Дверь щёлкнула так тихо, что я бы и не проснулась, если бы не привыкла вскакивать от любого шороха. В Долгове те, кто живёт на чужой площади, спят чутко, как звери возле логова хозяина.
Я приподнялась на локте. В коридоре зашуршали поношенные подошвы, скрипнуло старое покрытие. Запах ночной смены — железная пыль, машинная смазка и холодный ветер с верхних уровней города — вполз в комнату раньше его самого.
Арсен остановился у дверного проёма, плечи опущены, тень от него длинная, сломанная. В руках — пусто.
Он даже не зажёг свет, только пробормотал в пол, будто говорил не со мной, а с серыми досками у своих ботинок:
— Тебе на подарок финансов совсем не хватило, прости уж… Зато маме и сестрёнке я взял отличные вещи.
Каждое слово, падая, как мелкая галька, билось о мою грудь. «Тебе… не хватило… зато… маме и сестрёнке… отличные вещи». Я физически почувствовала, как на коже вспухает горячий след, будто от пощёчины, хотя он даже не подошёл ближе.
— Понимаю, — сказала я, сама не узнав свой голос. Сухой, как пустынный ветер в Поясе. — Устала, Арсен. Давай потом.
Он с облегчением кивнул — значит, разговор откладывается, значит, можно не смотреть мне в глаза, — и прошёл на кухню. Там тихо загремела посуда. Я слышала, как он наливает себе кипяток из старого потрескавшегося чайника, который так и не заменили, потому что «сначала нужно закрыть семейные обязательства».
Я лежала и смотрела в потолок, считая трещины. В детстве я считала звёзды над караваном, а теперь — следы сырости над головой. Когда-то небо над Поясом было моим домом. Дочь свободных кочевников, я знала дороги по запаху ветра и по вкусу пыли. Тогда слово «долг» означало только взаимную помощь: сегодня ты поделился водой, завтра с тобой поделятся тенью.
Здесь, в Долгове, «долг» стал кличкой цепи.
Я поднялась, накинула халат и вышла. На кухне жёлтая лампа делала Арсена ещё бледнее. Под глазами — тёмные круги, пальцы дрожат от усталости. На столе перед ним лежали две коробочки: одна бархатная, другая — тонкий жёсткий футляр с тиснёной эмблемой Корпорации Матрон.
Я узнала этот знак сразу. Стилизованная женская ладонь, переплетённая с цепочкой цифр.
— Показать? — виновато спросил он, не поднимая взгляда. — Раз уж всё равно…
— Конечно, — ответила я, хотя внутри всё уже знало ответ.
Он открыл бархатную коробочку. Внутри лежал браслет: тяжёлые звенья, словно маленькие замки, и крошечные знаки, выгравированные вдоль обода. Я видела подобные у богатых родственниц Элии — матроны нашего дома. Браслет-печать. Не просто украшение, а метка принадлежности. Один жест, капля крови — и вся жизнь, все будущие платы, все решения сына навеки вписываются в счёт матери.
— Для мамы, — негромко сказал Арсен. — Она давно хотела. Говорит, без печати над ней смеются соседки.
Он открыл второй футляр. Ожерелье для Лирены. Тончайшая цепочка, камень, внутри которого уже шевелились золотые знаки — ещё не активированные, но ждущие часа.
— Сестре… чтобы её приняли в союзники повыше. Так будет проще всем… и нам тоже, — он нервно провёл рукой по лицу.
«Нам», — повторила я про себя. Там, внутри этих печатей, не было ни капли «нас». Только он, его мать, его сестра, их род. А я — затёртая приписка внизу счёта.
— Красиво, — сказала я. И правда, красиво. Цепи всегда делают красивыми, чтобы те, кто их надевает, любовались блеском и забывали о тяжести.
Я вспомнила, как много раз слышала одну и ту же сказку, произнесённую голосом Элии: сначала — мать, что дала жизнь, затем — сестра, единокровная, потом — весь клан, и лишь в самом конце где-то там жена. Пришедшая. Прибавленная. Временная.
Сначала она, родившая. Потом — ты. Я повторяла эту формулу, как молитву, чтобы не сойти с ума, пока мы отдавали в счёт клана всё: мои серьги, подаренные отцом, караванные ткани, даже старый медный котёл, в котором моя мать варила еду для всего нашего стойбища. Арсен всякий раз шептал: «Потерпи, Лира. Сейчас трудно, потом всё наладится. Потом купим тебе новое. Потом будет твой черёд».
