Третье января — это такая странная дата, когда календарь вроде бы есть, а жизни в нем нет. Это день «великого доедания», когда салат «Мимоза» уже не радует, а пугает, а организм состоит из майонеза и мандаринов на 80%.
Галина Петровна стояла на кухне и с ненавистью смотрела на засохший кусок сыра. Выкинуть — жаба душит (1400 рублей за килограмм, между прочим), съесть — страшно.
В квартире царила атмосфера, которую можно было бы назвать «уютной», если бы не трагическое лицо дочери Лены. Лена лежала на диване в гостиной, завернувшись в плед так, что торчал только нос, и смотрела какой-то турецкий сериал, где все плакали. Лена тоже периодически всхлипывала.
Причина вселенской скорби была уважительная: Виталик. «Принц буровой вышки» и по совместительству жених Лены застрял на вахте. Вместо романтического боя курантов дочь получила видеозвонок с пиксельным лицом любимого, который орал сквозь помехи: «С Новым годом, зайка, тут метель, вертолеты не летают!»
— Лен, — крикнула Галина, моя посуду. — Ну хватит киснуть. Сходи хоть мусор вынеси, проветрись. Там воздух свежий, морозный.
— Не пойду, — глухо отозвался кокон из пледа. — Там люди. Счастливые. Бесят.
Галина вздохнула. В двадцать восемь лет иметь столько мировой скорби — это надо уметь. Сама Галина в двадцать восемь уже тащила на себе двух детей, стройку дачи и мужа, который считал, что макароны растут в кастрюле сами.
В этот момент в дверь позвонили.
Звонок был требовательный, наглый. Галина вытерла руки о передник и пошла открывать, прокручивая в голове варианты: соседка за солью (не дам, у самой кончилась), коллекторы (рано), или эти, которые «свидетели чего-то там» (этих можно и шваброй)...
Она открыла дверь и замерла.
На пороге стоял Дед Мороз. Натуральный. Высоченный.
Правда выглядел он как жертва новогоднего корпоратива, выжившая чудом. Красный халат явно был велик и местами потерт, борода из чего-то, подозрительно напоминающего старую мочалку, съехала набок. Зато на ногах красовались не валенки, а огромные зимние ботинки-«тракторы» со шнуровкой, в каких обычно ходят на стройку или на войну.
— Вечер добрый! — гаркнул Дед басом, от которого в прихожей звякнула ложка для обуви. — Здесь проживает девочка Лена, которая плохо кушает?
Галина Петровна уперла руки в бока и смерила гостя взглядом, в котором читался весь ее жизненный опыт и знание цен на ЖКХ.
— Мужчина, — сказала она ледяным тоном. — Вы календарь видели? Четвертое января. Елки сдулись. Девочке Лене двадцать восемь годиков, у нее ипотека, ПМС и депрессия. Вы ошиблись дверью. До свидания.
Она начала закрывать дверь, но Дед Мороз проявил чудеса реакции и сунул свой огромный ботинок в проем.
— Заказ оплачен! — заявил он, и в голосе проскользнули какие-то хулиганские нотки. — Фирма веников не вяжет, а если вяжет, то фирменные. У меня наряд-заказ. Я обязан поздравить!
Галина посмотрела на него внимательнее. Из-под кустистых синтетических бровей на нее смотрели молодые, наглые и очень веселые глаза. Совершенно не дедморозовские.
«Аниматор-студент, — поставила диагноз Галина. — Видать, совсем с деньгами туго, раз по квартирам ходит и навязывается. Или остатки заказов отрабатывает, бедолага».
Дед Мороз, заметив, что хозяйка колеблется, вдруг подмигнул ей. Левым глазом. Мол, ну чего ты, мать? Дай заработать, да и дочку повеселю.
Галину это панибратство возмутило, но потом она подумала: а почему нет? В квартире пахнет тоской, Ленка лежит тюленем. Может, этот клоун ее хоть разозлит? Эмоция, как-никак.
— Ну, раз оплачено... — протянула она ехидно, решив подыграть. — Заходи, «дедушка». Только учти: у нас из закуски только вчерашний оливье, а денег я тебе не дам.
— Мне улыбки достаточно! — бодро соврал Дед и, стуча посохом (который при ближайшем рассмотрении оказался черенком от лопаты в фольге), потопал в комнату, не разуваясь.
— Э! Куда в обуви?! — взвилась Галина, но махнула рукой. Ладно, потом помою. Все равно делать нечего.
В комнате Дед Мороз встал посреди ковра, загородив собой телевизор, где как раз турецкий красавец страдал по турецкой красавице.
— Хо-хо-хо! — выдал гость. — Кто тут у нас самый грустный в этом году?
Лена медленно высунула голову из пледа. Вид у нее был такой, будто ей предложили съесть лимон целиком.
— Мам? — спросила она замогильным голосом. — Это что за галлюцинация? Ты что, аниматора вызвала? Ты еще клоуна позови.
— Я не вызывала, — честно сказала Галина, прислонившись к косяку и скрестив руки на груди. — Он сам пришел. Говорит, адрес перепутал, навигатор у него, видать, на оленей настроен. Но раз уж пришел — пусть отрабатывает.
— Девушка, ну что вы такая кислая, как кефир просроченный? — Дед Мороз попытался изобразить пляску, но запутался в полах халата и чуть не снес журнальный столик. — Праздник же! Чудеса! Сбыча мечт!
