Запах мандаринов вперемешку с варёной картошкой стоял такой густой, что казалось, можно было зачерпнуть его ложкой. На подоконнике остывала большая кастрюля, из неё поднимался лёгкий пар, стеклянная крышка дрожала от каждого хлопка петарды за окном. Часы на стене отстукивали последние часы старого года, а я машинально резала огурцы, хотя салат уже был готов.
— Ты собираешься долго ещё? — Сергей появился в дверях кухни, застёгивая на ходу рубашку. — Мама уже написала, они всё не успевают.
Я вздрогнула, нож соскользнул, и тонкая зелёная полоска упала мимо доски.
— Я вообще‑то думала, что мы в этом году хотя бы час посидим дома, — тихо сказала я, не поднимая глаз. — Втроём. А потом уже поедем.
— Втроём? — он усмехнулся. — Ты собираешься с телевизором Новый год встречать?
Я сжала губы. У нас не было детей, и это слово каждый раз задевало, как невидимая заноза.
— Я устала, Серёж, — выдохнула я. — Я три дня только и делаю, что режу, мою, бегаю по магазинам. Может, в этом году пусть они там сами всё организуют? Мы приедем ближе к полуночи.
Он подошёл ближе, запах его свежего одеколона резко перебил запах картошки.
— Лена, — голос стал холодным, деловым, словно он обсуждал не праздник, а рабочий вопрос. — Ты знаешь, что мама одна всё не вытянет. Я ей пообещал, что мы приедем пораньше и поможем. Это наша семья, наши традиции.
Я подняла на него глаза.
— Наши? Или твои и твоей мамы?
Он смотрел на меня так, будто я сказала что‑то постыдное.
— Опять начинаешь. Вечно тебе всё не так. Не хочешь маме помогать — будешь куковать в полном одиночестве в эту новогоднюю ночь, — он выговорил это медленно, подчёркивая каждое слово. — Честно, сил нет уже слушать эти капризы.
У меня внутри всё сжалось. Я попыталась найти хоть какую‑то точку опоры.
— Я же не отказываюсь ехать, — поспешно проговорила я. — Я только прошу… Мы всегда, каждый год, все эти годы… Я как на работу туда. Ты помнишь хоть один Новый год, когда мы были просто вдвоём?
Его лицо стало ещё жёстче.
— Мне нравится отмечать с семьёй. С нормальной семьёй, где люди думают не только о себе.
«Нормальной» — это всегда про них. Про нас с ним «нормальной» у него в речи почему‑то не было.
— То есть я ненормальная? — губы дрогнули сами собой.
Он отмахнулся, будто от надоедливой мухи.
— Не перекручивай. Ты прекрасно всё понимаешь. Собирайся. Я вызываю машину через полчаса.
Я молчала. Смотрела на свои руки, пахнущие уксусом и луком, на ногти, по которым тянулись белёсые полосы от чистки картошки. Мне так остро, до слёз, захотелось просто сесть на диван, завернуться в плед и смотреть старые фильмы, как в детстве с мамой. Без этих напряжённых улыбок, без взглядов свекрови, которые скользят по мне, как по полке в шкафу, на которую поставили не ту вазу.
— Я никуда не поеду сейчас, — услышала я свой голос, чуть хриплый, будто чужой. — Мне плохо. Я устала. Поезжай сам. Я приеду ближе к полуночи. Если… если буду себя нормально чувствовать.
Он замер на секунду. Потом резко отвернулся, вышел в коридор. Я слышала, как он шумно натягивает куртку, как гремит вешалка, как глухо хлопает дверца шкафа с обувью. Он вернулся в кухню, уже в сапогах.
— Знаешь что, — сказал он, глядя мимо меня, в окно. — Сиди. Раз тебе с нами так тяжело — сиди одна. Запомни, Лен: ты сама это выбрала. Не звони потом и не просись.
Мне показалось, что воздух в кухне стал холоднее.
— Серёжа…
— Поздно, — он поднял телефон, глянул на экран. — Машина уже подъехала.
Он ушёл, и через несколько секунд хлопнула входная дверь. В квартире стало так тихо, что я отчётливо услышала тиканье настенных часов и далёкий гул лифта. Даже холодильник будто затаил дыхание.
Я опустилась на табурет и села, не чувствуя ног. В голове всплыли прошлые годы: как я, ещё совсем молоденькая, стояла на кухне у его мамы и боялась переварить картошку для её фирменного салата. Она тогда сказала: «У нас в семье женщины умеют всё делать вовремя. Ты старайся, Леночка, будь удобной, не подводи Серёжу». Это «будь удобной» потом прилипло ко мне, как липкая этикетка, которую невозможно отодрать. Удобной — значит, не перечить старшим, надевать то, что «подходит к семейному столу», не уставать, не болеть, улыбаться, когда хочется уйти в другую комнату и просто поплакать над тарелкой оливье.
