превратился в бесконечную череду её замечаний. Цвет салфеток «слишком бледный, как больничные простыни», свечи «ещё дом спалишь», мои рамки с нашими фотографиями «выставила напоказ, будто музей». Музыку она попросила сменить на «что‑нибудь повеселее, а то все уснут», и Илья, вздохнув, действительно поставил другие песни.
Я ходила по собственной квартире, как гость. Каждый мой выбор оказывался неправильным. Каждое «мне нравится» ломалось о её «у нас в семье всегда…».
Ночью, уже перед сном, я услышала, как она шепчется по телефону. Голос глухой, но слова различимы.
— Да, да, приедешь — сама увидишь. Молодые не тянут. Всё через картинку, через показуху. У Аниной родни вообще понятия нет, как праздники делать. Хорошо, что я приехала, а то бы совсем осрамиться. Я Илье уже говорю: давайте по‑семейному, по‑простому, без этих лишних гостей…
Я лежала в темноте, не дыша. За стеной тихо поскрипывала кровать Ильи — он ворочался, делая вид, что не слышит.
Утром в доме уже пахло её котлетами и майонезом. Она суетилась, звонила кому‑то ещё — я слышала одни и те же фразы: «молодые не тянут», «всё на мне», «если бы не я…».
К вечеру, когда гости начали собираться, я была выжата, как тряпка. Но улыбалась. В прихожей хлопали двери, звучали голоса, в комнату входили наши и её родственники, неся с собой пакеты, торты, букеты. В воздухе смешались запахи духов, жареного мяса, пирогов и чуть‑чуть — моего любимого ванильного пирога, который она поставила подальше, «чтобы не мазолил глаза».
Тамара Сергеевна встретила всех в роли настоящей хозяйки. Она сама рассаживала людей за столом, переставляла стулья.
— Ты сюда, тебе нельзя возле окна, продует. Ты туда, с твоим аппетитом дальше от салатов. Девочки, не садитесь рядышком, будете шептаться и ничего не услышите.
Она комментировала фигуры женщин, как будто обсуждала погоду.
— Ох, Лариска, ты поправилась, зато грудь какая стала, мужчинам нравится, верно? А ты, Ань, всё худая, как подросток, — она бросила на меня быстрый взгляд. — Хотя… кого теперь этим удивишь.
Люди смеялись, кто‑то отводил глаза, кто‑то поддерживал её шутки. В воздухе повисло липкое раздражение, как сладкий, но уже приторный запах салатов.
Когда зазвучал первый тост, она перебила.
— Так, сначала старшие, — распорядилась. — А потом уж ваша молодёжь со своими стихами. И следите, чтобы тарелки пустыми не стояли, — шепнула она мне. — Неприлично, когда гости сидят без еды.
Я бегала между кухней и столом, как служанка. В какой‑то момент поймала своё отражение в стекле шкафа: чужая женщина в платье, которое казалось мне вчера сказочным, а сейчас — чужим костюмом.
И вот, когда смех за столом начал стихать, а разговоры разрастаться, это случилось. Кто‑то из её родни сказал, что нам с Ильёй повезло друг с другом. Тихо, по‑добому.
— Ну, не знаю, — протянула Тамара Сергеевна так, чтобы услышали все. — В нормальной семье такую невестку, может, и не взяли бы. С характером, со своими заморочками. Но что поделать, сын выбрал — мы терпим.
Стало так тихо, что я услышала, как в чайнике на плите лениво булькает вода. На секунду даже музыка будто притихла.
Я сидела, глядя на белую тарелку с аккуратным кусочком её котлеты, и чувствовала, как внутри поднимается что‑то горячее, непривычное. Не обида — твёрдость. В этот момент я поняла: если сегодня я не защищу свой дом, свой единственный угол, где могу быть собой, то потеряю себя окончательно.
Я подняла голову. Тарелка передо мной перестала быть тарелкой — стала белым кругом, мишенью, куда уже полдня летят её колкие слова.