Это «потом» с годами превратилось в стену. За ней жили мои мечты: о маленькой мастерской, о собственном счёте, где стояло бы только одно имя — моё. Но у стены не было двери. Только его извинения и мои молчаливые кивки.
— Лира, — вдруг сказал он, глядя куда-то в сторону, — я… с премии… в следующий раз, честно… Я видел набор для тебя тоже. Такие же печати… только супруги… ну, чтобы тебя признали полноправной… Я… не вытянул. Чуть-чуть не хватило.
Меня ударило другое. Значит, для меня тоже было приготовлено украшение-оковка. Третья цепь. Он искренне считал это подарком.
— Понятно, — выдохнула я. — Будет видно.
Мы не договорили. На семейный ужин к Элии опаздывать нельзя. Для неё задержка сына к столу — почти как объявление войны.
***
За длинным столом в доме Матроны всегда пахло наваристым супом, специями и чужой собственностью. Сквозь окна виднелись верхние башни Банков, их огни дрожали в стекле, как пломбы на зубах хищника.
Элия сидела во главе стола, тяжёлая, гладко зачёсанная, с кольцами на каждом пальце. Я села на своё место — сбоку, ближе к кухонной двери. Так получалось удобнее: и кастрюли передать, и от разговора спрятаться.
Арсен положил перед матерью коробочку.
— Мама… это тебе.
В комнате стало тише. Даже ложки перестали звенеть. Элия медленно открыла бархатную крышку, и воздух словно сгустился. Браслет блеснул, отразив пламя настенных ламп.
— Ах, — протянула она, и в этом «ах» было довольство победительницы. — Сын всё-таки помнит, кто его в этот мир вывел.
Она надела браслет на руку, и я увидела, как маленькие знаки вспыхнули мягким золотым светом, словно проснулись. Представитель Корпорации Матрон, сидевший по правую руку от неё, одобрительно кивнул.
— Хороший выбор, Арсен. Теперь ваши семейные обязательства будут особо защищены.
Лирена с шуршанием подвинула стул, придвинулась ближе. Ей не терпелось.
— А мне? — нетерпеливо спросила она.
Ожерелье лёгким звоном выскользнуло из футляра ей на ладонь. Она, не спрашивая разрешения, подставила шею перед представителем. Тот произнёс короткую формулу, и камень у неё на груди загорелся тёплым янтарём.
— Благодарю, братик, — она лукаво улыбнулась и вдруг бросила на меня взгляд, отмечая мою пустую шею, пустые запястья. — А невестке твоей ничего не перепало? Ну, кроме крыши над головой и тарелки супа.
Элия хмыкнула и, чуть повернув ко мне руку с новым браслетом, сказала ровно:
— Своё место знай, Лира. Сначала — родившая, потом — пришедшая. Ты у нас безприданница, ещё и обременяешь общий счёт. Радуйся, что сын мой упрямый, не отослал тебя обратно в твой Пояс.
Суп в тарелке вдруг показался густым, как болото. Можно было бы утонуть прямо здесь, спрятаться от их глаз, от их слов. Арсен сжался на стуле.
— Мама, ну… — начал он тихо. — Не обязательно…
— Обязательно, — отрезала Элия, даже не глядя на него. — Пусть знает, кому здесь благодарить за каждый свой вдох.
Лирена поправила ожерелье, специально громко, чтобы звякнули звенья.
— Правда, Лира, — она улыбнулась тонко, — если бы не наш дом, где бы ты сейчас была? В лагере конфискованных? Или вообще за Поясом, где люди пропадают, как вода в песке?
Арсен замолчал. Я почувствовала, как во мне что-то медленно, но верно крошится в пыль. Ещё один кусочек того доверия, с которым я когда-то шла за ним в этот дом, веря, что мы — вместе против всего.
Вместо ответа я спокойно съела свой суп до последней капли. Если уж я у них «обуза», то хотя бы тарелки будут вымыты безупречно.
***
Ночью дом стих. Только редкие звуки машин за окном и размеренное дыхание спящего Арсена рядом. Я лежала с открытыми глазами и смотрела в темноту, пока её не прорезал мягкий золотистый свет.
