Тамара Павловна провела пальцем по полированной поверхности комода и брезгливо сморщилась. Пыли не было, но ощущение грязи не покидало её с того самого момента, как её сын, её Игорь — мальчик с музыкальным образованием и блестящим будущим — привел в дом эту.
Лена была, по мнению Тамары Павловны, существом из другого мира. Мира, где носят синтетику, едят картошку с хлебом и не знают, как правильно держать вилку для рыбы. «Голодранцы», — это слово свекровь не произносила вслух при сыне, но оно висело в воздухе, впечатанное в каждый её взгляд, брошенный на невестку.
— Игорь, ты уверен, что у них хватит денег хотя бы на гроб? — громко спросила Тамара Павловна, намеренно не понижая голоса, хотя Лена находилась в соседней комнате, собирая документы. — Я не собираюсь оплачивать похороны её отца из своих сбережений. У нас ремонт на носу, и твоя премия уже расписана.
Игорь, сидевший на кухне с поникшими плечами, лишь тяжело вздохнул.
— Мама, пожалуйста. У Лены горе. Её родители погибли в один день. Это трагедия.
— Трагедия — это когда у приличных людей нет средств к существованию из-за того, что они тянут на себе чужой воз, — отрезала мать, поправляя идеально уложенную прическу. — Я предупреждала тебя. Женишься на бесприданнице из глухой деревни — всю жизнь будешь кормить её родню. Вот, началось. Сначала похороны, потом памятники, потом окажется, что у них долги за электричество с девяностых годов...
Дверь спальни тихо открылась. Лена вышла в коридор. Она была бледнее обычного, в простом черном платье, которое сидело на ней мешковато, подчеркивая худобу. В руках она сжимала папку с документами и старый, потертый телефон. Глаза её были сухими — слез уже не осталось.
— Мы уезжаем к нотариусу, Тамара Павловна, — тихо сказала она. Голос её дрожал, но в нем звучала какая-то новая, стальная нотка, которой свекровь раньше не замечала. — Вернемся к вечеру.
— К нотариусу? — фыркнула свекровь, преграждая им путь своим массивным телом, облаченным в дорогой кашемир. — Зачем? Делить прогнивший сарай и старый трактор? Лена, деточка, услуги юриста стоят денег. У тебя они есть? Или опять Игорь платит?
Лена подняла на неё взгляд. В её серых, обычно покорных глазах, плескалась странная пустота.
— Это формальность. Нужно закрыть дела.
— Формальность... — передразнила Тамара Павловна. — Смотри, Игорь. Не подписывай ничего, слышишь? А то повесят на тебя кредит за их развалюху, будем потом десять лет расплачиваться. Голодранцы всегда оставляют после себя только грязь и долги.
Игорь, виновато глянув на мать, взял жену под руку и поспешно вывел её из квартиры. Тамара Павловна осталась одна. Она с наслаждением заварила себе дорогой чай, села в кресло и принялась мысленно пересчитывать, во сколько обойдется этот брак её сыну в долгосрочной перспективе. Она уже планировала серьезный разговор о разводе. Сейчас, когда Лена осталась круглой сиротой, самое время надавить. Зачем Игорю жена с таким шлейфом проблем?
Прошло четыре часа.
Когда замок входной двери щелкнул, Тамара Павловна уже была в боевой готовности. Она стояла в прихожей, скрестив руки на груди.
— Ну что? — начала она с порога, даже не дав им разуться. — Сколько? Сколько долгов нам предстоит гасить? Я надеюсь, вы отказались от наследства? Это самое разумное, что можно сделать в вашей ситуации.
Игорь выглядел странно. Он был бледен, его руки тряслись, и он то и дело расстегивал и застегивал верхнюю пуговицу пальто, будто ему не хватало воздуха. Лена же, напротив, казалась пугающе спокойной. Она молча сняла сапоги, прошла в гостиную и положила на лакированный стол тонкую папку.
— Мы не отказались, мама, — хрипло сказал Игорь, следуя за женой. Он опустился на диван, словно ноги его не держали.
— Ты с ума сошел?! — взвизгнула Тамара Павловна, входя в комнату. — Я же говорила! Ты хоть понимаешь, что ты наделал? Зачем нам их развалюхи?