— Тамара Сергеевна, — услышала я свой голос и сама удивилась, какой он ровный. — Больше так говорить при моих гостях и родне я вам не позволю.
За столом кто‑то откашлялся, кто‑то перестал жевать. Вилка звякнула о край тарелки и повисла в воздухе. Илья дёрнулся, как от пощёчины.
Свекровь медленно повернулась ко мне, прищурилась, будто проверяя, ослышалась ли.
— Это ты мне сейчас сказала? — её голос стал тихим, опасно тихим.
— Да. — Я даже не узнала свою спокойную твёрдость. — Вы гость в нашем доме. В моём доме. И я устала, что вы меня здесь стыдите и принижаете. Пожалуйста, перестаньте командовать и решать за нас, как нам жить и кого «терпеть».
Кто‑то из дальних её родственников прыснул смехом, но тут же прикрыл рот ладонью. Соседка тётя Лида потупилась. Напряжение расползлось, как дым по потолку.
— Аня, ну… — неуверенно начал Илья. — Мама просто… по‑своему шутит.
— Это не шутки, — перебила я, всё так же удивляясь, как спокойно звучат мои слова. — Мне больно. Мне стыдно перед людьми. И это мой праздник, наш с тобой, а не отчёт о том, как я не соответствую.
Я почувствовала, как под столом мои пальцы сжались в кулак так, что ногти впились в ладонь. Вдох — запах её котлет с жареным луком, майонез, горячий хлеб и где‑то далеко — моя ваниль, стыдливо спрятанная на краю буфета.
Тамара Сергеевна вспыхнула.
— То есть это я теперь виновата? — её голос взлетел, как чайник, который давно забыли выключить. — Я, которая отдала своему сыну лучшие годы? Я одна его растила, тянула, ночей не спала, пока вы там свои пироги с ванилью пекли! А теперь какая‑то… — она осеклась, но взглядом договорила всё. — Будет мне указывать, как себя вести в доме моего сына!
— В нашем доме, мам, — выдохнул Илья, и все головы повернулись к нему. — Мы с Аней вместе его снимаем, вместе живём…
— Молчи! — рявкнула она так, что младшая двоюродная племянница вздрогнула и сжала куклу. — Я тебе сколько раз говорила: женщина должна знать своё место. Я всю себя на вас положила, а вы… неблагодарные!
Она поднялась так резко, что стул жалобно скребнул по линолеуму.
— В таком доме я не останусь ни минуты! — громко объявила она, оглядывая гостей, будто собирала с их лиц подтверждение собственной правоты. — Сидите тут с этой воспитанной невесточкой! Пускай вам она потом и в старости воду подаёт, посмотрим, как запоёте!
И, отодвинув стул, пошла к выходу. Платье из плотной блестящей ткани шуршало, домашние тапки шлёпали по полу. Я машинально отметила: хозяйские — мои. В прихожей глухо звякнули вешалки, она накидывала шубу, ругательно вздыхая. Потом раздался хлопок входной двери — такой сильный, что на кухне дрогнула полка, и с неё съехала и рассыпалась по раковине пара тарелок. Хрупкий звон, как точка в конце крика.
За столом повисла плотная тишина. Даже музыка из комнаты вдруг показалась чужой, неуместной.
— Ну вы дали… — прошептал кто‑то из её братьев. — Прямо при людях…
— А по‑другому уже нельзя, — сказала я неожиданно для самой себя и встала, собирая со стола пустые тарелки, просто чтобы занять руки.
Илья метался глазами между мной и дверью.
— Может, я схожу, поговорю? — он поднялся наполовину. — Мама вспыльчивая, но отойдёт…
— Илья, — тихо сказала я, — ты можешь с ней поговорить. Но, пожалуйста, не обещай ей, что всё будет «как раньше». Я так больше не могу.
Он вздохнул, сел обратно, будто на минуту сник, а потом опять вскочил.