Я привстала. Сквозь щель в двери в гостиную было видно: на тумбе у семейного алтаря мерцал браслет Элии. Рядом вешалка, где Лирена оставила своё ожерелье. Их сияние не было ровным: в глубине металла и камня бежали тонкие ниточки — как цифры на табло, только живые.
Я тихо вышла в коридор, босые ступни не издали ни звука. Подойдя ближе, я услышала шёпот. Не человеческий. Словно множество тончайших голосов, складывающихся в одну монотонную песнь:
«Такой-то сын… стольким обязан… столько-то лет… такой-то процент… передан… закреплён… наследуется…»
Я не понимала всех формул, но смысл был ясен и без того. Каждая их радость, каждый кусок хлеба, каждый вдох отныне записан, измерен и подвязан к имени Матроны и её дочери. Даже мысли Арсена, казалось, теперь должны были отчитываться перед этими печатями.
Я протянула руку к браслету — осторожно, как к живой змее. Стоило пальцам приблизиться, шёпот усилился, но ни один знак не отозвался на меня. Для них меня не существовало. Я не была ни дарительницей, ни одарённой. В их мире я не значилась даже как должница.
Впервые за долгое время мне стало по-настоящему страшно. Не от Элии, не от города с его вышками Банков, а от мысли, что я могу так и умереть в этой квартире, так и не став никому ничем обязанной официально — и именно поэтому навсегда зависимой по негласному закону.
Слёзы подступили к глазам, но я втянула воздух, как в детстве перед песчаной бурей. В Поясе нам говорили: если ты не держишь верёвку каравана — ты уже унесена ветром. Я смотрела на сияющие кандалы и понимала: сегодня мне не дали верёвку. Значит, у меня всё ещё есть шанс вырваться из их строя.
Я вернулась в комнату, оделась в темноте. Старые сапоги, плащ, который я тайком привезла из Пояса и почти не носила — слишком «варварский» для здешних улиц. Накинув капюшон, я посмотрела на спящего Арсена. Он спал, отвернувшись, словно даже во сне стыдился своих пустых рук.
— Если уж мне не хватило денег на подарок, — прошептала я в тишину, — я сама решу, чем стану.
И вышла в ночь.
***
Подземный рынок дышал сыростью и жаром. Сверху, сквозь проржавевшие решётки, просачивался тусклый свет, а здесь внизу всё освещали коптящие лампы и редкие кристаллы. Пахло жареным мясом, углём, старым металлом и людской тревогой.
Я шла между рядами, где продавали всё: от простых амулетов удачи до запрещённых счётчиков-долгомеров, которые могли исказить записи Банков хотя бы на одно мгновение. В каждом шёпоте слышалось одно и то же: «долг», «срок», «обязательства», «платёж».
Хан нашёл меня сам, как всегда. Высунулся из-за занавеса из выцветшей ткани, его узкое лицо с резкими морщинками озарилось удивлённой улыбкой.
— Дочка Пояса… думал, Матрона уже совсем затянула на тебе свой узел, — тихо сказал он. — Зачем пришла?
Я вошла в его тесную лавку. Здесь пахло маслом, пылью и ещё чем-то знакомым — запахом пути, может быть. На полках — связки ключей, старые жетоны, странные приборы с бегущими знаками.
— Видела браслет Элии, — я рассказала быстро. Про шёпот печатей, про своё отсутствие в их формуле, про третью печать, о которой обмолвился Арсен. Хан слушал, не перебивая, только морщины у глаз становились глубже.
— Знаешь легенду о сломанном обряде? — спросил он, когда я закончила.
Я покачала головой.
— Говорят, если в момент, когда печати принимают силу, кто-то из кровных сам откажется от роли, вписанной за него Матроной, и разорвёт ритуал, — старик взял с полки маленькую коробочку, — старые записи трескаются. Долги можно переназначить. Счёт семьи переписать иначе. Не Банкам это опасно, нет… Матронам. Они живут тем, что держат на цепи сыновей.
Его глаза блеснули.
— Но это для сказок, Лира. В реальности нужны инструменты, чтобы поймать миг переплетения. Вот, — он открыл коробочку. На тёмном бархате лежал неприметный круглый амулет, похожий на медную монету, только внутри неё медленно текли бледные знаки. — Незарегистрированный счётчик. На мгновение перенаправляет поток обязательств. Если успеешь… можешь вставить в ткань долга новое условие.
