Когда отец умер, мы думали, что делить нам, кроме его долгов за коммуналку и стопки старых журналов «Радио», нечего. Но найденная в кармане парадного костюма квитанция на оплату взноса в неизвестном гаражном кооперативе перевернула всё. Теперь я, моя истеричная сестра, её муж-тюфяк и мама, которая не разговаривает со мной полгода, едем искать мифический «бокс №412», где, по слухам, дед прятал свои «миллионы».
***
— Ты вообще соображаешь, что несешь, Оля? Какие, к черту, золотые слитки? Папа всю жизнь на заводе гайки крутил, а по выходным в домино резался!
— А ты, Лена, вечно самая умная! — взвизгнула сестра, размахивая пожелтевшей бумажкой перед моим носом так, словно отгоняла мух. — Откуда тогда у него на карте ноль? Куда он пенсию девал? Он копил!
— Пропил он твою пенсию, Оль. Или голубям скормил.
— Не смей так про папу! — Мама, до этого молча сидевшая в углу дивана с видом скорбной статуи, вдруг ожила. Голос у неё дрожал, но стальные нотки, от которых у меня в детстве холодело внутри, никуда не делись. — Он был бережливым человеком.
— Бережливым? Мам, мы его хоронили в костюме, который он купил на свадьбу в эпоху Брежнева! — я устало потерла виски. Голова раскалывалась.
За окном серел ноябрь, такой же унылый, как и вся эта ситуация. Девять дней, как не стало отца. Мы собрались в его двушке-хрущевке, пропитанной запахом старых лекарств и пыли, чтобы разобрать вещи. Разобрали, называется.
Оля, моя младшая сестра, "удачно" вышедшая замуж и так же "удачно" сидящая на шее у мужа, нашла в кармане того самого костюма квитанцию. Блеклый чек, выбитый матричным принтером, и приписку от руки: «ГСК "Восход-2", бокс 412. Оплачено до 2025 года». И всё. Ни адреса, ни города. Только штамп какого-то банка, который закрылся лет десять назад.
— Я посмотрела в интернете! — Оля ткнула пальцем в экран своего айфона с треснувшим стеклом. — ГСК "Восход-2" есть в трех городах области. И еще один под Рязанью.
— И что? Ты предлагаешь нам устроить турне по гаражам?
— А если там "Волга"? — подал голос Виталик, муж Оли. Он стоял у окна, стараясь слиться со шторой. — Ну, та самая, двадцать первая. Макар Петрович же рассказывал...
— Виталик, закрой рот, — хором сказали мы с Олей.
— Нет, ну правда, — не унимался зять. — Сейчас ретро-автомобили в цене. А если он её в масле законсервировал?
Я посмотрела на них. На Олю с её нарощенными ресницами, которые сейчас выглядели как мокрые паучьи лапки. На маму, сжавшую губы в тонкую линию обиды. На Виталика, которому явно хотелось пива, а не наследства. И на себя — уставшую разведенку тридцати пяти лет, которая просто хотела домой, под одеяло.
— Слушайте, — я попыталась говорить спокойно. — Давайте просто выбросим этот хлам и разойдемся. Квартиру продадим, деньги поделим. Какой гараж? У отца и прав-то не было последние лет двадцать.
— Вот именно! — торжествующе воскликнула Оля. — Прав не было, а гараж оплачивал! Зачем? Значит, прятал там что-то. Лена, ты просто завидуешь, что это я нашла, а не ты.
— Чему завидовать? Квитанции на оплату мусора?
— Мы поедем искать, — твердо сказала мама, вставая.
В комнате повисла тишина. Слышно было только, как в старом холодильнике «Саратов» что-то булькает, словно переваривает наши склоки.
— Мам, ты серьезно? У тебя давление. У Оли — маникюр. У меня — работа.
— Я взяла отпуск за свой счет, — отрезала мама. — Память отца требует уважения. Если он хранил это место в тайне, значит, это было важно. И мы должны узнать.
— А я? — пискнул Виталик.
— А ты за рулем, — рявкнула Оля. — В твою «Шкоду» мы все влезем.
— В мою «Шкоду»?! Оля, там задняя стойка стучит! И резина так себе!
— Вот и проверим твою стойку.
Я смотрела на этот цирк и понимала, что проигрываю. Логика покинула это помещение вместе с душой отца. Остались только жадность, старые обиды и этот идиотский дух авантюризма, который просыпается у русских людей, когда пахнет халявой.
— Я не поеду, — сказала я. — Ищите свои сокровища сами.
— Конечно, — ядовито процедила мама. — Тебе всегда было наплевать на семью. Даже когда отец болел, ты лишний раз не позвонила.
Удар ниже пояса. Классика. Я вдохнула, считая до десяти. Не помогло.
— Мама, я работала на двух работах, чтобы оплачивать ему сиделку! Пока Оля выбирала обои для новой кухни!
— Не смей считать мои деньги! — взвилась сестра. — Я, между прочим, маме помогала морально!
— Морально? Это когда ты ныла ей в трубку про свои кредиты?
— Хватит! — Мама хлопнула ладонью по столу. Пыль взметнулась маленьким облачком. — Лена, если ты не поедешь, можешь забыть о своей доле в квартире. Я напишу завещание на Олю.
— Что? — у меня челюсть отвисла. — Это шантаж?
— Это воля матери. Семья должна быть вместе в трудную минуту. Поиски наследия отца — это трудная минута.
Я посмотрела на маму. В её глазах, обычно тусклых и уставших, горел какой-то фанатичный огонек. Ей не нужен был гараж. Ей не нужны были деньги. Ей нужно было затащить нас всех в одну консервную банку и, наконец, заставить играть в «дружную семью», даже если для этого придется ехать к черту на куличики.
— Ладно, — выдохнула я, чувствуя, как подписываю себе смертный приговор. — Ладно. Но если мы найдем там только ржавые гвозди и стопку порножурналов 90-х, я буду смеяться вам в лицо до конца жизни.
— Договорились, — Оля хищно улыбнулась. — Выезжаем завтра в шесть утра. Виталик, иди прогревай машину.
— С вечера? — удивился Виталик.
— Иди, я сказала!
В шесть утра мы стояли у подъезда. Моросил мелкий дождь. Виталик судорожно запихивал в багажник лопату, лом (зачем?!), пакет с бутербродами и пятилитровую канистру с водой.
— Зачем лом? — спросила я, закуривая.
— Вдруг замок заел, — буркнул Виталик. — Или отбиваться от кого. Гаражи — дело темное.
Мама вышла из подъезда с термосом и в своей парадной шляпе, которую надевала только по большим праздникам и на похороны.
— С богом, — сказала она, перекрестив машину.
— Мам, это «Шкода», ей бог не поможет, ей нужен автосервис, — прокомментировала я, садясь на заднее сиденье.
Оля плюхнулась вперед, сразу же включая навигатор.
— Первый пункт — поселок Строитель. Там есть ГСК "Восход-2". Это сто пятьдесят километров.
— А если не там? — спросил Виталик, трогаясь с места. Машина дернулась, как паралитик.
— Значит, поедем в Заречье. Там еще двести.
