В квартире Галины Петровны время текло иначе. Оно не шло, не бежало, а вязко капало, как вода из неплотно закрытого крана на кухне, который свекровь запрещала чинить, утверждая, что «так привычнее». Воздух здесь всегда пах корвалолом, старой пылью, въевшейся в тяжелые бархатные шторы, и едва уловимым ароматом тревоги.
Лена стояла у окна в их с Сергеем крохотной комнате и смотрела на серый осенний двор. На подоконнике стоял наполовину собранный ящик с книгами. Это был их спасательный круг. Их маяк.
— Леночка, ты опять ворон считаешь? — голос свекрови, елейный и одновременно скрипучий, раздался прямо за спиной. Лена вздрогнула. Галина Петровна имела удивительную способность подкрадываться бесшумно, несмотря на свой грузный вес и больные ноги.
— Я собираю вещи, Галина Петровна, — Лена старалась, чтобы голос звучал ровно. — Сережа обещал, что ключи отдадут пятнадцатого числа.
Свекровь поджала губы, превратив их в тонкую, недовольную нить. Она прошла в комнату, по-хозяйски окинула взглядом стопки одежды на стульях и тяжело вздохнула, прижав руку к груди.
— Пятнадцатого... Куда вы так торопитесь? Там же голые стены. Сырость, наверное. Бетон. Сереженька только простудится. А у него с детства бронхи слабые.
— Там чистовая отделка и отопление уже дали, — парировала Лена, укладывая стопку свитеров в коробку. — Мы купили надувной матрас на первое время. Главное — своё.
Галина Петровна ничего не ответила, но в её молчании читалась целая буря. Она подошла к свадебной фотографии сына, стоящей на комоде, и аккуратно, словно стирая невидимую грязь, провела пальцем по лицу Сергея, полностью игнорируя изображение Лены рядом.
— Он так устает на работе, — прошептала она, будто разговаривая сама с собой. — А ты его тащишь в ремонт, в грязь... Не бережешь ты мужа, Лена. Ох, не бережешь.
Лена стиснула зубы так сильно, что заныли скулы. Это продолжалось уже два года. Два бесконечных года в «двушке» сталинской постройки, где каждый сантиметр пространства принадлежал Матери. Даже в их спальне Лена чувствовала себя гостьей, которую вот-вот попросят на выход. Но теперь у них была ипотека, одобренный кредит и ключи, которые вот-вот упадут в ладонь.
Вечером, когда Сергей вернулся с работы, атмосфера в доме накалилась до предела. Галина Петровна накрыла на стол: жирный борщ, котлеты, плавающие в масле, и гора пирожков. Сергей, уставший и голодный, набросился на еду.
— Ешь, сынок, ешь, — приговаривала мать, подкладывая ему добавку. — Пока мать жива, ты голодным не будешь. А то уедете, и будешь давиться сухими бутербродами. Лена-то готовить так и не научилась, всё диеты свои соблюдает.
Лена ковыряла вилкой котлету.
— Сережа, нам нужно обсудить заказ машины для переезда, — тихо сказала она. — Я нашла недорогой вариант на субботу, через две недели.
Сергей замер с пирожком в руке. Он перевел взгляд с жены на мать. Галина Петровна вдруг уронила ложку. Звон металла о фарфор прозвучал как выстрел. Она схватилась за сердце, лицо её мгновенно посерело.
— Мам? — Сергей вскочил. — Мам, что такое?
— Ничего... ничего, сынок, — прохрипела она, закатывая глаза. — Кольнуло просто. Как услышала, что вы уже и машину... Так сердце и сжалось. Бросаете вы меня. Одну, старую, больную... Как собаку на улицу выгоняете из своего сердца.
— Ну мам, ну что ты такое говоришь! — Сергей бросился за тонометром и каплями. — Мы же в соседнем районе будем, полчаса езды!
— Полчаса... — простонала она, откидываясь на спинку стула. — Это целая вечность, если матери станет плохо. А если я упаду? А если... воды некому подать будет?
