- И правильно делаешь, - сказала Валентина. - Держись. Если сейчас отступишь - еще тридцать два года будешь молчком пахать на них.
- Думаешь?
***
Двадцать восьмого декабря Людмила встала в шесть утра, как вставала последние тридцать два года. Будильник она не заводила - тело само знало, когда подниматься. Тело помнило все: в какой час включать плиту, когда замачивать белье, в котором часу Геннадий любит завтракать.
Она лежала несколько минут в темноте, слушая мерное похрапывание мужа, и думала о холодце.
Свиные ножки она еще вчера достала из морозилки, теперь нужно ехать на рынок за мясом. Говядина на кости, обязательно с жилками - тогда холодец застынет сам, без желатина. Геннадий желатиновый не признавал. «Это не холодец, - говорил он каждый раз, когда пробовал у кого-то в гостях, - это студень какой-то. Вот Люська умеет, у нее настоящий холодец».
Люська умеет.
Людмила усмехнулась в темноту. Люська много чего умеет. Люська за тридцать два года научилась варить борщ семнадцатью способами, потому что Геннадию то слишком густо, то слишком жидко, то свекла переварена, то капуста хрустит. Люська научилась гладить рубашки так, чтобы на воротничке не было ни единой морщинки. Люська может перетянуть старый диван, побелить потолок, поменять смеситель в ванной. Люська - золотые руки.
***
Она встала, накинула халат и пошла на кухню. Чайник, плита, привычный танец между холодильником и столом. За окном еще темно, соседний дом светится редкими огоньками - тоже кто-то встал пораньше, тоже кто-то готовится к празднику.
Когда-то она любила Новый год.
Давно, еще в той жизни, когда Игорек был маленький и верил в Деда Мороза. Когда она шила ему костюм зайчика из старой простыни и пришивала уши, набитые ватой. Когда Геннадий приносил елку - настоящую, пахнущую хвоей и морозом, - и они украшали ее всей семьей. Игорек вешал шарики, а она боялась, что уронит, и подстраховывала снизу ладонями.
Теперь Игорю тридцать лет, у него своя семья, свой сын Данька. А она все еще варит холодец. Все еще режет оливье. Все еще накрывает стол на всю ораву, потому что «мы же семья, у нас традиции».
Традиции. Людмила вытащила из холодильника свиные ножки и положила в раковину - оттаивать. Руки действовали сами, а голова думала о другом.
Вчера вечером она попросила Геннадия съездить с ней на рынок. Это далеко, сумки тяжелые, одной несподручно. Геннадий посмотрел на нее как на сумасшедшую.
- Люсь, ну ты что, я же устал. Целый день на работе отпахал, а тут ты еще со своими рынками.
На работе. Геннадий вот уже два года как на пенсии, но продолжает ходить в свой гараж - возиться с машинами, помогать соседям, чинить чью-то «ласточку». Денег за это он почти не берет - так, когда нальют. Зато называет это «работой» и устает.
- Я такси возьму, - сказала тогда Людмила.
- Зачем такси? Деньги девать некуда? Ноги есть -сама дойдешь.
Она дойдет. Она всегда доходила.
После чая Людмила оделась потеплее - декабрь в этом году выдался морозный - и вышла из дома.
На кухне осталась записка: «Уехала на рынок, буду к обеду». Геннадий не любил, когда она уходила молча. Не потому что волновался, а просто не любил. «Мало ли что случится, а я не знаю, где тебя искать».
Как будто искал бы.
До рынка она добралась на автобусе. Холодно. Люди толпились на остановке, дышали паром, притопывали ногами. Рядом мальчишка лет десяти ныл: «Ма-а-ам, ну когда уже?» - и мать отвечала: «Сейчас, потерпи». Людмила смотрела на них и вспоминала.
Игорек тоже так ныл когда-то. «Ма-а-ам, ну купи-и-и». Она старалась покупать ему все, что могла. Не всегда получалось - денег не хватало. Геннадий следил за бюджетом строго: все в общий котел, никаких личных трат. «Мы же семья, Люсь. Какие счеты между своими?»
Счетов не было.
Была только она - со своей зарплатой, которую отдавала до копейки, и с дырявыми колготками, которые она штопала по ночам, потому что новые - это «глупости» и «ты же умная женщина».
Рынок гудел предновогодним возбуждением.
Торговки в пуховиках зазывали покупателей, предлагали скидки, божились, что мясо - свежайшее, только вчера резали. Людмила ходила по рядам, приценивалась. Выбрала говядину, поторговалась немного - больше для порядка, чем для экономии. Взяла еще курицу для бульона, морковь и лук.
И тут увидела его.