Новый год давно перестал быть для меня праздником. Каждый раз — одна и та же круговерть: пробки по дороге к свекрови, громкие голоса, бесконечные тарелки, вопросы про то, когда же у нас, наконец, появится малыш, и Серёжин довольный вид: мама счастлива, значит, всё правильно. А я — как красивая, но ненужная скатерть на столе. Есть — хорошо, нет — тоже заметит только хозяйка.
Телефон дрогнул на столе. Сообщение от Сергея: «Думай, что делаешь. Мама в слезах. Всем сказал, что тебе плохо. Не позорь меня. Приезжай как можно скорее». Ещё одно: «Если сейчас сорвёшь маме праздник, потом не жалуйся».
«Сорвёшь праздник»… Я вспомнила, как в прошлом году я простудилась, температура поднялась под тридцать девять, а свекровь сказала в трубку: «Ленивая твоя температура, а не настоящая. В мои годы и с сорока градусами на ногах бегала». Сергей тогда просто вздохнул: «Ну, постарайся, Лён. Мы же всех позвали».
Я взяла телефон и набрала номер подруги, Наты. Гудки тянулись долго, наконец раздался её шумный голос:
— Лён, ты где? У нас тут такая беготня, дети носятся…
Я представила, как у неё дома пахнет выпечкой, как дети смеются, цепляя на ёлку кривые бумажные звёзды.
— Ната, — я услышала дрожь в своём голосе и попыталась её спрятать. — Слушай, а ты… Если вдруг… Если я заеду к вам на часик, не помеша…
— Лен, ты чего, — перебила она мягко. — У нас полный дом, свёкры, мои, его родители… Ты знаешь. Я даже поговорить толком не могу. Давай после праздников? Обязательно увидимся, правда. Ты там держись, ладно?
«Держись» повисло в тишине, как чужой шарик, который забыли у нас в прихожей.
Я отключила звонок и набрала номер мамы. Она ответила не сразу, на фоне слышался какой‑то шум, чьи‑то голоса.
— Лена? Я плохо слышу. У нас соседи заглянули, поздравляют. Ты чего звонишь, у тебя всё в порядке?
— Всё… нормально, — язык запнулся. — Мам, а ты дома одна?
— Да какие там, — засмеялась она, но смех был усталым. — У соседки внучка приехала, вот всей компанией сидим. Ты к свекрови, наверное, собираешься? Не расстраивай Серёжу, Лена. Мужу угодить надо, сама знаешь. Ради мира в семье можно и потерпеть. Ладно, я потом тебе перезвоню, тут шумно.
Связь оборвалась. Я осталась с гудками в ушах и странным звоном внутри, словно кто‑то ударил по стеклянной вазе.
Телефон снова дрогнул. На экране всплыли новые короткие сообщения. Семейная переписка. Сверху — голосовые кружочки от свекрови, ниже — её текст: «Лена в этом году решила отдыхать. Традиции, видимо, ей больше не нужны. Обидно. Но что поделать, поколение такое». Под этим — значок одобрения от Сергея и от его сестры.
Глаза защипало. Пальцы сами набрали: «Извините. Я приеду попозже. Мне правда плохо». Я посмотрела на эти слова, почувствовала, как в груди поднимается тяжёлый комок, и нажала «удалить». Пустое окошко переписки мигнуло, будто подмигнуло мне: ну что, снова промолчишь?
Внутри поднялся тихий, глухой протест. Не громкий, не бурный — скорее упрямый, как ребёнок, который сел на пол в магазине и больше не хочет идти.
Я медленно подошла к окну. На улице уже темнело, фонари зажглись оранжевыми кругами, снег на обочинах серел от машинной грязи. В соседнем доме кто‑то уже включил гирлянду, разноцветные огни бегали по стеклу. Где‑то хлопнула очередная петарда, и под окном коротко взвизгнула собака.
В отражении окна я увидела себя. Женщина с потухшими глазами, с волосами, стянутыми в тугой хвост, в старом домашнем свитере с вытянутыми рукавами. Я попыталась улыбнуться — получилось криво, будто чужое лицо попробовало сыграть роль.
«Это я? — пронеслось в голове. — Та самая Лена, которая когда‑то мечтала, что у неё будет свой дом, своя семья, свои тихие праздники? Когда я превратилась в эту усталую тётку, которая всё время кому‑то должна?»