Я потянулась, но он задержал мою руку.
— И ещё. Третий комплект печатей… — он улыбнулся криво. — Знаю, о чём говорю. Через мои руки проходят такие вещи. Матрона заказывала три комплекта. Для себя, для дочери и для невестки. Но сын не смог всё оплатить. Пришлось отдать только два. Для тебя звеньев не хватило. Не купив их, он сам того не зная, оставил тебе единственный выход.
Значит, моя «ненужность» вдруг обернулась щелью в стене. Трещиной в их тюрьме.
— Если вмешаешься в церемонию Благодарности Матрон, — продолжал Хан, — сможешь не просто спасти себя. Ты всадишь занозу во весь этот порядок. Женщины будут шептаться о тебе на кухнях. Банки, может, и заинтересуются: им выгодно ослабление кланов. Но защитит ли тебя кто-нибудь, когда Элия взвоет?
Страх подступил ледяной волной. Перед глазами встало лицо Арсена — уставшее, виноватое. Он не тиран. Он просто слишком долго шёл по протоптанной дорожке, где за него всё решали: мать, клан, Банк. Он не заметил, как меня оставили за оградой.
— Я не хочу его губить, — прошептала я. — Но и дальше так жить… как лишняя строка в чужом счёте… не могу.
Хан медленно вложил амулет в мою ладонь. Он оказался тёплым, словно живой.
— Тогда выбери, кем ты будешь, когда они в следующий раз соберутся праздновать свои цепи. Молчаливой тенью за их спинами… или трещиной, через которую придёт воздух.
Я сжала амулет. В груди боль смешалась с неожиданной, хрупкой надеждой. Если уж мне не нашли денег на кандалы, я могу сама решить, что надену на запястье.
***
Дом встретил меня серым рассветом за окнами. Улица ещё дремала, но город уже шумел где-то в глубине, как огромное сердце, качающее потоки людей и обязательств.
Я остановилась на пороге нашей комнаты. Арсен спал, раскинув руку, будто пытался удержать кого-то во сне. На тумбочке рядом с ним тускло мерцали отблески от подарков в гостиной — свет печатей просачивался сквозь щели, окрашивая стены в золотистый оттенок.
Я разжала пальцы и посмотрела на амулет-счётчик в своей ладони. Маленький круглый мир, где можно переписать судьбу, если хватит смелости.
— Раз уж мне не хватило денег на подарок, — шепнула я, — я сама стану своим даром… и своим мечом.
Впереди была церемония Благодарности Матрон. День, когда решится, останусь ли я пустым местом в чужих записях или впишу своё имя туда, где им не место по их законам.
Утром дом пах простуженным праздником. Влажное тесто, жар, пригоревшее молоко, корица, которой Элия всегда пересыпала пироги. На кухне гремела посуда, звякали тарелки, сестра Арсена заливисто смеялась, а у меня в животе гулко перекатывалось тяжёлое ожидание.
Я сидела на краю кровати и теребила под подкладкой платья маленький круглый счётчик. Он уже знал, что сегодня его час. Он будто пульсировал в такт дому.
Арсен вошёл, поправляя воротник новой рубашки. Под глазами — тёмные круги, на лице — виноватая складка.
— Лир, — он сел рядом, слишком близко и слишком далеко сразу. — Там… Они уже собираются. Я… — он сглотнул и выпалил, как ребёнок, выученный урок: — Тебе на подарок финансов совсем не хватило, прости уж, зато маме и сестрёнке я взял отличные вещи, — виновато опустив глаза, пробормотал муж.
Эти слова я уже слышала ночью, когда они доставали свёртки в гостиной. Но сейчас, при дневном свете, они звенели особенно глухо, как ложка об пустую чашку.
— Знаю, — ответила я, чтобы не молчать. Голос прозвучал чужим. — Я же… лишняя строка.
Он дёрнулся.
— Не говори так, — торопливо. — Ты же знаешь, как сейчас тяжело, Банк… клан… Мама столько сделала…
Я смотрела на его руки. На правом запястье — тонкая золотистая печать, звено долга Матроне. Вторая, более широкая, — клану. Третья так и не появилась. Для меня не хватило ни денег, ни желания.