Мужчина стоял у прилавка с копченостями. Немолодой, лет семьдесят или около того, с худым морщинистым лицом и какими -то удивительными глазами. Одет он был бедно: пальто с протертыми локтями, шарф - видно, что штопаный, ботинки стоптанные. Сразу понятно - пенсионер, и пенсия небольшая.
Он смотрел на копченую грудинку как ребенок на витрину игрушечного магазина. Зачарованно, с тихим восхищением. Губы его шевелились, и Людмила, подойдя ближе, расслышала:
- Какая красивая... ароматная какая...
Потом он поднял глаза на ценник. Лицо его дрогнуло. Он постоял еще секунду - словно прощаясь - и отошел в сторону. Медленно, тяжело, будто уходил от чего-то важного.
Людмила сама не поняла, как это вышло.
Ноги понесли ее к прилавку, руки сами отсчитали деньги, голос сам попросил полкило грудинки. Продавщица завернула мясо в бумагу, сунула в пакет.
- Подождите!
Мужчина обернулся. Людмила догнала его и протянула сверток.
- Возьмите. Это вам.
Он смотрел на нее с таким выражением лица, что у нее защипало в горле. Детское изумление, недоверие, надежда, все смешалось в его глазах.
- Это мне? - прошептал он. - Правда мне?
- Правда.
- Но... но почему?
- С наступающим, - сказала Людмила и быстро пошла прочь, пока он не начал благодарить. Она не смогла бы этого вынести.
Всю дорогу домой она молчала. Сидела в автобусе, смотрела в заиндевевшее окно и думала об одном и том же.
Этот человек - чужой, незнакомый, бедный - посмотрел на нее так, как Геннадий не смотрел никогда : с таким восхищением, с такой благодарностью, с такой нежностью.
Сегодня она для случайного встречного сделала обычное доброе дело, такое же как делает в своей семье десятки лет, и получила от него больше, чем получала от своих за целую жизнь.
Эта мысль была простой и страшной, как правда, которую знаешь давно, но боишься произнести вслух.
Людмила вошла в квартиру, поставила сумки в прихожей. Из комнаты доносился звук телевизора - Геннадий смотрел футбол.
- Люсь, это ты? - крикнул он, не отрываясь от экрана.
- Я.
- Холодец когда будет? И оливье не забудь, Игорь с семьей придут.
Ни «как дошла». Ни «давай помогу сумки разобрать». Ни «замерзла небось». Ничего.
Людмила сняла пальто, повесила на крючок. Посмотрела на свои руки - красные и обветренные. Сколько всего эти руки переделали за жизнь. Сколько пеленок перестирали, сколько котлет налепили, сколько пуговиц пришили.
И ни разу - ни разу за тридцать два года - никто не взял их в свои ладони и не сказал: «Спасибо тебе. За все».
Она прошла на кухню. Привычно открыла холодильник, достала свиные ножки. Привычно взяла кастрюлю. Привычно включила воду.
И выключила.
Людмила села на табуретку, положила руки на колени. Сидела и смотрела в окно. За окном падал снег - медленный, красивый, равнодушный.
Она не заплакала. Она вообще давно не плакала. Последний раз - когда умерла мама. Тогда Геннадий сказал: «Ну хватит уже, Люсь. Все равно не вернешь мать. Хватит нюни распускать».
Она и перестала. С тех пор - ни слезинки.
Только сейчас внутри что-то сдвинулось. Как шестеренка, которая много лет стояла на месте, а теперь вдруг качнулась. Пока не заработала - но качнулась.
Из комнаты донеслось:
- Люсь! Ты чего там притихла-то? Холодец сам себя не сварит!
Она не ответила.
К вечеру Геннадий сам появился на кухне. Посмотрел на пустую плиту, на нетронутые продукты, на Людмилу, которая так и сидела у окна с чашкой чая.
- Это что такое? Ты почему ничего не готовишь?
- Не хочу, - Людмила пожала плечами.
- Как это - не хочешь? У нас гости послезавтра!
- Значит, без холодца обойдутся.
Геннадий вытаращил глаза. За тридцать два года он видел от Люси всякое - и усталость, и раздражение, и молчаливые обиды. Но чтобы вот так - «не хочу» - такого не было никогда.
- Ты заболела, что ли?
- Нет.
- Тогда что случилось?
Людмила посмотрела на него. На лицо, которое знала наизусть. На эти брови, на этот нос, на эту складку у губ. Тридцать два года она смотрела на это лицо каждый день. И каждый день оно выражало одно и то же: удовольствие, когда все шло как он хочет, и недовольство, когда что-то шло не так.
- Я сегодня была на рынке, - сказала она медленно. - Видела там мужчину. Бедного, старого. Он стоял и смотрел на грудинку - и не мог купить. Денег не хватало. Я ему эту грудинку подарила.
- И что?
- И он посмотрел на меня... - она замолчала, подбирая слова, - так, как ты никогда не смотрел.