— Ну что вы начинаете, праздник же, — попытался он улыбнуться гостям. — Давайте, ешьте, не стесняйтесь.
Но улыбка получилась кривой, как плохо натянутая скатерть.
За дверью послышались торопливые шаги по лестнице. Потом — глухой стук: это входная железная дверь на площадку с наборным замком захлопнулась. И тишина.
Минуты через две его сменил тонкий писк её голоса, гулко отражающийся в подъезде. Она кому‑то жаловалась по телефону, слова доносились обрывками: «…представляешь… выгнали… при людях… я для них… а они…». Потом снова шаги вниз, тяжёлые, обиженные.
— Она что, правда уйдёт? — прошептала моя двоюродная сестра, наклоняясь ко мне. — В тапках?
Я уже хотела ответить, что она делает так всегда, что это у неё способ напугать, заставить всех бежать за ней, но в этот момент в соседней комнате кто‑то подбежал к окну.
— Смотрите! — выкрикнул подростковый голос племянника. — Она во двор пошла!
Мы почти всем столом потянулись к окнам. Кто‑то вышел на балкон, отодвинув штору. Я встала позади всех, увидела лишь кусок двора: тёмный вечер, редкие фонари, и у подъезда — огромный серо‑белый сугроб, наваленный дворником прямо у крыльца. Рядом, прижавшись к перилам, стояли двое соседей с сигаретами, в куртках, шапках.
Дверь подъезда распахнулась, и из тёплого жёлтого прямоугольника вылетела Тамара Сергеевна. В шубе, не застёгнутой до конца, в своих тонких домашних тапках, на босу ногу. Она, не глядя под ноги, шагнула вперёд — и практически всем весом влетела в этот сугроб. Снег рассыпался брызгами, как перо из разорванной подушки.
Она на секунду застыла там, провалившись почти до колен, нелепая, маленькая, с растрёпанной причёской и телефонной трубкой, зажатой в руке. Пар от дыхания шёл густой, она дрожала — то ли от холода, то ли от обиды. Соседи у подъезда растерянно переглянулись, кто‑то из них несмело спросил:
— Тамара Сергеевна, вы чего это… без сапог?
Из нашей квартиры донёсся сдавленный смешок. Кто‑то прикрыл рот ладонью. Я почувствовала, как во мне что‑то резко меняется: минуту назад это была трагедия, теперь картина стала невыносимо смешной, даже жалкой. Вся её надрывная поза жертвы вдруг обернулась странной, холодной комедией.
Илья побледнел.
— Я пойду, — сказал он неожиданно твёрдо. — Это моя мама.
Он посмотрел на меня, и в этом взгляде было спрашивание, просьба, страх.
— Иди, — кивнула я. — Только… помни, что ты уже не только сын.
Он задержался ещё на секунду, словно набираясь храбрости, потом быстро накинул куртку и выскочил в подъезд.
Мы снова толпой уткнулись в окно. Внизу он выскочил к ней, сунул ноги в снег, по щиколотку, видно было, как вздрогнул от холода. Подбежал, попытался помочь ей выбраться из сугроба, подал руку. Она сначала одёрнула плечо, отвернулась, что‑то резко сказала, но всё‑таки опёрлась на него.
Они стояли рядом: взрослый мужчина и женщина в летящих по ветру полах шубы, в мокрых тапках, среди ночного двора. Я видела, как он говорит, медленно, без крика. Она то отмахивается, то снова смотрит на него в упор.
Потом он сделал шаг назад. Не таща её за собой к подъезду, не умоляя. Просто показал рукой на окна нашей квартиры. Я почти услышала, как он говорит: «Я тебя люблю, но дальше мы сами».
В какой‑то момент её плечи опустились. Она поджала губы, перестала размахивать руками. Посмотрела на сугробы, на соседей, на свои ноги. Соседи смущённо отвели глаза, один затушил сигарету об урну.