Я закрыла глаза. В салоне пахло дешевым ароматизатором «Елочка», маминым корвалолом и Олиными сладкими духами. Адская смесь.
Первые полчаса мы ехали молча. Только дворники скрипели по стеклу: вжих-вжих. Словно отсчитывали секунды моего терпения.
— Лена, убери коленку, ты мне в спину упираешься, — капризно сказала Оля, не оборачиваясь.
— А ты отодвинь кресло.
— Мне неудобно будет ноги вытягивать.
— А мне их отрезать?
— Девочки, не ссорьтесь, — подала голос мама. — Лучше бы помолились.
— Мам, мы едем грабить гараж покойника, какая молитва? — я достала телефон, надеясь воткнуть наушники и исчезнуть.
— Мы не грабим. Мы вступаем в права, — поправила мама. — Виталик, ты почему так гонишь? Тут знак сорок!
— Тёщенька, тут трасса, тут девяносто можно, — Виталик вцепился в руль побелевшими пальцами.
— Я вижу знак! Не спорь с матерью! Сбавь скорость!
Виталик резко нажал на тормоз. Сзади кто-то истошно посигналил. Нас обогнала фура, обдав грязью.
— Идиот! — заорала Оля. — Ты нас убить хочешь?!
— Я слушаю маму! — огрызнулся Виталик. Впервые за пять лет брака.
Ого. Намечается бунт на корабле.
— Так, стоп! — я наклонилась вперед. — Давайте установим правила. Первое: мама не комментирует стиль вождения Виталика, если мы хотим доехать живыми. Второе: Оля не командует, пока не получит права. Третье: я молчу и не язвлю, если меня не трогают.
— А четвертое? — спросила мама, поджав губы.
— А четвертое — если в том гараже пусто, мы едем в ближайший шашлычный двор и напиваемся. Все. Даже ты, мама.
Мама хотела возмутиться, но промолчала. Видимо, перспектива шашлыка (или моего молчания) её устроила.
Мы свернули с трассы на разбитую грунтовку. "Поселок Строитель" встретил нас покосившимся забором и стаей бродячих собак. Навигатор бодро сообщил: «Вы прибыли к месту назначения».
Перед нами простиралось море ржавого железа. Гаражи. Сотни, тысячи гаражей. Кривые, косые, с облупившейся краской, наставленные друг возле друга, как домики в фавелах.
— Господи Иисусе, — прошептала мама.
— И где тут "Восход-2"? — спросил Виталик.
— Спроси у кого-нибудь, — скомандовала Оля.
Виталик опустил стекло. Мимо проходил мужик в телогрейке, кативший перед собой тачку с чем-то, подозрительно напоминающим металлолом.
— Уважаемый! — крикнул Виталик. — Где тут "Восход-2"?
Мужик остановился, сплюнул и посмотрел на нас, как на пришельцев.
— А тебе зачем? Долги выбивать приехали?
— Нет, мы... собственники.
Мужик расхохотался. Смех у него был каркающий, неприятный.
— Собственники! Тут все "собственники" уже лет пять как на кладбище. Это "Восход-1", паря. А второй — он за оврагом был. Его еще в нулевых оползнем накрыло. Половину в реку смыло.
В машине повисла тишина. Оля побледнела.
— Как... смыло?
— Молча. Вместе с машинами и погребами. Ищите, может, ваш и выплыл.
Мужик покатил свою тачку дальше.
Я посмотрела на семью.
— Ну что, — сказала я. — Пункт первый вычеркиваем. Едем в Заречье? Или сразу к шашлыкам?
Мама медленно повернулась ко мне.
— Лена, — сказала она тихо. — Отец никогда бы не купил гараж в месте, которое может смыть. Он был инженером. Это ошибка. Едем в Заречье.
— Мам, это еще четыре часа пути! — взвыл Виталик.
— Едем, — сказала мама тоном, не терпящим возражений. — И включите, пожалуйста, радио. Что-нибудь душевное.
Виталик обреченно включил «Дорожное радио». Салон наполнился звуками шансона про тюрьму и маму. Я откинулась на спинку и закрыла глаза. Путешествие в ад только начиналось.
***
— У нас горит лампочка, — меланхолично сообщил Виталик. — Уже километров двадцать горит.
— Как и мой пукан, Виталик, — отозвалась я с заднего сиденья. — Как и мой пукан.
— Лена! — мама дернулась, словно я ее уколола булавкой. — Что за тюремный жаргон? У отца бы уши повяли от таких слов.
— Дед бы, мам, сейчас матерился так, что уши повяли бы у дальнобойщиков. Мы едем черт знает куда на машине, которая звучит как умирающий трактор, и у нас заканчивается топливо посреди степи.
— Впереди заправка, — Оля уткнулась в навигатор. — Какая-то «Нефть-Ойл-Плюс». Рейтинг одна звезда. Пишут: «Бензин ослиной мочой разбавляют, а хот-доги из бумаги».
— Нам выбирать не приходится, — вздохнул Виталик, сворачивая к одинокой, обшарпанной колонке, торчащей среди полей, как памятник безысходности.
Мы остановились. Тишина навалилась на уши, звенящая и плотная. Только где-то вдалеке выла собака.
— Кто платит? — спросил Виталик, не оборачиваясь.
В салоне повисла пауза, более тяжелая, чем могильная плита.
— В смысле? — Оля подняла бровь, идеально очерченную, несмотря на ранний подъем. — Виталик, ты мужчина. Ты нас везешь.
— Оль, у меня до зарплаты триста рублей. Ты же вчера забрала карту на «реснички и ноготочки».
— Это были инвестиции в мою красоту! — взвизгнула сестра. — Чтобы твой начальник на корпоративе не думал, что ты живешь с чучелом!
— Мама? — я перевела взгляд на родительницу.
Мама сделала свое фирменное лицо «святая мученица в пятом поколении» и похлопала по карманам пальто.
— Ой... А я кошелек, кажется, на тумбочке в прихожей оставила. Я так волновалась, так спешила...
— Какая неожиданность, — я зло рассмеялась. — Просто поразительно. Значит, опять я?
— Лена, ну у тебя же нет иждивенцев, — Оля повернулась ко мне, и в ее глазах читалась та самая детская наглость, за которую я ее ненавидела лет с пяти. — Ты одна живешь, на себя тратишь. Тебе что, жалко для семьи? Мы же за наследством едем, потом все вернем!
— Вернем? Как ты вернула мне за брекеты своему сыну? Или как мама «забыла» отдать за ремонт стиральной машины?
— Не попрекай мать деньгами! — рявкнула мама, моментально переходя из режима «жертва» в режим «агрессор». — Я тебя вырастила! Я ночей не спала! А ты мне теперь счет выставляешь за стиралку?
— Я выставляю счет за справедливость! — меня прорвало. — Почему Оле — и квартиру помогли купить, и с ребенком сидели, и кредиты ее закрывали? А Лена — сильная, Лена сама справится, Лене можно просто грамоту дать?
— Потому что Оленька — нежная, ей поддержка нужна! А ты — танк! Тебя хоть в поле выброси, ты корни пустишь!
— Ах, я танк?!
— Девочки, хватит! — Виталик вжал голову в плечи. — Там заправщик идет. Стыдно же.