Сергей пугал меня одиночеством, но вдруг я с ясностью поняла: оно уже давно живёт со мной. Сидит рядом за общим столом, укрывается тем же одеялом, слушает те же поздравления. Просто до этого я называла его другими словами: «так надо», «семейный долг», «традиции».
Я отошла от окна, нашла в прихожей сумку, нащупала там ключи от машины. Постояла, подержала их в ладони. Всего один щелчок — и я поеду по знакомому пути: шумная квартира свекрови, её чуть надменный взгляд, Серёжа, который будет делать вид, что всё в порядке, если я только не забуду улыбаться.
Я положила ключи обратно в сумку и захлопнула молнию. Подошла к телефону, глянула на экран: ещё одно сообщение от Сергея — «Ты выехала?» Я медленно, почти торжественно, нажала на кнопку отключения. Экран погас, отразив в себе моё лицо. В квартире стало ещё тише, будто вместе со звуком отключился и чужой мир, который всё время требовал от меня чего‑то.
— Я никуда не поеду, — сказала я вслух, проверяя, как звучат эти слова. Голос дрогнул, но не сломался.
Я поставила чайник, зажгла маленькую свечу на столе. Пламя колыхнулось и стало ровным. В комнате пахло мандаринами, варёной картошкой и чем‑то ещё новым — то ли страхом, то ли свободой. Я не знала, что будет дальше. Может быть, это действительно станет точкой невозврата для нашего брака. Может, завтра всё посыплется. Но в эту секунду во мне было странное спокойствие: хоть раз в жизни я выбрала не удобство для других, а себя.
И в этот момент в тишине прихожей отчётливо щёлкнул замок. Кто‑то вставил ключ в дверь.
В дверь ввалился Сергей, распахнул её так, словно квартира ему что‑то задолжала. В прихожую вместе с ним ворвался холод и запах улицы: мандарины, чужие духи, перегретый подъезд и ещё что‑то — шумный, чужой праздник.
— Ну что, — не здороваясь, бросил он, — отдых у тебя? Весело кукуешь?
С куртки осыпался снег, на шапке блестели растаявшие крупинки. В руках пакеты с покупками, где‑то там звякнула посуда — наверняка тарелки для «маминого стола».
Я стояла у стола с кружкой чая, свеча потрескивала, бросая тёплые отблески на тарелку с мандариновой кожурой. Мой маленький, робкий праздник.
— Ты почему телефон выключила? — Сергей уже повышал голос. — Мама места себе не находит, люди за столом сидят, тебя все ждут, а ты тут… чаёк попиваешь.
Он осёкся, окинув взглядом комнату: нет нарезанных салатов, нет нарядной одежды, я в старом свитере и шерстяных носках.
— Я никуда не поеду, — повторила я вслух то же самое, что уже сказала себе. — Сегодня не поеду.
Сергей фыркнул.
— Тебе, значит, наплевать на семью? Я тебе ясно сказал утром: не хочешь маме помогать, будешь куковать одна в эту ночь. Так и вышло. Сама выбрала.
— Вот, — я тихо вздохнула. — Об этом я и хотела поговорить.
За стеной глухо бухнул салют, где‑то наверху закричали дети, хлопнула дверь. Мир по‑своему готовился к празднику, а у нас в комнате сгущалось что‑то совсем другое.
— Я не кукую, — проговорила я медленно, будто пробуя каждое слово на вкус. — Я отдыхаю в собственном доме. И то, что ты пугаешь меня одиночеством, чтобы заставить делать, как удобно вам с мамой, — это не шутка. Это эмоциональное насилие.
Он дернулся, как от пощёчины.
— Ты с ума сошла? Какое ещё насилие? Ты слова‑то не позорь. Я тебе что, плохого желаю? Хочу, чтобы семья вместе была, как у людей. А ты…
— Как у чьих людей? — перебила я. Голос у меня был удивительно ровный. — У твоей мамы? У её подруг? У кого всегда есть удобная невестка, которая вечно режет салаты и молчит?
В памяти вспыхнули сцены, одна за другой: свекровь, которая щёлкает языком, если я ставлю на стол «неправильную» салатницу; Сергей, который отводит глаза, когда она при гостях называет меня ленивой; его фраза прошлой весной: «Ну потерпи, это же мама, не обращай внимания».
— Ты опять начинаешь, — он метался по комнате, сбросил перчатки на стул, задел мою кружку. Та качнулась, но устояла. — Вечный у тебя список обид. У всех нормальных людей Новый год — семейный праздник, а ты устроила… не пойми что. Отключила телефон, сидишь тут одна, как… — он запнулся, видимо, подбирая слово, помягче. — Как эгоистка.