Геннадий хмыкнул.
- Ты из-за этого не готовишь что ли? Из-за какого-то бомжа на рынке?
- Он не бомж. Он просто бедный человек. И он... он обрадовался. По-настоящему. А я... - она снова замолчала. - Я тридцать два года рядом с тобой. Варю, стираю, убираю. Ты мне за это время ни разу цветка не подарил.
- Опять ты за свое! - Геннадий раздраженно махнул рукой. - Цветы завянут, толку с них? Лучше деньги на нужды семьи отдать, чем на ерунду всякую потратить.
- А удочки? Эхолоты? Снасти рыболовные? Это нужды семьи?
- Это другое! Это мое увлечение, хобби. Мужику надо отдыхать!
- А мне не надо?
Геннадий открыл рот и замер. Такого вопроса он не ждал.
- Тебе? Тебе отдыхать? От чего? Ты ж дома сидишь целыми днями!
Людмила встала. Медленно, спокойно. Вылила остывший чай в раковину. Сполоснула чашку.
- Когда Игорь придет, - сказала она, не оборачиваясь. - Скажи ему, что в этом году новогоднего стола не будет.
И вышла из кухни.
Следующий день начался со скандала. Не громкого - Людмила не умела кричать - но ощутимого. Геннадий с утра ходил хмурый, хлопал дверями. К обеду позвонил Игорь.
- Мам, папа сказал, ты не будешь готовить? Это как понимать?
- Так и понимать. Устала я.
- Устала? От чего?
Людмила вздохнула.
- От всего, сынок.
- Мам, ну ты чего? Мы же всегда у вас празднуем! Ирка уже платье купила, Данька ждет - обещали же елку вместе наряжать!
- Приходите. Я не запрещаю. Но готовить - сами. Или в ресторан идите.
- В ресторан? Да ты знаешь, сколько это стоит?
- Не знаю. И знать не хочу. Решайте сами.
Она положила трубку.
Вечером подошел Геннадий. Сел напротив жены, смотрел тяжело.
- Люся. Хватит дурить. Перед людьми стыдно будет.
- Перед какими людьми?
- Перед Игорем. Перед Иркой. Подумают, что мы с ума сошли на старости лет.
- А меня не волнует, что они подумают.
Геннадий покраснел. Жилка на виске запульсировала - верный признак того, что он закипает.
- Люся, я тебя последний раз спрашиваю: что на тебя нашло?
Она посмотрела ему в глаза. Тридцать два года она избегала этого взгляда - прямого. Боялась. Теперь же отчего то страха не было.
-А зачем мне что - то делать, если ты даже спасибо потом не скажешь? Ты же никогда меня не благодарил.
- Ты что, попрекать меня вздумала?!
- Я просто ответила на твой вопрос.
Геннадий встал. Постоял, глядя на нее сверху вниз. Потом развернулся и вышел. Хлопнула входная дверь.
Людмила осталась одна.
Она просидела на кухне до темноты. Не плакала - просто сидела. Смотрела, как за окном зажигаются огни в соседних домах. Там тоже готовятся к празднику. Там тоже кто-то режет оливье.
Зазвонил телефон. Это была Валентина.
- Люсь, ты чего? Я слышала, у вас там разборки?
- Кто же такое рассказал?
- Да Генка твой своим друзьям с гаража пожаловался. Мол, жена с ума сошла, готовить отказывается, выгоняет его из дома.
Людмила усмехнулась.
- Да не выгоняю я. Просто... устала, и не хочу готовить.
- И правильно делаешь, - сказала Валентина. - Держись. Если сейчас отступишь - еще тридцать два года будешь молчком пахать на них.
- Думаешь?
- Знаю. Я своего пятнадцать лет терпела, помнишь? А потом встала и ушла. И ничего - живу. И ты проживешь.
- Я не хочу уходить, Валь. Я просто хочу... по-другому как-то жить.
- Тогда стой на своем. Не сдавайся.
Людмила положила трубку. Закуталась в плед. За окном падал снег - густой, пушистый. Красивое.
***
Следующий день прошел в странной тишине. Геннадий не ночевал дома - уехал к другу, Витьке. Людмила не звонила, не искала. Убрала квартиру - не для гостей, а для себя. Постирала шторы. Вымыла батареи - давно собиралась, все руки не доходили.
Вечером пришел Игорь, почему -то один, без жены и сына.
- Мам, можно?
- Заходи.
Он сел на кухне, куда она его привела. Смотрел виновато, как в детстве, когда разбивал чашку или рвал штаны.
- Мам, ты отца обидела. Новый год же. Папа тебя любит. Просто он... такой.
- Какой?
- Ну... не умеет показывать свою любовь и благодарность.
- А ты умеешь?
Он вскинул голову.
- Я? А при чем тут я вообще?