Лена сидела неподвижно. Она видела этот спектакль десятки раз. Но Сергей... Сергей каждый раз верил. Он был хорошим сыном, слишком хорошим. И Галина Петровна виртуозно играла на струнах его совести.
Позже, когда свекровь, приняв двойную дозу лекарств и добившись обещания, что сын посидит с ней, пока она не уснет, наконец затихла в своей комнате, Сергей пришел к Лене.
В спальне было темно. Лена лежала поверх одеяла, глядя в потолок, где в свете уличного фонаря плясали тени от веток дерева.
— Она уснула? — спросила Лена, не поворачивая головы.
— Да. Давление подскочило, — Сергей сел на край кровати и взял её за руку. — Лен, не злись на неё. Она просто боится одиночества. Отец умер десять лет назад, я — всё, что у неё есть.
— Сережа, у нас своя семья. Мы не можем жить её жизнью, — Лена села, заглядывая мужу в глаза. — Я больше не могу. Она перекладывает мои вещи. Она выбрасывает мои крема, потому что они «воняют химией». Она входит без стука.
Сергей тяжело вздохнул и притянул жену к себе. От него пахло мамиными котлетами и усталостью.
— Потерпи, осталось две недели, — прошептал он ей в макушку. — Честное слово. Ключи получим, и сразу перевезем вещи. Я уже договорился с ребятами с работы, они помогут с холодильником.
— Точно? — Лена отстранилась, пытаясь разглядеть уверенность в его глазах. — Ты не передумаешь? Не поддашься на её уговоры остаться «еще на месяц, пока ей не станет лучше»?
— Нет, — твердо сказал Сергей. — Я тоже хочу наш дом. Хочу ходить в трусах по квартире и не бояться встретить маму в коридоре. Хочу, чтобы ты была хозяйкой на кухне. Две недели, Ленка. Всего четырнадцать дней.
Лена прижалась к нему, позволяя себе на секунду расслабиться. Четырнадцать дней. Это можно выдержать. Это просто финишная прямая марафона.
Но Лена не знала, что у Галины Петровны были свои планы на этот календарь.
На следующее утро, когда Сергей ушел на работу, а Лена собиралась в офис, свекровь вышла в коридор. Она выглядела на удивление бодрой для человека, который вчера «умирал» от гипертонического криза.
— Лена, — окликнула она невестку у двери.
Лена обернулась, застегивая сапог.
— Да, Галина Петровна?
Свекровь стояла, скрестив руки на груди, и в её взгляде не было ни капли вчерашней немощи. В глазах горел холодный, расчетливый огонь.
— Я тут подумала... — медленно произнесла она. — Вам не стоит торопиться с переездом. Я звонила тётке Нине, она сказала, что в том жилом комплексе, где вы купили квартиру, трубы плохие. Прорывает часто.
— Дом новый, Галина Петровна. Там всё новое.
— Новое — не значит качественное, — отрезала свекровь. — И еще... Я видела, как ты смотришь на моего сына. Ты думаешь, увезешь его, и он станет только твоим?
Лена выпрямилась.
— Он мой муж.
— Он мой сын! — голос Галины Петровны сорвался на визгливую ноту, но она тут же взяла себя в руки. — Запомни, девочка. Кровь — не водица. Он никогда не бросит мать ради... ради юбки.
— Мы не бросаем вас. Мы просто переезжаем, — Лена открыла входную дверь. — До вечера, Галина Петровна.
Она вышла на лестничную клетку, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Дверь за спиной захлопнулась с такой силой, что с потолка посыпалась побелка.
Всю неделю Лена жила как на иголках. Коробки множились. Сергей был весел, предвкушая новую жизнь, он даже купил бутылку шампанского, чтобы разбить её (символически) о порог новой квартиры.
А за три дня до назначенной даты переезда случилось странное.