Лена медленно повернулась к свекрови.
— Тамара Павловна, мои родители были скромными людьми. Они всю жизнь работали.
— Работали! В колхозе за трудодни? — ядовито рассмеялась свекровь. — Не смеши меня. Я знаю этот тип людей. Копейки не нажили, зато гордости — вагон.
— Они не тратили деньги, — продолжила Лена, словно не слыша оскорблений. — Они копили. Они продали свои паи агрохолдингу десять лет назад. Они инвестировали. Они жили для меня, чтобы однажды я ни в чем не нуждалась.
Тамара Павловна закатила глаза.
— Инвестировали? Куда? В банки с солеными огурцами? Господи, Игорь, скажи ей, пусть она прекратит этот цирк.
Игорь молча указал рукой на папку на столе.
— Мама... просто прочитай. Это выписка со счетов. И оценка земельных участков под застройку, которые они держали двадцать лет.
Тамара Павловна с презрительным вздохом подошла к столу.
— Что там? Три рубля и корова?
Она рывком открыла папку. Сверху лежал официальный документ на гербовой бумаге с печатью нотариуса. Её взгляд скользнул по строчкам, выхватывая юридические термины, пока не уперся в цифру "Итоговая сумма наследуемых денежных активов".
Она моргнула. Цифра была длинной. Слишком длинной. Тамара Павловна прищурилась, решив, что забыла надеть очки, или что это какая-то ошибка в запятых.
— Это... это в копейках? — спросила она, и голос её внезапно сел.
— Нет, Тамара Павловна. Это в евро, — тихо ответила Лена.
Свекровь не верила своим ушам. Она переспросила трижды.
— Сколько? В смысле... это номер счета? Нет? Это сумма?
Она подняла бумагу ближе к свету люстры. Цифры не менялись. Семь нулей. И первая цифра была далеко не единица. А ниже — список недвижимости. Квартира в центре областного центра, коммерческое помещение, сдаваемое в аренду банку, гектары земли вдоль федеральной трассы...
Бумага в её руках задрожала. В голове Тамары Павловны, словно в сломанном калейдоскопе, пронеслись все её слова, сказанные за последние три года. «Голодранка». «Бесприданница». «Обуза». «Деревенщина».
Вся её спесь, все её претензии к немытой чашке или дешевому шампуню Лены — всё это сейчас казалось какой-то нелепой, жалкой возней муравья у подножия золотой горы.
Сумма наследства от «голодранцев» оставалась прежней, безжалостно превращая её претензии в пыль.
В комнате повисла звенящая тишина. Тамара Павловна медленно опустила документ на стол. Она посмотрела на Лену. Впервые за три года она действительно посмотрела на неё. И увидела не забитую девочку из деревни, а владелицу состояния, которое Тамаре Павловне и не снилось даже в самых смелых мечтах о её «аристократическом» происхождении.
— И... — Тамара Павловна сглотнула, чувствуя, как пересохло в горле. — И что вы собираетесь с этим делать?
Лена подошла к столу, аккуратно закрыла папку и прижала её к груди. Взгляд её был холоден.
— Мы? Игорь, кажется, ничего не собирается делать. Это моё наследство. Личное. По закону оно не является совместно нажитым имуществом.
Тамара Павловна почувствовала, как земля уходит из-под ног.
— Но... Леночка... мы же семья, — пролепетала она, и в её голосе зазвучала заискивающая, сладкая нотка, от которой Игоря передернуло. — У нас ведь ипотека за эту квартиру. И ремонт... Ты же понимаешь, мама всегда хотела как лучше...
Лена усмехнулась. Это была горькая, взрослая усмешка.
— "Мама"? Вы никогда не просили называть вас мамой, Тамара Павловна. Только по имени-отчеству. И вы правы. "Голодранцы" всегда оставляют после себя грязь. Я не хочу пачкать вашу чистую квартиру своими деньгами.
Она повернулась к мужу.
— Игорь, я уезжаю в гостиницу. Мне нужно побыть одной и подумать.
— Лена, постой! — Игорь вскочил, но замер под тяжелым взглядом жены.