Я выхватила из сумки карту.
— На, «добытчик». Иди плати. И купи мне кофе. Самый дорогой и гадкий, какой там есть. Чтобы под стать настроению.
Виталик схватил карту и выскочил из машины, как пробка из бутылки шампанского. Лишь бы подальше от нашего серпентария.
Мы остались втроем. Атмосфера была такая, что можно было вешать топор. Оля демонстративно отвернулась к окну, мама начала перебирать четки, бубня что-то под нос.
Прошло пять минут. Десять. Виталика не было.
— Он что там, нефть сам добывает? — не выдержала Оля.
Я посмотрела в сторону крошечного здания заправки. Сквозь мутное стекло было видно какое-то движение. Виталик стоял у кассы, но не один. Рядом с ним нависали две фигуры. Широкие, в спортивных костюмах, с характерными стрижками «под ноль». Местный колорит во всей красе.
Один из них тыкал Виталика пальцем в грудь. Виталик отступал, пока не уперся спиной в стеллаж с чипсами.
— Кажется, нашего кормильца сейчас бить будут, — спокойно сказала я.
— Что?! — Оля встрепенулась. — Виталика? Кто?
— Гопники из Заречья. Видимо, ему не понравился их культурный код.
— Господи! — мама схватилась за сердце. — Убьют! Сиротой оставят! Лена, сделай что-нибудь! Ты же танк!
— Вот теперь я танк? А минуту назад была неблагодарной дочерью.
— Лена!!!
Я вздохнула, открыла дверь и вышла под моросящий дождь. Оля и мама выскочили следом. Наша ударная группа двинулась к павильону.
Внутри пахло дешевым кофе и бедой.
— ...ты че, очкарик, не понял? — басил один из «спортсменов», нависая над Виталиком. — Я тебе говорю, ты мою «Ладу» подрезал на въезде. Царапина на бампере. Пять косарей, и мы в расчете.
— Я... я не подрезал... я по правилам... — блеял Виталик, поправляя запотевшие очки. — У меня и денег-то нет, карта сестры...
— Значит, карту давай.
— Эй, джентльмены! — мой голос прозвучал громко и, надеюсь, угрожающе.
Они обернулись. Две бритые затылка, два лица, не обезображенных интеллектом.
— О, бабский батальон подтянулся, — хмыкнул второй. — Че надо, кисули?
— «Кисули» тебе в сауне будут, — я шагнула вперед. — А здесь — статья 163 УК РФ. Вымогательство. Группой лиц. До семи лет. Виталик, ты вызвал полицию?
Виталик только хлопал глазами.
— Какую полицию, ты че, дура? — первый гопник сделал шаг ко мне. — Мы тут полиция. Вали отсюда, пока целая.
И тут вперед вышла мама.
Она поправила свою шляпу. Распрямила плечи. И вдруг стала выше ростом сантиметров на десять. В ее глазах зажегся тот самый огонь, от которого в моем детстве дрожали директора школ и сантехники ЖЭКа.
— Молодой человек, — произнесла она ледяным тоном, от которого у меня мурашки пошли по спине. — Вы как разговариваете со старшими? У вас мать есть?
Гопник опешил. Сбился с ритма.
— Ну есть... А че?
— А то, что если бы она видела, как ее сын позорит семью, вымогая копейки у интеллигентных людей, она бы сгорела со стыда! Вы для этого родились? Чтобы у ларька мелочь стрелять?
— Слышь, мать, ты не лечи...
— Я тебе не мать! — гаркнула она так, что звякнули бутылки с газировкой. — Я — заслуженный учитель РСФСР! И я вижу перед собой не мужчину, а позорище! Марш отсюда! И чтобы духу вашего здесь не было! Иначе я сейчас позвоню своему бывшему ученику, полковнику Петрову, который держит этот район, и вы будете эту заправку языками мыть до пенсии!
Гопники переглянулись. Блеф про полковника Петрова был чистой воды импровизацией (никакого Петрова не существовало, мама всю жизнь проработала в библиотеке), но подан он был с такой оскароносной уверенностью, что система дала сбой.
— Да больные они какие-то, Серега, пошли, — буркнул второй, дергая друга за рукав. — Ментов еще вызовут, ну их.
Они сплюнули и, стараясь сохранить остатки достоинства, побрели к выходу.
— И дверь закройте! — крикнула им вслед Оля, снимавшая всё это на телефон. — Я вас в соцсети выложу, звезды Ютуба!
Когда дверь хлопнула, Виталик сполз по стеллажу с чипсами.
— Спасибо, Клавдия Ивановна... Я думал, всё.
— Вставай, горе луковое, — мама тут же сдулась, снова превратившись в маленькую старушку. — Расплачивайся. И воды купи. У меня в горле пересохло от этого крика.
Мы вышли на улицу. Адреналин отступал, уступая место холоду и усталости.
— Мам, — сказала я, закуривая. — А круто ты их. «Полковник Петров»? Серьезно?
— Ну, фамилия распространенная, — пожала плечами мама. — А гонор у них только пока отпора не получат. Как у собак дворовых.
— А я всё сняла! — Оля просматривала видео. — Мам, ты будешь звездой! Назовем «Бабушка-рэкетир разносит гопников».
Мы переглянулись. Впервые за два дня на наших лицах появились подобия улыбок. Кривые, нервные, но улыбки.
— Ладно, — я выбросила сигарету. — Едем дальше. Заречье ждет.
— Подождите, — Виталик вышел из павильона с охапкой каких-то булок. — Там кофе не было. Я взял сосиски в тесте. Вчерашние, наверное.
— Давай сюда, — Оля выхватила пакет. — Я слона готова съесть.
Мы сидели в машине, жевали резиновое тесто с микроскопическими сосисками, и смотрели на серую дорогу, уходящую в горизонт.
— Знаешь, Лен, — вдруг сказала Оля с набитым ртом. — А ты правда танк. В хорошем смысле. Ты сразу вышла. Не побоялась.
— Ешь давай, — буркнула я, чувствуя, как внутри разливается какое-то странное тепло. Не от сосиски. — Нам еще двести километров пилить.
Машина чихнула, завелась и медленно поползла прочь от заправки, оставляя позади запах бензина и маленькую победу над большим миром.
Впереди было Заречье. И, судя по всему, новые неприятности.
***
Заречье встретило нас так, как обычно встречают незваных гостей в провинциальных промзонах: запахом жженой резины, лаем собак, у которых явно были проблемы с психикой, и непролазной грязью.
— Виталик, если ты сейчас застрянешь, я тебя здесь и похороню, — пообещала Оля, вцепившись в ручку двери. — Прямо в этой луже. И напишу на камне: «Он пытался, но «Шкода» была против».
— Не каркай, — процедил Виталик, отчаянно крутя баранку. Машину мотало из стороны в сторону, как пьяного матроса на палубе.
ГСК «Восход-2» (или то, что от него осталось) выглядел как декорация к фильму про постапокалипсис. Половина гаражей висела над оврагом, зияя пустыми проемами. Другая половина вросла в землю по самые крыши.
— Навигатор говорит, мы на месте, — сообщил Виталик, глуша мотор. — Четвертый ряд, место 412.