Илья ещё что‑то тихо сказал, кивнул и, не дожидаясь, вернётся она или нет, повернулся и пошёл обратно к подъезду. Она осталась стоять у сугроба — маленькая, пристыженная, зябнущая.
Когда он вернулся, в квартире уже зашумели. Пара её родственников вскинулась:
— Ну всё, нам пора. Мы такого отношения к матери не понимаем.
Они шумно начали собираться, демонстративно натягивая куртки, шурша пакетами. Дверь за ними хлопнула с таким удовольствием, будто подчеркивала их праведный уход.
Кто‑то ещё поспешно попрощался, сославшись на утренние дела. Через какое‑то время квартира опустела наполовину. За столом остались мои родители, сестра с мужем, та самая тётя Лида да пара близких друзей.
Тишина после ушедших голосов была почти осязаемой. Я перевернула чистую тарелку, чтобы не видеть разъезжающегося по краям майонеза, и вдруг почувствовала, как меня накрывает пустота. Праздник действительно был испорчен. Всё, что я планировала, казалось рассыпанным, как те тарелки в раковине.
Мама подошла ко мне и молча обняла. От неё пахло её любимыми духами с ноткой лаванды, стиркой и чем‑то родным, детским.
— Ну вот, взрослая жизнь, — тихо сказала она мне в ухо. — Иначе границы не появляются. Держись.
Папа засучил рукава и объявил:
— Так, женщины, хватит тут хмуриться. Праздник никто не отменял. Где у вас тряпка? Сейчас всё уберём, а потом будем вспоминать, как свекровь в тапочках на сугробе стояла. Внучатам будем рассказывать.
Все засмеялись — сначала робко, потом громче. Смех был нервный, но очищающий, как первый весенний дождь. Сестра метнулась на кухню, стала складывать в контейнеры салаты, тётя Лида взялась мыть тарелки, напевая себе под нос. Кто‑то уже пересказывал эпизод у подъезда, добавляя детали: как у неё пар изо рта шёл, как тапки увязли в снегу, как сосед Стас чуть не поперхнулся от удивления.
Я стояла посреди этой суеты, с тряпкой в руках, и чувствовала: что‑то внутри меня щёлкнуло, стало на место. Да, праздник не удался так, как я мечтала. Но в этой опустевшей, чуть захламлённой квартире впервые было по‑настоящему наше. Наш выбор, наша ссора, наша ответственность.
Позже, когда мы уже сидели на кухне впятером, пили горячий чай с тем самым ванильным пирогом, который теперь стоял в центре стола, как главный гость, Илья тихо сказал:
— Прости. Мне нужно было это самому увидеть.
Я посмотрела на него, на его усталые глаза, в уголке которых сегодня появилась новая, взрослая складочка.
— Мне тоже, — ответила я. — Наверное, по‑другому никак.
Он взял меня за руку под столом, и в этом не было привычного скрытого желания понравиться маме, угодить всем сразу. Было только наше.
Потом прошло время. Не сразу, не за один разговор. Были ещё звонки со вздохами, были обиды, длинные рассказы о «плохой невестке». Но ночевать неделями у нас она больше не оставалась. Перестала без спроса переставлять вещи на полках, решать, что нам есть и когда приходить домой. Мы научились говорить «нет» не только в голове, но и вслух.
А история про тот праздник обросла подробностями. Кто‑то добавлял, что сугроб был по пояс, кто‑то — что она стояла там «целый час», хотя на самом деле всё длилось минуты. Мы вспоминали, как дрожали её тонкие тапки на белом снегу, как соседи мялись у подъезда, не зная, куда девать глаза. Смеялись — иногда горько, иногда почти весело.
Так родилась наша семейная легенда: про свекровь в тапках на сугробе, про испорченный праздник, который неожиданно стал началом нашей отдельной жизни. Каждый раз, когда мы её пересказывали, внутри поднималось то самое чувство: да, было больно, страшно, стыдно. Но именно тогда мы впервые по‑настоящему стали семьёй, в которой решения принимаем мы сами.