— Не надо, Игорь. Тебе тоже нужно подумать. О том, почему ты три года молчал, когда меня унижали в этом доме.
Дверь хлопнула. Тамара Павловна и Игорь остались стоять посреди гостиной. На полированном столе, где раньше лежала папка, не осталось ни пылинки, но Тамаре Павловне казалось, что её только что с головой окунули в помои.
Она медленно села в кресло, хватаясь за сердце.
— Игорь... — прошептала она. — Ты должен её вернуть. Ты понимаешь? Любой ценой.
— Мама, замолчи, — тихо сказал сын. И это было первое грубое слово, которое он сказал ей за тридцать лет.
Ночь после ухода Лены в квартире Тамары Павловны прошла бессонно, но по совершенно разным причинам для её обитателей. Игорь лежал на диване в гостиной, уставившись в потолок, где в свете уличных фонарей плясали тени веток, напоминающие костлявые пальцы. Он чувствовал пустоту. Не ту, что бывает от потери денег, а ту, что возникает, когда из фундамента дома вынимают краеугольный камень. Лена была его тихой гаванью, его буфером между реальностью и деспотичной матерью. Теперь буфер исчез, оставив его голым на ветру.
Тамара Павловна же не ложилась вовсе. В её спальне горел свет. Она сидела за своим туалетным столиком, но не любовалась отражением. Перед ней лежал калькулятор и лист бумаги, исписанный мелким, нервным почерком. Она считала. Пересчитывала. Пыталась осознать масштаб упущенного.
— Семь нулей… Евро… — шептала она как мантру. — Коммерческая недвижимость. Земля.
К утру её страх сменился лихорадочной деятельностью. Чувство вины, если оно и пыталось проклюнуться, было безжалостно задушено прагматизмом. «Она молодая, глупая, — убеждала себя Тамара Павловна, нанося густой слой тонального крема, чтобы скрыть круги под глазами. — Её облапошат первые же мошенники. Ей нужна семья. Ей нужны мы».
В семь утра она ворвалась в гостиную, где Игорь только-только забылся тяжелым сном.
— Вставай! — скомандовала она, сдергивая с сына плед. — Хватит киснуть. У нас чрезвычайная ситуация.
— Мама, отстань, — простонал Игорь, накрываясь подушкой.
— «Отстань» будешь говорить, когда научишься жить своим умом! — рявкнула она, и в её голосе зазвенела сталь. — Твоя жена сейчас одна, с огромными деньгами, в стрессе. Ты хоть представляешь, какая это опасность? А если она попадет под влияние какой-нибудь секты? Или альфонса? Мы должны её спасти!
Игорь сел, протирая глаза.
— Спасти? Вчера ты называла её голодранкой и хотела, чтобы я с ней развелся.
— Я была на эмоциях! — Тамара Павловна картинно прижала руку к груди. — У меня давление, ты же знаешь. Я заботилась о тебе. Я думала, она тянет тебя на дно. Откуда мне было знать, что её родители… такие скрытные люди? Это, кстати, некрасиво с их стороны — скрывать от семьи правду. Но сейчас не об этом. Ты должен ехать к ней. Немедленно.
— Я не знаю, где она, — буркнул Игорь.
— Я обзвонила гостиницы. В городе всего три приличных отеля. Она в «Гранд Отеле», в люксе. Я узнала через знакомую на ресепшене. Собирайся. Надень тот синий костюм, он тебя стройнит. И купи цветы. Огромный букет. Нет, лучше корзину.
Лена стояла у панорамного окна на восьмом этаже. Город внизу казался игрушечным, грязным и суетливым. Здесь, в номере, пахло лавандой и дорогим кондиционером. На столике остывал завтрак, к которому она не притронулась.
Рядом лежал телефон. Он вибрировал каждые пять минут. «Любимый», «Любимый», «Свекровь», «Свекровь», «Тетя Люба» (сестра свекрови, которая не звонила два года).
Лена провела рукой по экрану, открывая банковское приложение. Цифры на счете казались нереальными. Абстракцией. Но эта абстракция давала то, чего у неё не было три года: право голоса.