— Эгоистка — это кто? — я повернулась к нему. В груди было пусто и спокойно. Страха почему‑то не было. — Тот, кто каждый год тащит жену туда, где её унижают, потому что ему так проще? Или та, кто впервые за долгие годы говорит «нет»?
Сергей шумно выдохнул, отвернулся к окну.
— Маме, между прочим, плохо от всего этого, — спустя паузу процедил он. — Она переживает. Ты её позоришь перед людьми. Скажут: сына увела, настроила против семьи.
— Я никого ни от кого не уводила, — усталость накрыла тёплой волной. — Я просто отказалась быть бесплатной помощницей. И да, я не хочу больше жить жизнью, выстроенной вокруг капризов твоей мамы и чужих ожиданий. Я по‑настоящему не хочу.
Он резко обернулся.
— То есть это окончательно? Ты сейчас что, семью разрушаешь? В такую ночь? Может, ты ещё и… — взгляд его упал на переносной компьютер на столе.
Экран светился. На нём — открытая страница с уже заполненным заявлением о расторжении брака. Я заранее всё внесла, а потом испугалась нажать последнюю кнопку.
Молчание повисло между нами густой, вязкой паутиной.
— Ты серьёзно? — голос Сергея сорвался на хрип. — Ты решила меня шантажировать? Типа или я встаю против собственной матери, или ты… вот это? — он ткнул пальцем в экран.
— Это не шантаж, — я закрыла крышку компьютера. Щёлкнул пластик, и свет погас. — Это моя страховка. На случай, если я снова струшу и начну оправдываться. Я устала жить страхом, что останусь одна. Я и так уже давно одна, даже когда мы за одним столом сидим.
Он сел на стул, схватился за голову.
— Лена, ну не говори так, — голос вдруг стал мягким, почти жалобным. — Ну что ты делаешь? Подумай, как мы будем выглядеть. Мама этого не переживёт. Люди же… Ты же знаешь, что скажут.
— Впервые в жизни мне не так важно, что скажут люди, — я прислонилась спиной к стене, чувствуя шершавую побелку. — Мне важно, что со мной будет дальше. Если ты хочешь — мы можем попробовать по‑другому. Но без криков, без упрёков, без твоего «будешь куковать одна». Если для тебя нормально пугать близкого человека одиночеством, то я рядом с тобой больше не останусь.
Он вскочил.
— Значит, всё? Ты решила. Даже мне шанса не оставляешь? Это предательство, Лена. В такую ночь…
За стеной взорвался особенно громкий салют, стёкла чуть дрогнули. Я посмотрела на часы на стене: без десяти двенадцать.
— Шанс есть всегда, — я устало улыбнулась. — Но не за мой счёт. Не за счёт моей жизни. Сейчас я никуда не поеду. Хочешь — оставайся. Хочешь — иди к маме и расскажи ей, какая у тебя ужасная жена.
Он смотрел на меня ещё несколько секунд. В глазах метались ярость, обида, растерянность. Потом он рывком натянул куртку, схватил пакеты.
— Пожалеешь, — бросил он, не глядя. — Останешься тут куковать в полной тишине. Тогда поймёшь.
Дверь хлопнула так, что вскакнула висящая в прихожей вешалка. Снова стало тихо. Даже слишком. Где‑то вдалеке раздавались залпы салютов, но сюда они доносились глухим эхо.
Я подошла к столу, открыла переносной компьютер. Курсор мигал рядом со словом «отправить». Сердце бухало в груди, как старые часы.
Когда по телевизору в соседней комнате заиграл знакомый перезвон и диктор объявил бой курантов, я взяла мышь. Под первые удары я вспомнила всё: нашу первую встречу, его улыбку, мою надежду, что у нас будет другая семья, не как у мамы. Под середину боя — его мамины фразы, свои бессонные ночи на кухне, обиду, которую я привыкла запихивать глубже. На последнем ударе я нажала кнопку.
Страница обновилась, на экране появилось короткое сообщение о том, что заявление принято. За окном завыли салюты, кто‑то закричал «с Новым годом!», а в моей квартире воцарилась звенящая, но на этот раз странно освобождающая тишина.
Я не почувствовала облегчения сразу. Сначала накатила пустота. Будто выбили единственную опору, и я повисла в воздухе. Я ходила из комнаты в комнату, не зная, куда приткнуться. В какой‑то момент села на пол у кровати и заплакала — тихо, без рыданий, просто слёзы катились по щекам, намокали ворот свитера.