— Одевайся, — только и сказал он, вставая. — И… не спорь сегодня с мамой. Пожалуйста.
Дверь за ним закрылась. Я осталась на миг в тишине, где слышно было только, как в трубе стонет ветер и как по стеклу стучит редкий дождь. Счётчик в ладони стал тёплым, как дыхание.
***
Гостиная сияла, как сундук с монетами, раскрытый посреди бедной комнаты. На столе — узор из тарелок, запах выпечки вперемешку с острым ароматом ладана. На почётном месте — Элия, в своём парадном платке, тяжёлом от бисера. Рядом — сестра Арсена, вертя в пальцах новую тонкую цепочку с печатями, как девочка, получившая игрушку.
Женщины клана уже собрались, шелестя юбками, перешёптываясь. Мужчины держались у стен, как полагается в День Благодарности Матрон: они сегодня лишь подтверждали, что их жизнь принадлежит тем, кто их родил и вырастил.
Я стояла в проёме между кухней и гостиной, как тень дверного косяка. Ни там, ни тут. На мне было простое платье, чуть выцветшее. Я сама его штопала по вечерам, пока Элия перебирала свои счета и шептала что‑то, проводя пальцем по строкам.
— Начнём, — сказала она торжественно. Голос её был густым, тягучим, как сироп. — Сыновья, выйдите.
Арсен шагнул вперёд, вслед за другими. Его плечи чуть ссутулились. Я знала это движение: так он ходил к Банку, к Матроне, к любому столу, за которым решали его судьбу.
Элия взяла в руки шкатулку с печатями. Две — для себя и дочери — уже сияли на запястьях. Пустое гнездо третьей темнело, словно недостроенная клетка.
— Сегодня вы обновите благодарность, — проговорила она. — Подтвердите, что ваши труды, ваши силы и ваши дары по праву принадлежат вашим Матронам.
Слова знакомые, выученные с детства. Я тоже когда‑то повторяла их вслух, помогая Элии с записью расхода и прихода, пока ещё верила, что, если стараться, меня заметят.
Счётчик в кармане вздрогнул. Не громко — как сердце ребёнка под ладонью. Миг переплетения. Поток обязательств поднялся, невидимый, но ощутимый, как сквозняк. Свечи на столе затрепетали.
Я вспомнила лицо старика Хана, его кривую улыбку:
«Старые записи трескаются. Долги можно переназначить. Главное — успеть в тот короткий вздох, когда чернила ещё влажные».
— Сын мой, — Элия подняла руку над Арсеном. Свет от печати потёк по её пальцам, обвивая его запястья. — Подтверди…
Я выдохнула и шагнула из тени.
— Стойте.
Шорох. Кто‑то уронил ложку. Все взгляды, как гвозди, вонзились в меня.
— Лира, — прошипела Элия. — Сейчас не время…
— Как раз время, — перебила я, сама удивившись, что голос не дрожит. Я вытянула руку, раскрывая ладонь. На ней тихо мерцал счётчик, как маленькое тёмное солнце. — Вы забыли одну из тех, кому предназначались печати. Меня.
У Элии дёрнулся глаз.
— Тебе не хватило, — холодно. — И слава небу. Ты жила здесь, ела наш хлеб, и этого достаточно. Не смей…
Счётчик вспыхнул. Тёплый свет взлетел, переплетаясь с лучами от её печати. В комнате запахло озоном и горячим воском. Женщины ахнули, отступая.
Я почувствовала, как в воздухе натянулась тонкая нить. Слова, что обычно были как цепь для других, на этот раз были моими.
— Я, Лира, жена Арсена, — медленно произнесла я, словно писала на прозрачной странице. — Вплетаю в долг новые условия. Ни одна Матрона не может требовать от сына большего, чем он уже обязан своей жене. Ни одна печать не имеет силы, если женщина, что живёт с ним под одной крышей, названа пустым местом.
Свет хлынул, словно его ждали. Печать на руке Элии треснула, по ней побежала тонкая тёмная линия, как по пересохшей глине. Звенья на запястье сестры дрогнули, одна из цепочек осыпалась на пол мёртвым металлом.
Кто‑то вскрикнул. В дальнем углу заговорили мужчины, но шагнуть вперёд не решился никто.
— Ты… — голос Элии сорвался. — Ты что наделала, девка? Сама себя прокляла! Без Матроны ты никто, без клана, без записей… Банк раздавит тебя!