Она вспомнила отца. Его грубые, потрескавшиеся от работы руки. Он никогда не покупал себе новую одежду, донашивал старые куртки. «Леночка, зачем мне? Мне в тракторе сидеть, а тебе учиться надо». Они жили аскетично не потому, что были нищими, а потому, что у них была Цель. Они строили крепость для своей дочери. И вот теперь, когда их не стало, крепость открыла ворота.
Но почему же так больно?
В дверь постучали. Лена вздрогнула. Она никого не ждала, кроме, возможно, горничной.
Открыв дверь, она увидела Игоря. Он стоял в коридоре с гигантской, просто неприличной корзиной алых роз, из-за которой его лица почти не было видно. Розы пахли удушливо-сладко, как в цветочном ларьке на кладбище.
— Лена… — его голос звучал глухо из-за цветов. — Можно?
Она отступила назад, пропуская его. Он с трудом протиснулся в дверь, поставил корзину на пол и выпрямился, поправляя галстук. Он выглядел виноватым, жалким и… чужим.
— Зачем, Игорь? — спросила она, не предлагая ему сесть.
— Я волновался. Ты ушла, ничего не сказав.
— Я сказала всё, что нужно.
Игорь сделал шаг к ней, пытаясь взять её за руку, но Лена скрестила руки на груди.
— Леночка, ну прости. Мама… ты же знаешь маму. У неё сложный характер, но она не со зла. Она старой закалки. Она просто испугалась за наше будущее.
— Испугалась, что придется платить за похороны? — холодно уточнила Лена.
— Ну зачем ты так… Это было недоразумение. Мы семья. Мы должны быть вместе и в горе, и в радости.
— А в богатстве? — Лена усмехнулась. — Эта часть клятвы стала актуальной только вчера вечером, верно?
Игорь покраснел. Пятна пошли по его шее.
— Это несправедливо. Я любил тебя, когда у тебя ничего не было.
— Ты любил меня, когда я была удобной, — тихо сказала Лена. — Когда я молчала, пока твоя мать называла меня деревенщиной. Когда я мыла полы в её квартире, пока вы смотрели сериалы. Ты любил не меня, Игорь. Ты любил бесплатную прислугу, которая грела тебе постель.
— Это не так! — воскликнул он, но в его глазах мелькнул испуг. Он понимал, что она права, но признать это означало разрушить свой мир. — Мама хочет извиниться. Она приглашает нас на ужин. Она приготовила твой любимый… этот… как его… жульен.
— Я ненавижу жульен, Игорь. Это твоё любимое блюдо. Я люблю борщ. За три года ты этого так и не запомнил.
В этот момент дверь снова открылась. Лена не запирала её за Игорем, и это было ошибкой. На пороге возникла Тамара Павловна. Она не стала ждать приглашения.
Она вплыла в номер, как каравелла, нагруженная дарами. В одной руке у неё был торт из самой дорогой кондитерской города, в другой — пакет с логотипом ювелирного бутика.
— Леночка! Девочка моя! — защебетала она, игнорируя напряжение в воздухе. — Боже, как тут у вас… официально. Неуютно. Разве ж это место для скорби?
Она поставила торт на стол, подвинув папку с документами, которая всё ещё лежала там.
— Я всю ночь не спала, плакала, — соврала Тамара Павловна, заглядывая Лене в глаза с выражением вселенской скорби. — Как представлю, что ты подумала… Старая я дура, Леночка. Прости меня. Нервы, давление, магнитные бури. Я ведь тебе как дочь люблю, просто строгая я. Учительская привычка, знаешь ли.
Лена смотрела на этот спектакль с каким-то антропологическим интересом. Ей было даже не противно. Ей было удивительно. Как быстро хамелеон меняет окрас, если положить его на пачку купюр.
— Тамара Павловна, — перебила её Лена. — Что в пакете?
Свекровь просияла.
— А, это! Это тебе. Маленький знак примирения. Это фамильное, можно сказать. Ну, почти. Купила специально для тебя. Ты заслуживаешь лучшего.
Она достала бархатную коробочку и щелкнула крышкой. Внутри лежал золотой браслет, тяжелый, безвкусный и очень дорогой.