Лена вернулась с работы раньше обычного — отменилось совещание. Тихо открыла дверь своим ключом. В квартире было тихо, но из гостиной доносился приглушенный голос свекрови. Она говорила по телефону.
— ...Да, конечно, Валерич. Ты всё правильно понял. Нет, они никуда не едут. Да какая разница, что они там напланировали? Я сказала — не едут. У меня есть способ. Да... Слушай, а ты можешь сделать так, чтобы с документами на приемку возникла заминка? Ну, потеряли акт, или печать не та?
Лена замерла в коридоре, не дыша. Сумка сползла с плеча, но она успела подхватить её у самого пола.
— Ах, не можешь... Ладно, — голос Галины Петровны стал жестким. — Тогда я пойду другим путем. Сережа жалостливый. Если мне станет совсем плохо... по-настоящему... он не сможет уйти. Что? Нет, травиться я не буду. Есть у меня старый способ. Немного риска, но зато наверняка. Он будет сидеть у моей кровати как привязанный.
Лена почувствовала, как холод пробежал по спине. Это была не просто манипуляция. Это была война. Свекровь не собиралась сдаваться. И «старый способ» звучал угрожающе.
Лена тихо, стараясь не скрипнуть половицей, вышла обратно на лестничную клетку и осторожно прикрыла дверь. Ей нужно было время подумать. Если она сейчас ворвется и устроит скандал, Галина Петровна всё перевернет, выставит её истеричкой, которая подслушивает, а сама схватится за сердце — и тогда Сергей точно никуда не поедет.
Нужно было действовать хитрее.
Вечером Сергей пришел домой с сияющими глазами.
— Ленка, мне звонил прораб! Ключи можем забрать даже раньше, в пятницу вечером! Представляешь?
— Здорово, — Лена улыбнулась, но внутри у неё всё было сжато в пружину. Она посмотрела на свекровь. Галина Петровна сидела в своем кресле и вязала, ритмично стуча спицами. Лицо её было непроницаемым, как маска.
— В пятницу? — переспросила свекровь, не поднимая глаз. — Это тринадцатое число. Плохая примета, сынок.
— Ой, мам, ну какие приметы! — отмахнулся Сергей.
— Ну смотри... — она подняла на него тяжелый взгляд. — Как бы беды не случилось. Материнское сердце вещует.
Лена перехватила этот взгляд. В глазах свекрови было обещание. Обещание того, что пятница тринадцатое действительно станет для них кошмаром, если Лена ничего не предпримет.
До переезда оставалось три дня.
Среда прошла в липком, тягучем молчании. Квартира напоминала заминированное поле, где каждый неверный шаг мог привести к взрыву. Галина Петровна больше не устраивала скандалов. Наоборот, она стала пугающе тихой. Она передвигалась по квартире медленно, держась за стены, и при каждом шаге издавала тихий, страдальческий вздох, предназначенный исключительно для ушей Сергея.
Лена наблюдала за этим спектаклем с холодным бешенством. Знание, полученное под дверью, жгло её изнутри. Она смотрела на мужа, который с тревогой следил за каждым движением матери, и ей хотелось встряхнуть его за плечи: «Очнись! Это всё ложь!». Но она понимала: сейчас любые обвинения прозвучат как жестокость. Свекровь — «святая мученица», а Лена — злая невестка, жаждущая выгнать старушку на мороз.
— Сереж, — начала Лена вечером четверга, когда они упаковывали посуду. — Ты не замечаешь ничего странного?
Сергей аккуратно заворачивал чашку в газету.
— Странного? Ты о чем? Мама сама не своя. Она очень переживает, Лен. У неё давление скачет, я же вижу тонометр.
«Она умеет нагонять давление, просто задерживая дыхание и напрягая мышцы, я читала об этом», — хотела сказать Лена, но промолчала.
— Я о том, что она слишком... демонстративно страдает. Сережа, я слышала, как она разговаривала по телефону...
Сергей резко опустил чашку. Стекло звякнуло.