Мы вышли. Под ногами чавкала жижа, состоящая из машинного масла и осенней тоски.
Перед нами стоял он. Гараж 412.
Он отличался от соседей. Если остальные выглядели как ржавые гробы, то этот был... свежевыкрашен. В ядовито-зеленый цвет. И ворота были новые, крепкие, с серьезным навесным замком, на который наш старый советский ключ смотрел бы как на космический корабль.
— Это что за «Изумрудный город»? — спросила я, разглядывая это великолепие.
— Значит, отец ухаживал! — восторженно воскликнула Оля. — Видите? Красил! Заботился! Там точно что-то ценное! Виталик, ломай!
— Что ломать? — Виталик потрогал замок. — Тут сталь сантиметровая. Тут автоген нужен.
— Ключ попробуй, — скомандовала мама. Она стояла чуть поодаль, стараясь не запачкать сапоги, и смотрела на зеленые ворота с благоговением.
Я достала тот самый ключ. Подошла. Сунула в скважину. Он вошел наполовину и застрял.
— Не подходит, — констатировала я. — Замок меняли.
— Ну конечно меняли! Чтобы воры не залезли! — Оля уже пританцовывала от нетерпения. — Стучи! Может, там кто-то есть? Охрана?
— Ага, гномы-хранители сокровищ, — фыркнула я, но все же со всей дури долбанула кулаком по железу. — Эй! Есть кто живой? Открывайте, милиция!
Тишина. Только ветер свистит в дырах соседних крыш.
— Сильнее бей! — крикнула Оля.
Виталик подобрал с земли камень и начал колотить им по воротам. Звук был такой, словно звонили в колокол по нашим надеждам.
Вдруг внутри что-то упало. Потом послышалась какая-то возня, шарканье и приглушенный мат.
— Тихо! — шикнула мама. — Там кто-то есть!
Лязгнул засов. Калитка в воротах со скрипом отворилась. На нас пахнуло теплым, спертым воздухом и запахом... дешевого пластика?
На пороге стоял мужичок. Маленький, щуплый, в майке-алкоголичке и семейных трусах в горошек. В одной руке он держал надкусанный бутерброд с колбасой, в другой — плюшевого розового зайца с безумными глазами.
Мы застыли. Немая сцена. «Ревизор», акт последний.
— Вам чё? — спросил мужичок, жуя колбасу.
— Мы... — начал Виталик. — Мы наследники. Макара Петровича.
Мужик перестал жевать. Посмотрел на нас, потом на зайца в своей руке, потом снова на нас.
— Какого еще Макара? Тут я живу. И склад у меня.
Оля, не выдержав, оттолкнула мужика плечом и ворвалась внутрь.
— Где машина?! Где деньги?!
Я зашла следом и остолбенела.
Гараж был забит под завязку. Но не золотыми слитками. И не антиквариатом. Снизу доверху, вдоль всех стен, громоздились картонные коробки. Некоторые были открыты, и из них вываливались тысячи, миллионы дешевых китайских игрушек.
Плюшевые Хагги-Вагги синего цвета скалились с полок. Горы пластиковых пупсов. Коробки с надписью «Lego», где буквы были перепутаны местами. Поющие рыбы, спиннеры, какие-то резиновые курицы.
Это был склад барахла с «Алиэкспресса».
— Это что? — прошептала мама, заглядывая через мое плечо.
— Это бизнес, мать, — огрызнулся мужик, захлопывая калитку. — Я на рынок вожу. А вы кто такие вообще? Вламываетесь, орете...
— Мы жена и дочери Макара Смирнова! — мама выпрямилась, стараясь не смотреть на гору синих монстров. — Этот гараж принадлежит ему! Вот документы... то есть, ключ!
Она сунула мужику под нос ржавый ключ.
Тот посмотрел на него, потом расхохотался. Смех у него был визгливый, противный.
— Макара? Деда такого седого, с усами? Который вечно «Беломор» курил?
— Да! — хором выдохнули мы.
— Так он продал мне этот бокс лет десять назад.
В гараже повисла тишина. Слышно было только, как где-то в углу тикает китайский будильник в форме кота.
— Как... продал? — голос Оли сорвался на визг. — Не может быть! У нас квитанция! Оплачено до 2025 года!
— Ну да, — мужик пожал плечами, откусывая бутерброд. — Он, когда продавал, условие поставил. Сказал: «Санька, я тебе гараж за бесценок отдаю, за ящик водки и вон тот мопед старый. Но ты квитанции в правлении на мое имя выписывай и мне отдавай раз в год. Чтобы бабка моя не знала, что гаража больше нет. А то запилит». Ну, я и отдавал. Мне не жалко. Он приходил, забирал бумажки, мы с ним по стопочке пропускали, и он уходил.
Я посмотрела на маму. Она стояла белая, как мел.
— «Бабка запилит»... — прошептала она. — Это он про меня? Он десять лет врал мне? А сам...
— А сам пил водку с Санькой в окружении Хагги-Вагги, — закончила я. — Гениально. Отец был стратегом.
— Подождите! — Оля схватила Саньку за грудки. — Ты врешь! Он не мог просто пропить гараж! Он говорил про наследство! Про тайну!
— Какую тайну, дура? — Санька дернулся. — Отпусти майку, растянешь!
— Виталик, обыщи тут всё! — скомандовала сестра. — Вдруг он здесь что-то спрятал? Под полом? В этих коробках?
— Оль, ты серьезно? — я устало села на коробку с надписью «Супер-Робот-Трансформер». — Всё кончено. Нас развели. Посмертно. Он просто хотел спокойствия.
— Нет! — Мама вдруг заплакала. Тихо, беззвучно, просто слезы покатились по морщинам. — Он не мог... Он же говорил перед смертью... «Ключ... ищи там, где началось...».
Санька, увидев плачущую старушку, смутился. Перестал жевать. Почесал пузо.
— Слушайте, бабы... Ну, дамы. Вы это, не ревите. Макар ваш нормальный мужик был. Веселый. Анекдоты травил. И это... Он тут, когда последний раз был, год назад где-то, оставил кое-что. Сказал: «Если мои мегеры припрутся — отдай. А не припрутся — сожги».
Мы все трое резко повернули головы к нему.
— Что оставил?
Санька пошаркал к верстаку, заваленному запчастями от дронов и дошираками. Порылся в куче мусора и вытащил пыльный, перевязанный бечевкой конверт.
— Вот. Сказал, это карта к настоящей «базе». Я думал, он бредит уже. Старый был, заговаривался.
Мама выхватила конверт дрожащими руками. Разорвала бумагу.
Внутри лежала старая фотография. Черно-белая. На ней — молодой дед и молодая мама стоят на фоне какого-то деревенского дома с резными ставнями. Они смеются. У мамы в руках букет полевых цветов, у деда — гитара.
На обороте фото химическим карандашом было написано: «Деревня Глухово. Дом 7. Там, где мы были счастливы, Клава».
— Глухово... — прошептала мама, проводя пальцем по снимку. — Боже мой... Это же... сорок лет назад. Мы там лето жили, когда только поженились. Снимали комнату у бабы Нюры.
— И что там? — спросила Оля подозрительно. — Золото партии?