— Он и так меня не замечал, — ответила я. — Легче раздавить то, что видно.
Я повернулась к Арсену. Он стоял, как оглушённый. На его правой печати свет теперь делился на два потока: один тянулся к Элии, ослабевший, второй — ко мне. Тонкая, но твёрдая нить.
— Лира… — он сделал шаг. — Это… это опасно. Мама права, ты не понимаешь…
— Я слишком хорошо понимаю, — перебила я. — Когда ты говорил, что тебе на меня не хватило, ты ведь тоже не понимал, что пишешь на мне пустое место. Сегодня я просто вписала туда своё имя.
Молчание было тяжёлым, как влажное одеяло. Только где‑то на кухне потрескивало забытое на плите блюдо.
Элия медленно опустилась на стул. Впервые за все годы я увидела её не всесильной хозяйкой, а усталой женщиной с натруженными руками. В её глазах металось сразу всё: ярость, страх, обида.
— Ты разрушила порядок, — прошептала она. — Женщины начнут думать, как ты. Сыновья… Сыновья уйдут.
Я вдруг почувствовала к ней жалость. Этот дом, эти записи, эти цепи — были её единственным способом держать мир под контролем. Она не умела иначе.
— Я не хочу, чтобы сыновья уходили, — тихо сказала я. — Я хочу, чтобы они возвращались не как должники, а как люди. И чтобы их жёны не стояли в дверях, пока вы делите их жизнь по строкам.
Арсен подошёл ближе. Его рука нерешительно коснулась моего плеча.
— Ты поставила нас против клана, — выдавил он. — Против Банка… против…
— Нет, — я подняла на него глаза. — Я поставила нас рядом. Впервые.
Он долго смотрел на меня. А потом медленно снял с запястья золотистую печать клана и положил на стол рядом с рассыпавшимися звеньями.
— Если моя жизнь — запись, — произнёс он, — я хочу, чтобы рядом с моим именем стояло её имя. Не ниже твоего, мама. Не выше. Рядом.
Элия закрыла лицо руками. Женщины вокруг зашумели, как потревоженный птичник. Кто‑то уже шептал: «Видела? Она переписала долг». «Счётчик, говорят, незарегистрированный…» «Банки заинтересуются…»
Шёпот расползался, как запах свежего хлеба по лестничной клетке.
***
Вечером дом стих. Гости разошлись, Элия заперлась в комнате, сестра демонстративно хлопнула дверью. В кухне горела одна тусклая лампа. На столе остывал чай. Я сидела, обхватив кружку ладонями, и слушала, как в трубах бежит вода.
Арсен вошёл бесшумно, сел напротив.
— Ты боишься? — спросил он.
Я подумала и честно кивнула.
— Да. Банки не любят, когда кто‑то трогает их записи. Матроны… тоже. И ты, наверное, боишься.
Он усмехнулся безрадостно.
— Я боялся всегда. Что не смогу отдать всё Матроне. Что не смогу обеспечить клан. Что Банк сочтёт меня слабым. А сегодня я… впервые боялся потерять тебя.
Счётчик лежал между нами, потускневший, словно сделал своё дело. Я дотронулась до него пальцем.
— Старик говорил, что долги можно переназначить, — тихо сказала я. — Я не обрезала твою связь с матерью. Я только вплела туда себя. И всех таких, как я.
Он вздохнул.
— Женщины на кухнях будут шептаться о тебе, — повторил он слова Хана, сам того не зная. — Матроны будут злиться. Банки… будут считать.
— Пусть, — я улыбнулась криво. — Главное, что когда в следующий раз кто‑то скажет: «Тебе не хватило на подарок», — он трижды подумает, кого делает пустым местом.
Арсен протянул руку и осторожно накрыл мою ладонь.
— Я больше так не скажу, — выдохнул он. — Обещаю. Теперь по записям я тебе обязан не меньше, чем матери. И, знаешь, мне впервые не стыдно за такой долг.
Я смотрела на наши руки, на тонкий след от печати на его коже. Впереди было много страха, разговоров с Банком, вскрытых семейных тайн. Но впервые за долгое время я чувствовала не только тревогу, но и воздух.
Если уж мне не нашли денег на кандалы, я сама выбрала, что надену на запястье. Не цепь. Своё имя.