— Хватит, Лена. Пожалуйста. Я понимаю, ты хочешь переехать. Я тоже хочу. Но давай не будем делать из моей матери монстра. Она старый человек, она боится перемен. Завтра мы уедем, и она привыкнет.
Лена прикусила губу. Он не верил. Конечно, он не верил. Галина Петровна воспитывала в нём это чувство вины тридцать лет. Это был фундамент их отношений.
Наступила пятница. День Икс.
Утро выдалось серым и дождливым, словно природа подыгрывала сценарию свекрови. Грузчики должны были приехать к двенадцати. Сергей взял отгул. Он бегал по квартире, заклеивая последние коробки скотчем, стараясь не смотреть в сторону материнской комнаты.
Дверь в комнату Галины Петровны была приоткрыта. Оттуда доносился запах валерьянки такой концентрации, что, казалось, от одного вдоха можно было уснуть.
— Мам, мы начинаем выносить коробки в коридор, — крикнул Сергей, проходя мимо её двери.
Ответа не последовало.
— Мам?
Сергей заглянул внутрь. Лена стояла в прихожей, надевая пальто, и напряженно прислушивалась.
— Мама! — в голосе Сергея прозвучала паника.
Лена бросилась в комнату. Галина Петровна лежала на кровати, неестественно раскинув руки. Глаза её были закрыты, рот приоткрыт. На тумбочке валялся пустой блистер от каких-то таблеток и опрокинутый стакан с водой. Лужица воды медленно капала на ковер.
— Она не дышит! Ленка, она не дышит! — Сергей тряс мать за плечи, его лицо побелело. — Скорую! Срочно вызывай скорую!
Лена схватила телефон, пальцы дрожали. Но, набирая «103», она цепким взглядом окинула комнату. Блистер. Это было сильное снотворное, которое врачи выписывали Галине Петровне год назад. Если она выпила всё...
— Господи, мамочка, только не умирай, — бормотал Сергей, прижимаясь ухом к её груди. — Есть сердцебиение! Слабое, но есть!
Лена диктовала адрес диспетчеру, а сама смотрела на лицо свекрови. Ей показалось, или веко Галины Петровны едва заметно дрогнуло?
Следующие два часа превратились в хаос. Приехала бригада скорой. Врачи суетились, мерили давление, ставили капельницу. Грузчики звонили в домофон, но Сергей, обезумевший от страха, наорал на них и велел убираться.
— Какой переезд?! Вы что, не видите?! Мать умирает! — кричал он в трубку.
Вердикт врача был осторожным:
— Передозировка седативными. Плюс гипертонический криз на фоне стресса. Госпитализация нужна, но она отказывается. В сознание пришла, но очень слаба. Ей нужен полный покой и постоянное наблюдение. Никаких волнений. Малейший стресс может спровоцировать инсульт.
Когда врачи ушли, в квартире повисла тишина, нарушаемая только шумом дождя за окном. Коробки с вещами стояли в коридоре немыми памятниками их рухнувшим планам.
Сергей сидел на кухне, обхватив голову руками. Он плакал. Лена никогда не видела, чтобы он плакал так горько.
— Это я виноват, — шептал он. — Я её довел. Она же говорила... Сердце вещует. А я... со своими ключами, с ремонтом... Чуть мать не убил.
Лена стояла у окна, чувствуя, как внутри неё всё леденеет. Она подошла к мужу и положила руку ему на плечо.
— Сережа, она выпила таблетки сама. Это шантаж.
Сергей вскинул голову. Его глаза, красные от слез, налились яростью. Он сбросил её руку.
— Замолчи. Просто замолчи, Лена. Ты сейчас говоришь о человеке, который чуть не умер час назад. Шантаж? Ты видела её лицо? Ты видела врачей?
— Я видела пустой блистер, который она положила на самое видное место, — твердо сказала Лена. — Сережа, мы не можем остаться. Мы можем нанять сиделку...