Страх быть одной оказался почти физическим — как холод, который забирается под кожу. Я ловила себя на глупой мысли: а вдруг он сейчас вернётся, скажет, что всё это недоразумение, прижмёт к себе… И тут же понимала: если он вернётся только затем, чтобы я снова поехала к его маме — это будет не спасение, а круг по тому же самому кругу.
Когда слёзы закончились, пришла странная ясность. Я встала, включила свет поярче и огляделась. Куча мелочей вдруг стала невыносимой: скатерть с золотистыми завитушками, которую «мама так старалась выбрать для вас»; тяжёлая хрустальная ваза, вечно пылившаяся в углу; сувениры с надписями про «идеальную хозяйку», подаренные с улыбкой и скрытым уколом.
Я принесла пакет и начала собирать туда всё это. Не с яростью — скорее с усталой решимостью. Что‑то отправится на помойку, что‑то отдам потом кому‑нибудь. Я оставляла только то, что действительно было моим: старую кружку с облупившимся рисунком, плед, который купила сама, фотографии, где я улыбаюсь по‑настоящему.
Потом я снова села за стол и открыла новую страницу. Пальцы дрожали, когда я набирала письмо маме.
«Мам, я подала заявление о разводе, — писала я. — Знаю, ты надеялась, что у нас всё будет по‑другому, чем у тебя с отцом. Я тоже так надеялась. Долго терпела, боялась, что если уйду, то повторю твою судьбу: одна женщина с ребёнком, про которую шепчутся. Я боялась этого слова — разведённая. Боялась стать тобой. Прости. Теперь понимаю, что больше всего я боялась не одиночества, а того, что придётся за себя отвечать. Сегодня я очень боюсь. Но ещё я впервые за долгое время чувствую, что делаю что‑то по‑настоящему своё».
Я перечитала строки, скомкала, стёрла лишнее, снова набрала. В конце добавила: «Если сможешь — поддержи меня. Если осудишь — я пойму, но всё равно не передумаю».
Ответ пришёл удивительно быстро. Телефон коротко дрогнул в ладони.
«Лена, доченька, — писала мама. — Я тебя очень люблю. И я горжусь, что ты решилась не терпеть. Я не хочу, чтобы ты повторяла мою жизнь. Лучше быть одной, чем жить там, где тебя не ценят. Я рядом. Позвони, когда захочешь. С Новым годом тебя. Пусть он будет твоим».
Я уткнулась лбом в кулак и впервые за ночь улыбнулась. Тихо, чуть‑чуть. Может быть, я и правда не такая одинокая, как привыкла думать.
Под утро я накинула куртку, вышла во двор. Воздух был свежим, хрустким, редкие снежинки падали на ресницы. Дворники сгребали в кучи ночной мусор: обгоревшие картонные тубусы от салютов, блестящую мишуру, порванные пакеты. Снег под их лопатами открывался чистый, белый, как новый лист.
Я смотрела, как они сметают всё лишнее, и вдруг ясно ощутила: со мной происходит то же самое. Впереди — неопределённость, разговоры, возможно, громкие, про раздел имущества, слёзы, осуждающие взгляды родни. Но вместе с этим — право на свои желания, свои праздники, свои границы.
Прошёл один год.
Следующей новогодней ночью я накрывала маленький стол в этой же комнате. На белой скатерти — тарелка с оливье, запечённая рыба, тёплый пирог, мандарины в фарфоровой миске. Восьмигранные стаканы для напитков, купленные мной самой, без чьих‑то одобрительных вздохов.
В дверь звонили по очереди: пришла соседка снизу с дочкой‑подростком, потом коллега, которая тоже не любила шумные застолья, потом подруга детства, недавно переехавшая в наш район. Люди, с которыми можно было сидеть в шерстяных носках и не стыдиться неидеальной квартиры.
Мы слушали музыку, смеялись, нарезали пирог. До боя курантов оставалось несколько минут, когда я вдруг поймала себя на том, что спокойно, без привычной судорожной тревоги, смотрю на включённый телефон. Никто не мог сейчас сказать мне: «Не хочешь маме помогать, будешь куковать одна».
Когда куранты начали отсчитывать последние секунды года, мы подняли стаканы. Стекло звякнуло тонко и радостно. И где‑то далеко в глубине памяти всплыла та его фраза — как далёкое, уже не страшное эхо.
Я посмотрела на свечу на столе, на лица людей вокруг и вдруг ясно поняла: то одиночество, которым меня столько лет пугали, оказалось не пропастью, а точкой отсчёта. В нём родилась моя собственная, наконец‑то мной выбранная жизнь.