— Примерь!
Лена взяла коробочку. Повертела её в руках.
— Красиво, — сказала она без эмоций. — Сколько он стоит? Тысяч сто?
— Ну что ты о деньгах, право… — смутилась свекровь, хотя сумма была угадана верно. — Это от чистого сердца.
— От чистого сердца вы вчера требовали, чтобы я не вешала на вас долги за похороны, — Лена захлопнула коробочку и положила её обратно на стол. — Заберите. И торт, и браслет. И цветы, Игорь, тоже забери. У меня аллергия на лицемерие, я начинаю задыхаться.
Тамара Павловна изменилась в лице. Маска доброй матушки треснула, обнажив хищный оскал.
— Ты… ты что себе позволяешь? Мы к тебе с душой! Ты думаешь, деньги тебя человеком сделали? Да без нас ты пропадешь! Тебя обдерут как липку! Кто тебе поможет управлять активами? Твои колхозные родственники? Игорь — экономист!
— Игорь — бухгалтер в ЖЭКе, мама, — тихо поправил сын, впервые подав голос.
— Молчи! — шикнула на него мать. — Лена, послушай меня. Ты сейчас в аффекте. Мы не уйдем, пока не поговорим нормально. Мы семья! А наследство — это семейное дело.
Лена подошла к телефону и нажала кнопку вызова консьержа.
— Добрый день. Это Елена из 805-го. Ко мне в номер проникли посторонние. Да, они отказываются уходить. Вызовите охрану, пожалуйста.
Тамара Павловна задохнулась от возмущения.
— Посторонние?! Матери родного мужа — посторонние? Ты пожалеешь, мерзавка! Ты еще приползешь к нам!
— Выметайтесь, — голос Лены был тихим, но от него повеяло таким холодом, что Тамара Павловна попятилась.
Игорь схватил мать за локоть.
— Пойдем, мам. Пойдем, пожалуйста. Не позорься.
— Я не позорюсь! Я борюсь за справедливость! — визжала свекровь, пока сын тащил её к выходу. — Эти деньги испортили её! Я говорила! Голодранка — это диагноз!
Дверь захлопнулась. Лена осталась одна. Тишина вернулась, но теперь она звенела в ушах. Лена сползла по стене на пол и закрыла лицо руками. Она не плакала. Она смеялась. Это был нервный, сухой смех, похожий на кашель.
Она взяла телефон и набрала номер, который ей дал нотариус.
— Алло, Анатолий Борисович? Да, это Елена. Я по поводу вашего предложения насчет управляющей компании. Нет, я не хочу доверять управление. Я хочу продать всё. Всё в этом городе. Квартиру, землю, всё. Я хочу обналичить активы и перевести их на зарубежный счет. И еще… мне нужен адвокат по бракоразводным процессам. Самый лучший. Такой, чтобы у моего мужа даже мысли не возникло претендовать на что-то.
Она встала, подошла к окну и посмотрела на город, который еще вчера казался ей тюрьмой.
— Спасибо, папа, — прошептала она в небо. — Спасибо, мама. Вы дали мне не деньги. Вы дали мне свободу от этих людей.
Внизу, у входа в отель, Тамара Павловна запихивала корзину с розами в багажник такси, ломая стебли.
— Ничего, — шипела она, садясь рядом с подавленным Игорем. — Ничего. Развод — дело долгое. Мы еще поборемся. Я справки наведу. Может, её родители эти деньги украли? Может, они сумасшедшие были? Мы её недееспособной признаем! Слышишь, Игорь? Ты должен сказать, что она вела себя неадекватно!
Игорь смотрел в окно на удаляющийся фасад отеля. Он вспоминал глаза Лены. В них больше не было любви. Там было что-то страшное. Равнодушие. И он понял, что ни деньги, ни мать, ни справки ему уже не помогут. Но сказать об этом матери он снова побоялся.
Районный суд пах хлоркой, дешевым кофе и человеческим отчаянием. В узком коридоре, освещенном мигающими лампами дневного света, Тамара Павловна выглядела как полководец перед решающей битвой. На ней был черный костюм, который она берегла для особых случаев, и нитка жемчуга, призванная подчеркнуть её статус благородной страдалицы.