— Какую к черту сиделку?! — заорал он, вскакивая со стула. Стул с грохотом упал. — Ты слышишь себя? «Осталось две недели», да? Всё, Лена. Никаких двух недель. Мы никуда не едем. Пока мама не поправится полностью, я её не брошу. Распаковывай вещи.
Он вышел из кухни, хлопнув дверью так, что зазвенели стекла в серванте.
Лена осталась одна. Она слышала, как Сергей вошел в комнату матери, как он шептал ей ласковые слова, просил прощения. И слышала слабый, еле слышный голос Галины Петровны:
— Не бросай меня, сынок... Не оставляй одну...
Лена медленно сползла по стене на пол. Она проиграла. Этот раунд выиграла свекровь. Чистый нокаут.
Вечером Сергей уснул в кресле у кровати матери, держа её за руку. Лена, чувствуя себя чужой в этом мавзолее сыновней любви, пошла в ванную. Ей нужно было умыться, смыть с себя этот день.
Она открыла шкафчик за зеркалом, чтобы взять ватные диски, и её взгляд упал на мусорное ведро, стоящее в углу. Галина Петровна была очень аккуратной, но сегодня, в суматохе «смертельного номера», она, видимо, допустила ошибку.
Сверху, на смятых салфетках, лежало что-то блестящее.
Лена наклонилась. Это были таблетки. Маленькие белые кругляшки. Много таблеток.
Сердце Лены пропустило удар. Она достала из мусора горсть таблеток. Это были те самые седативные из «пустого» блистера. Свекровь не выпила их. Она их выдавила и выбросила. А потом, видимо, приняла что-то безобидное, чтобы просто стать вялой, или просто искусно притворилась.
Лена сжала таблетки в кулаке так сильно, что ногти впились в ладонь.
Значит, передозировки не было. Была инсценировка. Идеальная, продуманная до мелочей. Врачи увидели пустой блистер, увидели вялую пациентку (которая, возможно, просто выпила пару таблеток снотворного для правдоподобности) и сделали вывод.
Лена посмотрела на свое отражение в зеркале. В её глазах больше не было отчаяния. Там появился холодный расчет.
Галина Петровна хотела войну? Она её получит.
Лена спрятала таблетки в карман халата. Это была улика. Но если она покажет их Сергею сейчас, свекровь выкрутится: скажет, что перепутала, что выплюнула, что это старые... Нет. Этим выстрелом нужно было бить наверняка.
Лена вышла из ванной и направилась на кухню. Она достала свой телефон и набрала номер.
— Алло, Маша? — тихо сказала она подруге, которая работала фармацевтом. — Прости, что поздно. Мне нужна твоя помощь. Скажи, есть ли способ узнать, сколько именно лекарства в крови человека, если прошло несколько часов? Да... И еще. Мне нужно кое-что достать. Что-то, что заставит человека мгновенно... выздороветь. Или, по крайней мере, забыть о том, что он притворяется.
Лена слушала ответ, и на её губах появлялась злая улыбка.
— Спасибо. Я заеду утром.
Она вернулась в спальню, где на неразобранных коробках лежал их не распакованный матрас. Сергей спал рядом с мамой. Лена легла одна.
«Потерпи, осталось две недели», — звучал в голове голос мужа.
«Чёрта с два», — подумала Лена. — «Осталось два дня. Или она, или я».
За стеной, в темноте комнаты свекрови, Галина Петровна открыла один глаз. Она убедилась, что сын крепко спит, осторожно высвободила руку из его ладони и потянулась к тумбочке, где у неё была припрятана шоколадка. Умирать — это утомительное дело, очень хотелось сладкого. Она отломила кусочек, блаженно улыбаясь. Сын остался. Ремонт подождет. Она победила.
Она не знала, что за стеной Лена не спит и разрабатывает план, который превратит эту мелодраму в настоящий триллер.