— Там... — мама подняла на нас глаза. В них больше не было слез, только какое-то странное, болезненное просветление. — Он сказал «там, где началось».
— Я погуглил, — подал голос Виталик, стоявший у входа с телефоном. — Деревня Глухово. Тверская область. Триста километров отсюда. Глушь страшная. Дороги нет, только направление. Население — полтора землекопа.
— Мы едем, — сказала мама.
— Мам, ты с ума сошла?! — взвыла Оля. — Какое Глухово?! Там волки! Там интернета нет! Мы только что нашли склад китайского дерьма вместо наследства! Поехали домой!
— Я еду, — твердо повторила мама. — Одна, если надо. На попутках. Пешком.
Она повернулась и пошла к машине, сжимая фотографию так, будто это была икона.
Я посмотрела на Саньку. Тот пожал плечами и откусил бутерброд.
— Держите, — он протянул мне плюшевого зайца. — На память. В дорогу. Бесплатно.
— Спасибо, — я взяла уродца. — Он очень похож на мое душевное состояние.
— Удачного пути, — хмыкнул Санька. — Если найдете там золото, мне процент за наводку.
Мы сели в машину. Молчали.
— Триста километров по бездорожью, — прошептал Виталик, заводя двигатель. — Стойка отвалится. Точно отвалится.
— Езжай, Виталик, — сказала я, глядя в окно на удаляющийся зеленый гараж. — Хуже уже не будет.
Я ошибалась. Конечно же, я ошибалась.
***
Звук, с которым умерла задняя стойка «Шкоды», был похож на выстрел в голову нашей надежде. Сухой, хлесткий «КР-Р-РАК!». Машина клюнула носом, вильнула и, проскрежетав брюхом по асфальту, замерла на обочине.
За окном была ночь, ливень стеной и лесополоса, черная, как душа налогового инспектора.
— Я говорил, — тихо сказал Виталик, положив лоб на руль. — Я же говорил.
— Заткнись, Виталик, — беззлобно отозвалась я. — Ты был прав. Это твой звездный час. Наслаждайся.
До ближайшего населенного пункта мы ковыляли пешком три километра. Виталик тащил чемодан Оли, Оля тащила пакет с мокрыми бутербродами, я несла мамину сумку с лекарствами, а мама несла свое величие, которое не смывал даже дождь.
Мотель «Уют» был насмешкой над архитектурой и здравым смыслом. Двухэтажный барак, обшитый дешевым сайдингом, с мигающей неоновой вывеской, где буква «У» давно перегорела, превращая название в «ют». Приют для убогих.
— Номеров люкс нет, — буркнула администраторша, женщина с халой на голове и глазами, видевшими все грехи мира. — Есть четырехместный «стандарт». Один. Брать будете?
— Будем, — выдохнула мама, стягивая мокрую шляпу.
Номер пах хлоркой, старыми носками и безнадежностью. Четыре узкие койки, стоящие вплотную друг к другу, как в пионерлагере строгого режима. Обои в цветочек отслаивались от стен, обнажая серый бетон.
— Я здесь спать не буду, — заявила Оля, брезгливо тыкая пальцем в застиранную простыню. — Тут клопы. Я чувствую их энергетику.
— Спи стоя, — я упала на ближайшую кровать прямо в одежде. — Или иди в машину, там стойка сломана, зато энергетика отличная.
Виталик молча достал из пакета ту самую бутылку водки, которую мы везли «на случай победы». Открыл. Налил в пластиковый стаканчик из ванной. Залпом выпил.
— Виталик! — ахнула Оля.
— Я стресс снимаю, — хрипло сказал он. — Иначе я кого-нибудь укушу.
— Налей мне, — вдруг сказала мама.
Мы все повернулись к ней. Мама, Клавдия Ивановна, заслуженный библиотекарь и образец трезвости, просила водки? Мир окончательно сошел с ума.
Виталик дрожащей рукой плеснул ей полстакана. Мама выпила, не морщась, словно воду. Села на кровать, сгорбилась и закрыла лицо руками.
— Мам, ты чего? — Оля присела рядом, забыв про клопов. — Ну не нашли мы этот гараж, ну и черт с ним. Вернемся...
— Мы не вернемся, — глухо сказала мама. — Пока не найдем Глухово. Я должна узнать, зачем он меня туда послал.
— Да зачем тебе это?! — взорвалась я. — Мам, очнись! Папа умер! Он десять лет врал тебе про гараж, пил с бомжами и собирал китайских роботов! Он, может, вообще над нами издевается с того света! Какой смысл тащиться в эту дыру?
Мама отняла руки от лица. Глаза у нее были сухие и страшные.
— Смысл в том, Лена, что я испортила ему жизнь. И он хочет мне об этом напомнить.
В комнате повисла тишина. Слышно было только, как за стеной кто-то ритмично скрипит кроватью и стонет.
— В смысле — испортила? — осторожно спросил Виталик. — Вы же... вы же душа в душу. Тридцать пять лет. Пример для подражания.
Мама горько усмехнулась.
— Пример... Фасад это был, а не пример. Красивая вывеска, как у этого мотеля. А внутри — клопы и плесень.
Она потянулась к бутылке, сама плеснула себе еще.
— Вы помните отца каким? Молчаливым? Спокойным? "Макар-телок", как соседи звали? А в Глухово, сорок лет назад... он был другим. Он был живым. Он на гитаре играл так, что вся деревня сбегалась. Стихи писал. В музыкальное хотел поступать.
— Папа? Стихи? — Оля округлила глаза. — Он же кроссворды с трудом разгадывал.
— Потому что я ему запретила, — жестко сказала мама. — Я была беременна тобой, Лен. Мне нужна была стабильность. Квартира, зарплата, понятное будущее. Я сказала ему: «Либо твои бренчалки и мечты, либо семья». Я заставила его пойти на завод. Я заставила его продать гитару и купить стиральную машину. Я.
Я лежала и смотрела в потолок, где вокруг тусклой лампочки кружила муха. Мне казалось, что пол уходит из-под ног. Моя мама, этот несокрушимый монумент правильности, только что призналась в убийстве. В убийстве чужой души.
— Он любил тебя? — тихо спросила я.
— Он был ответственным, — ответила мама, глядя в стену. — Он терпел. Годами терпел мой контроль. "Туда не ходи, это не надевай, с теми не дружи". Я вылепила из него удобного мужа. А он... он просто ушел в себя. Спрятался. Сначала в гараже, потом в кроссвордах, потом в болезни.
Она повернулась к нам, и я впервые увидела в ней не мать-командира, а просто старую, несчастную женщину.
— Я думала, я делаю как лучше. Для нас, для вас. Чтобы вы ни в чем не нуждались. А оказалось, я жила с тенью. И вот теперь... этот ключ, этот маршрут... Это его бунт. Посмертный бунт. Он гонит меня по местам своей тайной жизни, чтобы я увидела, кого я потеряла. Чтобы я поняла, что он все-таки существовал. Отдельно от меня.
Оля всхлипнула. Она прижалась к маминому плечу, как в детстве.
— Мамочка... Но ты же не со зла. Ты же нас берегла.