— Дед, иди лесом, — буркнула Лена и потянулась к пульту. — У меня настроения нет. И денег на чай тоже нет. Уходи.
— Не могу! — трагически воскликнул Дед. — У меня отчетность! Пока желание не выполню — в Великий Устюг не пустят. Замерзну тут у вас в подъезде, буду привидением выть, вам оно надо?
Лена закатила глаза так сильно, что стало страшно за ее зрение.
— Мам, выгони его, — простонала она. — Это какой-то сюр.
Но Галина Петровна молчала, с интересом наблюдая. Парень явно был настойчивый.
— Внученька, ну давай по-быстрому! — не унимался Дед, подойдя к дивану. — Скажи дедушке, чего ты хочешь? И я сразу уйду, честное пионерское... тьфу, дедморозовское!
Лена села, злобно глядя на ряженого.
— Ты, дед, не потянешь, — зло бросила она. — Мешок у тебя тощий.
— А ты проверь! — подначил тот. — Мы, волшебники, сейчас современные. Чего хочешь? Айфон этот пятнадцатый? Или, может, фен «Дайсон», чтоб кудри вились и мужики штабелями ложились? Или сертификат в Золотое Яблоко?
Лена смотрела на него, и у нее начали дрожать губы. Этот дурацкий красный халат, этот запах дешевой синтетики и мороза, эта нелепая ситуация — все это вдруг стало последней каплей.
— Да пошел ты со своим Дайсоном! — вдруг заорала она, вскакивая с дивана. Плед упал на пол. — Не нужен мне твой фен! И айфон не нужен! Я хочу, чтобы Виталик вернулся! Понимаешь ты, чучело?!
Она сорвалась на крик, переходящий в плач:
— Он там, на севере, в вагончике мерзнет! Я его полгода не видела! Он обещал, что сменщик выйдет, а его не пустили! Я так соскучилась, что выть хочется, а ты тут со своими шутками!
Она закрыла лицо руками и разрыдалась. Горько, навзрыд.
В комнате повисла тишина. Галина Петровна почувствовала, как у самой защипало в носу. «Ну, довел девку, паразит, — подумала она. — Сейчас я ему этим посохом...»
Она уже сделала шаг вперед, чтобы выставить наглеца, но Дед Мороз вдруг перестал кривляться.
Он постоял секунду, глядя на трясущуюся Лену, потом отбросил посох в угол. Тот звякнул.
— М-да, — сказал он. И голос его изменился. Исчез бас, исчезла наигранность. Остался только знакомый, чуть хрипловатый баритон. — Желание сложное. Логистика, сама понимаешь... Но для Деда Мороза невозможного нет.
Лена замерла. Она медленно убрала руки от лица. Что-то в интонации заставило ее сердце пропустить удар.
— Придется применять магию высшего уровня, — сказал Дед и усмехнулся. — Ахалай-махалай...
Он резким движением сорвал с себя шапку вместе с приклеенной бородой.
Под слоем ваты обнаружилась взлохмаченная голова, трехдневная щетина и усталая, но абсолютно счастливая улыбка.
— ...Виталик дома! — выдохнул он, раскинув руки.
Секунду в комнате было тихо, как в библиотеке. Галина Петровна открыла рот и так и осталась стоять. «Вот же жук! — пронеслось у нее в голове. — Вот же артист погорелого театра! А я-то, старая, повелась! "Студент", "аниматор"... А это зятек мой непутевый!»
— Ты... — прошептала Лена, глядя на него как на призрака. — Ты же... Ты же звонил... Ты сказал, вертолета нет...
— А я на оленях, — заржал Виталик. — Ну, в смысле, на попутках, потом на поезде, потом на такси... Сюрприз хотел! Ленка, ну ты чего застыла?
В следующую секунду Лена с визгом, от которого чуть не лопнула люстра, прыгнула на него. Прямо с разбегу, обвив ногами его пояс, утопая в этой дурацкой красной шубе.
— Дурак! — кричала она, плача и смеясь одновременно, целуя его небритые щеки. — Какой же ты идиот! Я тебя ненавижу! Я тебя обожаю!
Виталик кружил ее по комнате, сшибая углы, и смеялся.
Галина Петровна смотрела на этот бедлам. На валяющийся посох, на счастливую зареванную дочь, на Виталика, который выглядел уставшим как собака, но счастливым как слон.
Она тихонько, стараясь не скрипеть половицами, попятилась в коридор.
Натянула пуховик. Намотала шарф. Посмотрела на себя в зеркало: глаза на мокром месте, но улыбка до ушей.
— Эй, молодежь! — крикнула она в сторону комнаты, стараясь перекрыть радостный шум. — Я это... пойду. Хлеба куплю. Черного.
— Мам, у нас есть хлеб! — донеслось из недр красной шубы голосом счастливой Лены.
— Он невкусный! — безапелляционно заявила Галина. — Я свежего хочу. И вообще, погода хорошая, пойду белок в парке пугать. Часа три меня не ждите!
Она вышла на лестничную площадку и аккуратно прикрыла дверь. На душе было так тепло, что можно было отапливать небольшой микрорайон.
«А "Дайсон" ей все-таки нужен, — подумала Галина Петровна, вызывая лифт. — Волосы-то у нее, как пакля, от нервов. Ладно, с первой пенсии добавлю».