Утро субботы началось не с кофе, а с тишины. Густой, ватной тишины, которая давила на уши сильнее любого крика. Сергей спал на диване в гостиной, свернувшись калачиком, как побитый пес. Дверь в комнату матери была плотно закрыта — «святилище» скорби и болезни.
Лена стояла на кухне. Она была одета не в домашний халат, а в джинсы и свитер. Волосы собраны в тугой хвост. В кармане джинсов жгла бедро горсть белых таблеток, завернутая в салфетку.
Она заварила крепкий чай. Звяканье ложки разбудило Сергея. Он вошел на кухню, помятый, с темными кругами под глазами.
— Ты куда-то собралась? — хрипло спросил он, кивнув на её одежду.
— В аптеку, — солгала Лена, не моргнув глазом. — И за продуктами. Твоей маме нужно усиленное питание, раз уж мы... остались.
Сергей посмотрел на неё с благодарностью, от которой у Лены защемило сердце. Он так хотел верить, что всё наладится. Что жена и мать помирятся, и он перестанет быть канатом, который перетягивают две фурии.
— Спасибо, Лен, — он обнял её, уткнувшись носом в шею. — Ты у меня золотая. Я поговорю с мамой, когда ей станет лучше. Мы что-нибудь придумаем с квартирой. Может, сдавать будем пока...
«Сдавать. Ну уж нет», — подумала Лена, но вслух сказала:
— Сережа, я звонила Маше. Помнишь, она фармацевт?
Сергей напрягся.
— Зачем?
— Я хотела узнать насчет лекарств. Врач скорой сказал, что была передозировка, но не промыл желудок, потому что мама отказалась ехать. Маша сказала, что это очень опасно.
Лена повернулась к мужу, придав лицу выражение панического ужаса. Это была её лучшая роль.
— Сережа, Маша сказала, что у этого препарата есть «период тишины». Сначала человек просто спит, а через двадцать четыре часа отказывают почки. Токсины накапливаются бессимптомно.
Глаза Сергея расширились.
— Что? Но она же... она просто спит!
— Вот именно! — Лена схватила его за руки. — Если она выпила столько, сколько было в блистере, ей срочно, прямо сейчас, нужно выпить абсорбент. Очень мощный. Маша продиктовала мне рецепт раствора. Если мы не дадим его сейчас, к вечеру может быть поздно.
— Так давай вызывать скорую снова! — Сергей метнулся к телефону.
— Нет! — остановила его Лена. — Они увезут её в реанимацию, в инфекционное, будут держать там неделями. Ты же знаешь, как она боится больниц. Мы можем сами. Я сделаю раствор. Это просто вода, соль, сода и... специальный порошок из моей аптечки. Это безопасно, но нейтрализует яд.
Сергей колебался секунду, потом кивнул.
— Делай. Я разбужу её.
Лена отвернулась к раковине, чтобы скрыть торжествующую улыбку. Она налила в стакан воды, добавила туда ложку соли, ложку соды и растолкла две таблетки левомицетина — самого горького лекарства, которое только можно представить. Смесь получилась адская. На вкус это было как морская вода, смешанная с хиной. Пить это здоровому человеку было невозможно. Больному, который хочет жить — необходимо.
— Идем, — сказала она, беря стакан.
В комнате Галины Петровны царил полумрак. Шторы были задернуты. «Больная» лежала под пуховым одеялом, изображая глубокий, мученический сон. На тумбочке предательски блестела золотистая фольга от шоколадки, которую свекровь забыла спрятать. Лена заметила её сразу, Сергей — конечно же, нет.
— Мам, — Сергей мягко потряс её за плечо. — Мамочка, проснись. Надо лекарство выпить.
Галина Петровна приоткрыла один глаз. В нём читалось раздражение.
— Что? Сережа, дай мне покоя... Я так слаба...
— Мам, это очень важно. Лена проконсультировалась с врачом. Те таблетки, что ты выпила... они могут ударить по почкам. Нужно выпить раствор, чтобы нейтрализовать яд.