- При том, что ты каждую неделю приходишь ко мне обедать. С женой и сыном. Я готовлю на четверых - а спасибо слышу через раз. И то - от Даньки.
- Мам, ну это же... нормально. Ты же моя мать.
- И поэтому мне не нужно твое спасибо?
Игорь молчал. Людмила видела, как он борется с собой - привычка защищать отца боролась с пониманием, что мать права.
- Иди домой, - сказала она мягко. - Подумай. И папе скажи - если хочет, пусть приходит. Но я больше не буду делать вид, что все нормально, когда ненормально.
Сын ушел. Растерянный и притихший.
***
Тридцать первого декабря она проснулась поздно. За окном светило солнце, снег искрился. Людмила накрыла себе завтрак: творог, мед, чай с лимоном. Не торопилась. Ела медленно, глядя в окно. На душе было странно - пусто и легко одновременно.
К обеду она сходила в магазин. Купила сыр, фрукты, шампанское. Немного. Для себя. Если придут муж и сын- поделится. Если нет , значит, все для нее.
К вечеру накрыла стол. Скромный, красивый. Достала мамину скатерть - белую, с вышивкой. Давно не доставала - Геннадий говорил, что это «лишнее».
В девять вечера раздался звонок в дверь.
На пороге стояли двое: Геннадий и Игорь. У Геннадия в руках был букет - розы, красные, немного растрепанные. У Игоря - торт в коробке.
Они молчали.
Геннадий заговорил первым. Тихо, глядя в пол.
- Люся... Прости. Я был... - он запнулся, подбирая слова, - неблагодарный. Столько лет. Ты для нас все делала, а мы как слепые. Я у Витьки ночевал, он мне и знаешь что сказал: «Ты дурак, Генка. Такую жену потерять - это надо постараться».
Людмила молчала.
Игорь добавил:
- Мам, правда. Мы только сейчас поняли. Без тебя - никак. И не потому что готовить некому. А потому что... ты - это ты. Ты это наш дом.
Она смотрела на них долго. В глазах защипало.
Они вошли. Неловко потоптались в прихожей. Геннадий протянул букет - все так же не глядя в глаза.
- Это тебе.
Людмила взяла розы. Понюхала. Пахли морозом и чем-то сладким .
- Спасибо.
Они прошли на кухню. Геннадий увидел стол - скромный, непраздничный - и как-то сразу сник. Будто только сейчас понял, что натворил.
- Давай я... - он беспомощно оглянулся. - Хлеб порезать, что ли?
- Режь.
Людмила достала вазу для цветов. Ту, хрустальную, что стояла в серванте с незапамятных времен. Налила воды. Поставила розы.
Игорь возился с тортом, открывал шампанское. Пробка вылетела и ударилась о люстру - Людмила вздрогнула, а потом рассмеялась.
Позже пришла Ира с Данькой. Данька сразу полез к бабушке на колени, стал рассказывать про Деда Мороза, которого ждет. Ира поздоровалась - тихо, смущенно. Видимо, Игорь рассказал ей, что случилось.
Стол оказался не таким уж скромным - Ира принесла салат, Игорь по дороге купил нарезку. Не оливье, конечно, не холодец - но еда была. И этого хватало.
Били куранты. Геннадий налил шампанское - всем, включая Даньку (ему - сок в бокале, «как у взрослых»). Людмила подняла бокал.
- За семью, - сказала она.
Чокнулись. Выпили.
Геннадий протянул руку - и взял ее ладонь. Неуклюже, неловко, будто забыл, как это делается. Она не отдернула.
Данька уснул прямо на диване, свернувшись калачиком. Ира с Игорем убирали со стола - сами, без напоминаний. Геннадий сидел рядом с Людмилой и молчал. Но это было другое молчание - не равнодушное, как раньше. Виноватое.
Людмила смотрела на букет, стоящий на подоконнике рядом с маленькой елочкой. Первый букет за тридцать два года. Розы слегка поникли - все-таки морозный был день.
Она вспомнила того мужчину на рынке. Его глаза, когда он принял грудинку. Его шепот: «Это мне? Правда мне?»
Спасибо тебе, подумала она. Если бы не ты - ничего бы не изменилось. Где-то запускали фейерверки - цветные сполохи вспыхивали над крышами. Данька заворочался во сне, пробормотал что-то про зайчика. Людмила укрыла его пледом.
Новый год. Новая жизнь? Может быть. Или хотя бы - новый виток старой. Но уже на других условиях.
Она знала: завтра Геннадий снова будет ворчать. Игорь снова забудет сказать спасибо. Жизнь не меняется за один вечер.
Но она теперь знала и другое: она может сказать «нет». Она может потребовать. Она может - наконец - быть услышанной. 👇ЧИТАТЬ ЕЩЕ 👇