Игорь сидел на скамье рядом, сгорбившись, словно хотел исчезнуть. Он нервно теребил рукав пиджака.
— Выпрямись, — прошипела Тамара Павловна, не глядя на сына. — Ты выглядишь как побитая собака. А должен выглядеть как жертва коварства! Мы должны вызвать жалость у судьи. Помнишь, что говорить? Она была не в себе. Потеря родителей помутила её рассудок. Она не осознавала своих действий, когда подавала на развод и выводила активы.
— Мама, это неправда, — тихо сказал Игорь. — Она выглядела абсолютно нормальной.
— Заткнись! — рявкнула мать, оглядываясь по сторонам. — Ты хочешь остаться нищим? Твой адвокат — гений, он нашел лазейку. Если мы докажем, что она была в состоянии аффекта, мы сможем оспорить брачный договор, который она тебя заставила подписать задним числом… то есть, мы скажем, что устного договора не было. Мы потребуем опекунства над её имуществом до её выздоровления!
В конце коридора хлопнула дверь. Появилась Лена.
Тамара Павловна открыла рот и так и застыла.
За два месяца Лена изменилась до неузнаваемости. Исчезла сутулость, исчез испуганный взгляд затравленного зверька. Она шла по коридору уверенной походкой, цокая каблуками дорогих туфель. На ней было элегантное бежевое пальто, которое стоило, вероятно, как вся квартира Тамары Павловны вместе с ремонтом. Рядом с ней шел высокий мужчина в безупречном костюме — столичный адвокат, одно имя которого заставляло местных юристов бледнеть.
Лена прошла мимо мужа и свекрови, даже не повернув головы. Словно они были пустым местом. Словно они были пылью.
Заседание превратилось в избиение младенцев. Адвокат Тамары Павловны, местный проныра с бегающими глазками, начал с пафосной речи о «святости семейных уз» и о том, как бедная свекровь заботилась о сироте, а та, получив миллионы, лишилась рассудка от алчности. Он тряс какими-то справками из поликлиники, где у Лены когда-то была мигрень, пытаясь выдать это за психическое расстройство.
Игорь сидел, опустив глаза в стол. Ему было физически больно от стыда.
Когда слово дали стороне ответчика, адвокат Лены даже не встал. Он просто пододвинул судье стопку документов.
— Ваша честь, — его голос звучал скучающе-спокойно. — Здесь представлены выписки, подтверждающие, что моя клиентка вступила в права наследства согласно закону. Имущество получено в порядке наследования и не подлежит разделу. Что касается «заботы» семьи мужа… — он сделал паузу и достал еще одну папку. — Здесь детализация банковских переводов за три года брака. Елена переводила на общий счет всю свою зарплату до копейки. В то время как господин Игорь тратил свои средства преимущественно на… — адвокат надел очки, — обслуживание автомобиля своей матери, её санаторное лечение и покупку бытовой техники в квартиру, которая юридически принадлежит его матери. Фактически, моя клиентка содержала вашего сына, пока вы его, скажем так, «долюбливали».
Судья, женщина средних лет с уставшим лицом, пролистала бумаги и с нескрываемым презрением посмотрела на Игоря.
— У истца есть возражения по существу?
Тамара Павловна вскочила с места. Лицо её пошло красными пятнами.
— Это ложь! Она жила в моем доме! Она ела мой хлеб! Мы требуем компенсации! Она украла у моего сына лучшие годы! Она морально его уничтожила своим уходом! Мы требуем признать её недееспособной и назначить Игоря опекуном! У неё глаза были стеклянные, она не понимала, что творит!
— Тамара Павловна, сядьте, — холодно осадила её судья.
В этот момент Лена впервые заговорила. Она встала. Её голос был ровным, звонким, без единой дрожи.
— Ваша честь, я прошу слова.
— Говорите.
Лена повернулась не к судье, а к свекрови.
— Вы правы, Тамара Павловна. Я действительно была не в себе. Три года. Три года я была в бреду, думая, что если я буду хорошей, удобной, тихой, вы меня полюбите. Или хотя бы зауважаете. Это было моим безумием. Но деньги моих родителей стали лекарством. Они открыли мне глаза.