Галина Петровна скосила глаза на Лену. В её взгляде мелькнула настороженность. Она увидела мутный стакан в руке невестки.
— Не буду я ничего пить, — прошамкала она. — Мне уже лучше. Само пройдет.
— Не пройдет, Галина Петровна, — голос Лены звенел от напряжения. — Если вы выпили весь блистер, то сейчас у вас в крови смертельная концентрация. Пейте. Это вопрос жизни и смерти.
Лена подошла ближе и сунула стакан почти под нос свекрови. Запах был соответствующий.
— Убери эту гадость! — Галина Петровна отвернулась к стене. — Ты отравить меня хочешь! Сережа, убери её!
— Мам, ну что ты такое говоришь! — взмолился Сергей. — Это антидот! Пей, ради бога! Я не хочу тебя потерять!
Сергей попытался приподнять мать, чтобы помочь ей сесть. Галина Петровна, поняв, что её загоняют в угол, начала сопротивляться активнее.
— Оставь меня! Я здорова! То есть... мне плохо, но это сердце!
— Это не сердце, это интоксикация! — настаивала Лена. — Сережа, держи ей руки, я волью. Мы должны её спасти!
Это было уже слишком. Картина абсурдная: сын держит мать, невестка пытается влить ей в рот соленую бурду. Галина Петровна, поняв, что сейчас ей придется глотать эту мерзость, забыла про роль умирающего лебедя.
Она резко, с силой здорового мужика, оттолкнула Сергея, так что тот отлетел к шкафу, и ударила по руке Лены. Стакан вылетел, ударился о стену и разлетелся на осколки. Мутная жижа залила обои и любимый ковер свекрови.
— Да пошли вы к чёрту со своим пойлом! — заорала Галина Петровна, садясь на кровати. Голос её был чистым, громким и полным ярости. — Нет у меня никакой интоксикации! Отстаньте от меня!
В комнате повисла звенящая тишина. Сергей сидел на полу у шкафа, ошарашенно глядя на мать, которая только что продемонстрировала силу борца сумо.
— Мам? — тихо спросил он. — Ты... ты же умирала?
Галина Петровна поняла, что переиграла. Она попыталась снова схватиться за сердце и обмякнуть, но момент был упущен.
— Я... это аффект, — пробормотала она. — Стресс... организм мобилизовался...
— Хватит! — Лена шагнула вперед. Больше никаких игр. Она сунула руку в карман и швырнула на одеяло, прямо на колени свекрови, горсть белых таблеток.
Они рассыпались по одеялу, как маленькие белые обвинения.
— Вот твоя «передозировка», — ледяным тоном сказала Лена. — Я нашла их в мусорном ведре в ванной. Ты выдавила их, выбросила, а блистер положила на тумбочку. Ты всё это устроила, чтобы мы не уехали.
Сергей медленно поднялся с пола. Он смотрел на таблетки. Потом перевел взгляд на фантик от шоколадки на тумбочке. Потом на мать, которая сидела с красным, перекошенным от злобы лицом.
— Мама, это правда? — его голос дрожал, но в нём больше не было жалости. Только ужас прозрения.
Галина Петровна поняла, что отпираться бессмысленно. Маска «святой мученицы» сползла, обнажив эгоистичную, властную старуху.
— Да! — выкрикнула она, сбрасывая таблетки с одеяла. — Да, правда! А что мне оставалось делать? Вы хотели бросить меня! Уехать в свой бетонный склеп! Я мать! Я жизнь тебе отдала, а ты... променял меня на эту... — она ткнула кривым пальцем в Лену. — На эту змею!
— Я не променял, — тихо сказал Сергей. Лицо его окаменело. — Я просто хотел жить. Своей жизнью.
— Твоя жизнь здесь! Со мной! — взвизгнула она. — Никуда вы не поедете! Я сейчас... у меня сейчас правда приступ будет! Я в окно выброшусь!