— Благими намерениями, Оля, вымощена дорога в Глухово, — я села на кровати. Злость ушла. Осталась только звенящая пустота. — Значит, мы едем туда не за сокровищами. Мы едем извиняться.
— Перед кем? — шмыгнула носом Оля. — Перед пустым домом?
— Перед памятью, — сказала я. — И перед собой.
Виталик, который все это время сидел тише воды, вдруг встал. Подошел к окну.
— Знаете, — сказал он, глядя на дождь. — А я ведь тоже хотел быть фотографом. Пейзажи снимать. А работаю менеджером по продажам кафельной плитки. Потому что ипотека. Потому что "Шкода". Потому что "Виталик, надо быть мужиком".
Мы с Олей переглянулись. В полумраке номера что-то неуловимо менялось. Маски сползали, обнажая уставшие, напуганные, но живые лица.
— Завтра, — сказала я, беря бутылку. — Завтра мы найдем это чертово Глухово. И если там есть хоть намек на его мечту... я не знаю. Мы должны это увидеть.
— А Виталику купим камеру, — вдруг сказала Оля. Тихо, без своего обычного капризного тона. — С первой премии. Правда, Виталь?
Виталик обернулся. Улыбнулся криво, но искренне.
— Спите уже, наследницы. Я на полу лягу, на матрасе. А то на этой койке мы с Олей только валетом поместимся.
Я отвернулась к стене. Сон не шел. Я думала об отце, который, оказывается, умел писать стихи. О маме, которая сорок лет жила с чувством вины. О себе, такой же жесткой и правильной, как она.
За стеной затихли стоны. Дождь барабанил по подоконнику, выбивая ритм какой-то грустной, забытой песни.
Мы лежали в темноте, четыре человека в одной тесной комнате, и впервые за много лет мы были семьей. Не идеальной, сломанной, как наша машина, но настоящей.
— Мам? — шепотом позвала Оля.
— Что?
— А он хорошо играл? На гитаре?
— Хорошо, дочка. Очень хорошо. Как бог.
И в этом "как бог" было столько любви и боли, что мне захотелось выть.
Утром мы должны были найти машину. Любую. Хоть трактор. Мы должны были доехать до конца. Теперь это было дело чести.
***
Утро встретило нас похмельем (моральным и физическим) и осознанием того, что «Шкода» окончательно превратилась в недвижимость. Эвакуаторщик, местный Аполлон с золотым зубом, запросил за доставку до города сумму, сопоставимую с внешним долгом Либерии. Мы решили бросить машину на стоянке мотеля под честное слово администраторши и двигаться дальше на попутках.
До Глухово оставалось пятьдесят километров. Из них тридцать — по асфальту, а двадцать — по тому, что на карте было обозначено пунктиром, а в реальности, скорее всего, являлось направлением миграции лосей.
Нас подбросил молчаливый водитель «ГАЗели», перевозивший комбикорм. Высадил он нас у поворота с указателем «Глухово — 18 км», перекрестился и уехал.
Перед нами лежала дорога. Точнее, месиво из глины, луж размером с Байкал и колеи, проложенной, судя по глубине, танковой дивизией.
— И как? — спросила Оля, глядя на свои белые кроссовки (реплика, но качественная). — Мы полетим? Или поплывем?
— Пойдем, — сказала мама, подвязывая платок. Она была полна решимости, как Суворов перед переходом через Альпы. — Ноги есть. Дойдем.
Первые пять километров мы шли молча, хлюпая по грязи. Оля сначала пыталась обходить лужи, потом плюнула и пошла напролом, матерясь под нос. Я несла сумки, Виталик тащил чемодан на колесиках, который теперь работал как плуг, вспахивая тверскую землю.
И тут нас нагнал звук. Низкий, утробный рокот, от которого дрожала земля. Из-за поворота, извергая клубы черного дыма, выполз трактор «Беларусь». Синий, грязный и прекрасный, как спасение.
За рулем сидел мужик, похожий на лешего: борода лопатой, ушанка (в +5!) и глаза цвета васильков, пропитанных спиртом.
— Эй, болезные! — гаркнул он, заглушая мотор. — Куда путь держим? На кладбище, что ли? Туда короче через лес.
— В Глухово! — крикнула я. — Подвезете?
— В Глухово? — мужик присвистнул. — А чего там забыли? Там кроме волков да бабы Нюры, которая три года как померла, никого нет.
— Нам очень надо! — взмолилась мама. — Мы заплатим!
— Деньги — бумага, — философски заметил тракторист. — А вот компания — золото. Залезайте. В кабину двое влезут, если потесниться. Остальные — в прицеп. Там сено, мягко.
В кабину посадили маму и Олю. Мы с Виталиком, как крепостные крестьяне, полезли в прицеп. Пахло сеном, соляркой и навозом.
— Романтика, — хмыкнул Виталик, устраиваясь поудобнее на тюке. — Никогда не думал, что буду ехать в телеге к мечте тестя.
— Жизнь полна сюрпризов, Виталь.
Трактор взревел и дернулся так, что я чуть не вылетела за борт. Мы поползли. Скорость была километров пять в час, но трясло так, что зубы стучали чечетку.
Через полчаса трактор встал.
— Приехали! — крикнул водитель, которого, как выяснилось, звали дядя Вася. — Дальше гать размыло. Только пешком или на гусеницах. Я не рискну, у меня мост передний дышит на ладан.
Мы слезли. Вокруг — лес, стена дождя и болото.
— Сколько еще? — спросила Оля, вытирая лицо влажной салфеткой, которая тут же стала черной.
— Километров пять, — дядя Вася махнул рукой в чащу. — Там тропа. Не заблудитесь.
И уехал. Просто развернулся и уехал, оставив нас посреди нигде.
Мы пошли. Грязь становилась все глубже. Виталик бросил чемодан в кусты.
— Заберу на обратном пути, — сказал он. — Там все равно только Олины платья.
— Правильно, — кивнула Оля. — Зачем мне платья в аду?
И тут случилось страшное. Мама оступилась. Нога соскользнула с кочки, и она по колено ушла в трясину.
— А-а-а! — вскрикнула она, пытаясь выдернуть ногу. Сапог остался там. В жиже.
— Мама! — мы кинулись к ней.
Она стояла на одной ноге, как цапля, держась за ветку. Вторая нога была в носке, который стремительно пропитывался ледяной водой.
— Сапог... — прошептала она. — Там сапог.
— Виталик, лезь! — скомандовала Оля.
Виталик, не раздумывая, плюхнулся на колени прямо в грязь и начал шарить руками в болоте.
— Сейчас, Клавдия Ивановна... Сейчас... — бормотал он, по локоть в черной жиже. — Я его чувствую... Он сопротивляется...
Это было бы смешно, если бы не было так жалко. Виталик, офисный планктон, боролся с болотом за мамин сапог. И он победил. С громким чавканьем он выдрал обувь из плена.
— Есть! — он поднял грязный кусок кожи, как трофей.
— Герой! — искренне крикнула Оля. — Виталька, ты мой герой!
Мама надела сапог. Ее трясло.
— Я не дойду, — тихо сказала она. — Девочки... Я не могу. У меня сердце колотится. Оставьте меня тут. Идите сами.