Она перевела взгляд на Игоря.
— Я не буду требовать с тебя возврата средств, которые я потратила на твою жизнь, Игорь. Считай это благотворительностью. Я знаю, как вы любите халяву. Но я хочу, чтобы ты знал: мои родители не были «голодранцами». Папа был инженером-изобретателем, чьи патенты купили в Европе еще в девяностых. Они жили скромно, потому что боялись, что я вырасту такой, как ты. Пустой. Зависимой от вещей. Они хотели, чтобы я полюбила человека, а не кошелек.
Она горько усмехнулась.
— Ирония в том, что я действительно полюбила человека. А он оказался кошельком. Причем пустым.
— Развод оформлен, — ударил молоток судьи, звуча как выстрел. — В имущественных претензиях истцу отказать в полном объеме. Судебные издержки возложить на истца. Заседание закрыто.
На крыльце суда шел мелкий дождь. Тамара Павловна, тяжело дыша, опиралась на руку сына. Её план рухнул, её мечты о вилле в Испании рассыпались, и, что хуже всего, ей предстояло оплачивать услуги дорогого адвоката, который обещал победу.
Лена вышла из здания, раскрывая большой черный зонт. К крыльцу подъехал черный автомобиль премиум-класса. Водитель вышел, чтобы открыть ей дверь.
— Лена! — не выдержал Игорь. Он рванулся к ней, едва не поскользнувшись на мокрой плитке. — Лена, подожди!
Она остановилась, держась за ручку двери автомобиля.
— Чего тебе, Игорь?
— Как ты можешь быть такой жестокой? — в его голосе звучали слезы. — Мы же любили друг друга. Неужели деньги все убили?
— Деньги ничего не убивают, Игорь, — ответила она, глядя на него с жалостью. — Они просто проявляют суть. Как проявитель для пленки. Вы проявились. И картинка мне не понравилась.
— Но что мне делать? — растерянно спросил он. — Мама набрала кредитов под этот суд… Мы думали, мы выиграем…
Лена на секунду задумалась. Затем она достала из сумочки конверт.
— Я предвидела это. Тамара Павловна слишком предсказуема в своей алчности.
Игорь с надеждой схватил конверт. Неужели деньги? Чек?
— Что это?
— Это адрес, — сказала Лена, садясь в машину. — Адрес кадрового агентства в соседнем городе. Там требуются рабочие на склад. Платят честно. Тебе полезно будет узнать, как зарабатываются деньги руками, а не нытьем. А маме передай… скажи ей, что я выкупила закладную на вашу квартиру у банка.
Игорь побледнел.
— Ты… ты выгонишь нас?
— Нет, — Лена улыбнулась, и эта улыбка была страшнее любого крика. — Я не буду вас выгонять. Живите. Но теперь вы будете платить аренду мне. Рыночную стоимость. И не дай бог задержите платеж хоть на день. Я не мама, я жалеть не буду. Я теперь, как говорит твоя мать, «акула капитализма».
Она захлопнула дверь. Тонированное стекло плавно поползло вверх, отрезая её от прошлого. Автомобиль мягко тронулся с места, обдав Игоря брызгами из лужи.
Он остался стоять под дождем, сжимая в руках намокший конверт с адресом склада. Сзади подошла Тамара Павловна.
— Что? Что она дала? Деньги? Сколько?
Игорь повернулся к матери. Впервые за тридцать лет он смотрел на неё не с обожанием, а с ненавистью.
— Она дала нам жизнь, мама, — хрипло сказал он. — Такую, какую мы заслужили. Пойдем домой. Нам нужно искать деньги на аренду. Теперь мы живем у неё.
Тамара Павловна открыла рот, чтобы привычно разразиться проклятиями, но вдруг поперхнулась воздухом. Она оглянулась на удаляющийся свет габаритных огней машины. Сумма наследства от «голодранцев» превратила её жизнь не просто в пыль, а в бетонную плиту, которая теперь будет давить на неё до конца дней.
Дождь усиливался, смывая с города грязь, но не смывая глупость и жадность, которые въелись в эти стены навсегда.