Она дернулась к окну, но Сергей даже не шелохнулся. Он стоял и смотрел на неё как на чужого человека.
— Не надо, мам, — устало сказал он. — Театр закрыт. Мы уходим.
— Сережа! — взвыла она, понимая, что теряет контроль. — Если ты уйдешь, у тебя больше нет матери! Слышишь? Прокляну!
Сергей повернулся к Лене.
— Собирайся. Грузчиков вызывать долго. Возьмем только самое необходимое. Остальное заберем потом. Или никогда.
Лена кивнула. Ей не нужно было повторять дважды.
Они собирались молниеносно. Галина Петровна бегала по коридору, хватала Сергея за руки, кричала, плакала, угрожала, падала на колени, а через секунду вскакивала и осыпала их проклятиями. Это была агония власти, которая ускользала из рук.
Сергей двигался как робот. Он взял чемодан, сумку с документами и ноутбук. Лена подхватила коробку с одеждой.
— Сереженька, сынок, прости меня! Я же люблю тебя! — зарыдала свекровь, загораживая входную дверь своим телом.
Сергей аккуратно, но твердо отодвинул её в сторону.
— Любовь не душит, мама. Любовь отпускает.
Он открыл дверь. Свежий воздух с лестничной клетки ворвался в пропитанную корвалолом и ложью квартиру.
— Прощайте, Галина Петровна, — сказала Лена, переступая порог.
Дверь захлопнулась. За ней послышался глухой удар — то ли свекровь упала, то ли швырнула что-то в дверь. Но они уже не слушали.
Они вышли на улицу. Дождь закончился, но асфальт был мокрым и черным. Они сели в такси молча. Всю дорогу до нового дома Сергей смотрел в окно, и Лена видела, как по его щеке катится одинокая слеза. Она не лезла с утешениями. Ему нужно было оплакать тот образ матери, который жил в его голове, и который сегодня умер окончательно.
Новая квартира встретила их запахом свежей краски и эхом. Здесь не было мебели, только голые стены и тот самый надувной матрас, который они успели привезти неделю назад.
Сергей опустил сумки на пол посреди пустой гостиной. Он огляделся, словно впервые видел это место.
— Пусто как, — сказал он, и голос его дрогнул.
Лена подошла к нему и крепко обняла со спины, прижавшись щекой к его лопаткам.
— Не пусто, Сережа. Просто чисто. Здесь нет прошлого. Здесь только мы.
Он развернулся в её объятиях и уткнулся лбом в её лоб.
— Прости меня. Что не верил. Что заставил тебя пройти через этот ад.
— Всё закончилось, — прошептала Лена. — Мы дома.
Сергей глубоко вздохнул, и впервые за долгое время его грудная клетка расправилась полностью, без невидимого груза вины.
— Знаешь, — он криво улыбнулся. — Я ужасно хочу есть. Тот борщ... он был последним, что я ел.
— Борща нет, — рассмеялась Лена, чувствуя невероятную легкость. — Но есть доставка пиццы. И шампанское. Мы забыли его в холодильнике у мамы, но я куплю новое.
Через час они сидели на надувном матрасе посреди огромной пустой комнаты. Ели пиццу прямо из коробки, пили теплое шампанское из пластиковых стаканчиков и смеялись. Смеялись до слез, до колик, сбрасывая с себя напряжение последних двух лет.
Телефон Сергея, лежавший на подоконнике, вибрировал без остановки — звонила мама. Но звук был выключен.
— Осталось две недели, — передразнила Лена мужа, откусывая кусок пиццы. — Ты обещал.
— Я соврал, — Сергей поцеловал её, и вкус поцелуя был сладким, как свобода. — Оставалась целая жизнь. И она только что началась.
За окном загорались огни большого города. В одной из тысяч квартир, в старой «сталинке», одинокая пожилая женщина сидела в темноте, перебирая фотографии сына, и строила планы мести. Но это была уже совсем другая история, и она больше не имела над ними никакой власти.
Они были свободны.