— Ну уж нет! — я подошла к ней. — Мы сюда тащились не для того, чтобы бросить тебя кормить комаров. Виталик, бери ее под одну руку. Я под другую. Оля, неси сумки. Пошли.
Мы подхватили маму. Она была легкая, как птичка.
— Раз-два, взяли! — командовала я.
Мы шли единым организмом. Шестиногое существо, ползущее к цели. Мы падали, вставали, матерились, смеялись нервным смехом.
Оля, моя гламурная сестра, тащила сумки и пела песни, чтобы нас подбодрить.
— «Нас не догонят!» — орала она в серое небо. — «Нас не догонят!»
— Оля, пой что-нибудь народное! — кряхтел Виталик.
— «Ой, мороз, мороз!» — тут же переключалась она.
Мама молчала, но крепко сжимала мою руку. Я чувствовала ее пульс. Быстрый, но сильный. Живой.
Когда лес расступился, мы увидели поле. А за полем — крыши. Серые, покосившиеся, мокрые крыши деревни Глухово.
— Дошли... — выдохнул Виталик, опуская маму на поваленное дерево.
Мы стояли грязные, мокрые, уставшие до смерти. Оля была похожа на чертенка, у которого отобрали кочергу. Виталик — на партизана, вышедшего из окружения. Я — на бомжа со стажем. Мама — на свергнутую императрицу в изгнании.
Но мы смотрели на эту деревню так, будто это был Париж.
— Вон тот дом, — мама указала дрожащим пальцем на избу с проваленной крышей и заколоченными окнами. — Седьмой номер. Ставни резные... были.
— Ну что, — сказала я, поправляя рюкзак. — Идем знакомиться с призраками прошлого.
Мы двинулись через поле высокой травы. Дождь кончился. Выглянуло солнце — бледное, холодное, но солнце. Оно осветило нашу странную процессию, идущую к разрушенному дому, где сорок лет назад кто-то был счастлив.
***
Дом под номером семь стоял на отшибе, словно стесняясь своей ветхости. Крыльцо прогнило, крапива у входа вымахала выше человеческого роста, а окна, заколоченные крест-накрест досками, смотрели на нас с немым укором.
— И вот ради этого... — начала было Оля, но осеклась. Видимо, что-то в мамином лице заставило ее промолчать.
Мама стояла перед калиткой. Той самой, с фотографии. Только теперь она висела на одной петле. Мама протянула руку, коснулась шершавого дерева.
— Мы красили ее в синий, — прошептала она. — Макар смеялся и мазал мне нос краской. А я ругалась... Господи, как я ругалась, что он испортил мне блузку.
— Ключ, — напомнила я. — У нас есть ключ.
Я достала его из кармана. Маленький, ржавый, с бороздкой. Ключ, который привел нас через ад в эту точку на карте.
Мы подошли к двери. На ней висел замок — старый, амбарный, покрытый рыжим налетом времени. Я вставила ключ. Он вошел туго, со скрежетом. Я повернула.
Щелк.
Замок открылся.
— Работает... — выдохнул Виталик.
Я сняла замок, дернула дверь. Она не поддалась. Разбухла от влаги.
— Виталь, помогай, — сказала я.
Мы навалились плечами. Дверь застонала и с грохотом распахнулась, обдав нас запахом пыли, сухих трав и чего-то неуловимо знакомого. Запахом детства.
Внутри было темно. Виталик включил фонарик на телефоне. Луч света разрезал полумрак, выхватывая из темноты детали.
Это был не дворец. И не склад сокровищ. Это была одна большая комната, удивительно чистая для заброшенного дома. Посреди стоял грубый самодельный стол. В углу — печка-буржуйка. У стены — старый диван с пружинами, торчащими наружу.
Но самое главное было на стенах.
— Боже мой... — выдохнула Оля.
Все стены были увешаны фотографиями. Не в рамках, а просто пришпиленными кнопками или приклеенными скотчем. Сотни фотографий.
Вот я, пятилетняя, с бантом на голове, сижу на горшке и реву.
Вот Оля на школьной линейке, без переднего зуба, но с букетом гладиолусов больше нее самой.
Вот мы всей семьей на море. Папа красный, как рак, мама в панаме, мы строим замок из песка.
Вот Виталик и Оля на свадьбе. Папа держит бокал и улыбается так, как я не видела уже лет десять.
Вот мама... Молодая, красивая, смеющаяся, в том самом платье в горошек.
Это был музей. Музей нашей семьи. Музей любви, о которой мы забыли.
— Он всё хранил... — мама подошла к стене, проводя рукой по снимкам. — Каждую открытку, каждый рисунок...
На столе, среди аккуратно разложенных рыболовных крючков и старых газет, стоял проигрыватель. Виниловый, советский «Аккорд». Рядом лежала пластинка. Без конверта.
Я подошла и поставила иглу. Раздалось шипение, треск, а потом... полилась мелодия.
Это был не Высоцкий и не Окуджава. Это был голос отца.
Запись была любительская, шумная. Гитара расстроена. Но голос...
«А годы летят, наши годы, как птицы, летят...
И некогда нам оглянуться назад...»
Он пел для нас. Здесь, в этой глуши, в тайне от всех, он пел песни, которые ему запретили петь дома.
Мама опустилась на диван и заплакала. Не так, как в мотеле — тихо и горько. Она плакала навзрыд, громко, по-детски, закрывая лицо руками. Плечи ее тряслись.
— Прости меня, Макар... Прости меня, дуру старую... Я же не знала... Я думала, ты просто уходишь... А ты жил... Ты любил...
Мы с Олей сели рядом, обняли ее с двух сторон. Оля тоже плакала, размазывая тушь по щекам. Я держалась, кусая губы до крови, но слезы текли сами.
Виталик стоял у двери, отвернувшись, и шмыгал носом.
— Смотрите, — вдруг сказала Оля, указывая на стол.
Там, под проигрывателем, лежал конверт. Белый, плотный. На нем почерком отца было выведено: «Моим девочкам (и Виталику)».
— И Виталику... — прошептал зять, подходя ближе.
Я взяла конверт. Руки дрожали. Вскрыла.
Внутри не было денег. Там лежал лист бумаги в клеточку и маленькая сберовская карта
Я начала читать вслух:
«Дорогие мои.
Если вы читаете это, значит, меня уже нет, а вы добрались до Глухово. Простите старика за этот квест. Я знал, что просто так вы сюда не поедете. А мне очень хотелось, чтобы вы побыли вместе. По-настоящему. В одной лодке.
На этой карте — все мои сбережения. Немного, "гробовые", как говорят. Но на хороший пикник хватит. А главное наследство — это этот дом. Точнее, земля под ним. Я оформил ее на вас троих. Это место силы. Место, где можно просто быть собой.
Клава, прости, что врал про гараж. Я просто хотел иметь угол, где я — это я. Где я могу петь и смотреть на ваши фото, не боясь, что ты скажешь "убери этот пылесборник". Я любил тебя всю жизнь. И вас, девки, любил. Вы у меня шебутные, но хорошие.
Виталик, ты мужик. Держись. И купи себе нормальную удочку, та, что у тебя, — позор.
Живите дружно. И помните: ключ открывает не дверь. Ключ открывает душу.
Ваш папа и дед Макар».
Музыка кончилась. Игла шуршала по пустой дорожке: шшш... шшш...
Мы сидели молча. В этом старом, пыльном доме, посреди разрушенной деревни, мы вдруг почувствовали себя богаче Илона Маска. У нас было то, чего нельзя купить. У нас была история. И у нас были мы.
— Ну что, — всхлипнула Оля, вытирая нос рукавом дизайнерской куртки. — Пикник?
— Пикник, — кивнула мама, выпрямляясь. — У нас есть водка, хлеб и... и папина любовь. Чего еще надо?
Виталик подошел к верстаку, взял какую-то старую удочку, повертел в руках.
— А удочка-то классная, — сказал он с уважением. — Углепластик. Дед знал толк.
Я посмотрела в окно. Дождь кончился окончательно. Небо расчистилось, и закатное солнце заливало поле золотом.
Мы нашли клад. Мы нашли друг друга.
***
Солнце медленно катилось к горизонту, окрашивая верхушки сосен в цвет старой бронзы. Мы сидели прямо на крыльце дома номер семь. Виталик расстелил свою куртку (всё равно грязная), Оля пожертвовала пледом, который чудом оказался сухим в недрах её бездонной сумки.
На импровизированном столе — перевернутом ящике из-под инструментов — стояла бутылка коньяка «Арарат», найденная в тайнике под половицей. Рядом — банка шпрот, купленная еще на той самой заправке с гопниками, и черствый хлеб.
Пир на весь мир.
— Ну, — Виталик разлил коньяк по кружкам (нашлись в шкафу, алюминиевые, с вмятинами). — За деда Макара. За стратега.
— За папу, — тихо сказала мама. Она держала кружку двумя руками, словно грелась. — Пусть ему там будет так же хорошо, как нам сейчас.
Мы чокнулись. Звон был глухой, алюминиевый, но прозвучал он как колокол в церкви.
Коньяк обжег горло, тепло разлилось по телу, вытесняя холод и усталость последних двух суток.
— Знаете, — вдруг сказала Оля, откусывая хвост шпротине. — А я ведь думала, что он меня не любил. Ну, знаете, всё Ленка да Ленка, отличница, гордость... А я так, принцесса на горошине.
— Ты дура, Оль, — беззлобно сказала я. — Ты видела фото? Там, где ты в костюме снежинки? Он на тебя смотрит так, будто ты Гагарин, вернувшийся из космоса.
— Видела, — Оля шмыгнула носом. — Просто... мы же не говорили. Никогда не говорили. Все про деньги, про ипотеку, про ремонт. А про любовь — нет.
— Вот и поговорили, — мама вздохнула, глядя на зарастающий бурьяном огород. — Через триста километров, через болота и мамины нервы.
— Мам, — Виталик осмелел после глотка коньяка. — А вы правда ему запрещали играть?
Мама помолчала. Покрутила кружку в руках.
— Я боялась, Виталик. Боялась бедности. Боялась, что он сопьется, как его отец. Я строила крепость. А построила тюрьму. Но знаешь... он ведь никогда не упрекал. Молчал. И, оказывается, все равно играл. Для себя. Для нас. Значит, я не смогла сломать в нем главное. И слава богу.
В кустах застрекотал кузнечик. Где-то далеко, в лесу, ухнула сова. Глухово оправдывало свое название — здесь было тихо так, что звенело в ушах.
— А что мы будем делать с землей? — спросила я, глядя на покосившийся забор. — Продадим? Тут, наверное, копейки стоит, но все же.
— Нет, — твердо сказала Оля.
Мы все удивленно посмотрели на нее. Нашу меркантильную Олю, которая знала курс доллара лучше, чем таблицу умножения.
— Не будем продавать. Давайте... давайте приезжать сюда. Летом. Баню поставим. Виталик рукастый, он сможет.
— Смогу, — кивнул Виталик, расправляя плечи. — Баню — это легко. Сруб закажем, печку сам сложу. Я на ютубе смотрел.
— И огород я вскопаю, — вдруг добавила мама. — Зелень посажу. Лук, укропчик. Папа любил свежий лук.
— Мам, тебе семьдесят, какой огород? — усмехнулась я.
— Нормальный огород. Пока ноги ходят. А не будут ходить — вы меня на тачке привезете, как дядя Вася.
Мы рассмеялись. Впервые за эти дни — искренне, до коликов. Смеялись над нелепым трактором, над маминым сапогом в болоте, над плюшевым зайцем, который так и остался в «Шкоде», над собой — такими серьезными и глупыми городскими жителями.
Солнце село. Стало прохладно.
— Пора, — сказала я, поднимаясь. — Дядя Вася обещал вернуться через час, забрать нас до трассы.
Мы собрали мусор. Мама аккуратно закрыла дверь, повесила замок, но не стала защелкивать.
— Пусть дышит, — сказала она. — Дом должен дышать.
Обратная дорога на том же тракторе (дядя Вася был уже навеселе и пел частушки) показалась нам поездкой в лимузине. Мы ехали в прицепе, лежали на сене и смотрели в небо, усыпанное звездами. Таких звезд в городе не увидишь. Они были огромными, яркими и висели так низко, что казалось — протяни руку и потрогаешь.
— Лен, — позвала Оля.
— М?
— А ты правда мне завидовала?
— Правда. Ты всегда умела быть слабой. А мне приходилось быть сильной.
— А я тебе завидовала. Ты всегда знала, чего хочешь. А я... я просто плыла по течению.
Оля нащупала мою руку в темноте и сжала.
— Давай больше не будем собачиться? Хотя бы по крупному.
— Давай. Но если ты снова возьмешь у меня пять тысяч на ресницы и не отдашь — убью.
— Договорились.
Мы забрали машину (администраторша мотеля даже перекрестила нас на прощание), вызвали эвакуатор и поехали домой. В кабине эвакуатора было тесно, но уютно.
Я смотрела на маму, которая дремала, прислонившись к плечу Виталика. На Олю, которая что-то строчила в телефоне, но не с тем хищным видом, как обычно, а с какой-то мягкой полуулыбкой.
Мы возвращались без миллионов. Без антиквариата. С долгом за эвакуатор и сломанной машиной. Но мы везли домой кое-что поважнее.
Мы везли домой семью.
Отец, старый хитрец, ты все-таки нас переиграл. Твой квест пройден. Приз получен. И знаешь, папа... это был лучший подарок в моей жизни.
В кармане моей куртки лежал тот самый ключ. Простой, ржавый ключ от калитки в лето. Теперь я точно знала, где находится это место. И знала, что мы туда вернемся.
А вы уверены, что знаете, кем на самом деле были ваши близкие до того, как стать просто "мамой" и "папой"? Если бы вы нашли такой ключ, вы бы рискнули поехать в неизвестность, зная, что правда может навсегда разрушить их идеальный образ в вашей памяти?
P.S. Спасибо, что дочитали до конца! Важно отметить: эта история — полностью художественное произведение. Все персонажи и сюжетные линии вымышлены, а любые совпадения случайны.
«Если вам понравилось — подпишитесь. Впереди ещё больше неожиданных историй.»