Он помнил запах ванили.
Помнил, как его принесли в дом в картонной коробке с дырочками, и маленькие ручки с клубничным пятном на ладони разрывали скотч. Помнил липкие пальцы в его шерсти, детский смех, который звучал как колокольчик.
— Это мой кот? Правда мой?
— Правда. Только не тащи его на кухню, там мороженое растает.
— А как его звать?
— Как захочешь.
— Мороженое. Он будет Мороженое.
Его так и не назвали настоящим именем. Он был «Мороженое» — как временное летнее счастье, которое тает, если не съесть сразу.
---
Первые месяцы были сладкими, как эскимо на палочке. Он спал на её кровати, грелся под её ладонью, ловил солнечных зайчиков на стене её комнаты. Но дом был большим, а люди в нём — занятыми. Отец говорил по телефону о важных сделках. Мама красила ногти перед зеркалом. Бабушка смотрела сериалы. Он был просто «живой игрушкой для Леры», которую забывали покормить, которую пинали, когда он попадался под ноги.
«Отстань, шерсть везде».
«Опять на ковёр?»
«Лера, забери своё животное».
Но Лера... Лера шептала ему в ухо:
— Ты мой самый лучший. Я тебя никогда не брошу. Никогда-никогда.
Он верил. Кошачья вера — простая и абсолютная. Он охранял её сон, отгонял плохие сны мурлыканьем, лизал её слёзы, когда она плакала из-за двойки в школе.
---
Потом начались коробки.
Большие, коричневые, пахнущие скотчем и тревогой. Люди бегали, кричали, упаковывали вещи. Его будто не замечали. Он мяукал, терся об ноги, спрашивал: «А я? А что со мной?»
За день до отъезда Лера взяла его на руки, прижала к себе так сильно, что ему стало больно.
— Мама, мы же возьмём Мороженое? Мама?
— Конечно, возьмём, — сказала мама, не отрываясь от упаковки фарфора. — Положи его, ты вся в шерсти.
Его положили. Он ждал. Вечером ему не насыпали еды. Утром Лера плакала на кухне:
— Но ты же обещала!
— В новой квартире нельзя с животными, я сто раз говорила. Его заберут соседи.
— Какие соседи? Какие?
— Не кричи. Взрослые решают.
Машины уехали. Тишина стала густой, как кисель. Он просидел у входной двери весь день, потом всю ночь. Утром пришли чужие люди с ключами.
---
Он возвращался. Каждую ночь. Стучался лапой в знакомую дверь — та-та-та, это я, откройте. Новая хозяйка выбегала с веником:
— Опять эта гнида! Пошёл вон!
Однажды вышел муж, большой, с пивным животом.
— Я тебя, бродяга, научу.
Камень ударил в бок, с хрустом ломая тонкие кости. Боль была белой и ослепительной. Он убежал, волоча сломанную лапу, оставляя на асфальте алый пунктир.
С тех пор он хромал. Левая передняя лапа плохо слушалась, болела перед дождём. Но каждую ночь он приходил к дому. Сидел напротив, в кустах сирени, и смотрел на окно её бывшей комнаты. Отгонял других котов, дрался с собаками, если те приближались. Это была его территория. Территория памяти.
Года текли. Шерсть стала тусклой, в ушах поселился шум, зрение подводило — мир расплывался в акварельных пятнах. Но запахи... Запахи остались. Он помнил запах ванили, клубники, детских рук. И ещё — запах предательства. Горький, как полынь.
---
В тот день пахло пылью и детским потом. Он лежал под скамейкой на детской площадке, берег больную лапу. Солнце грело живот — редкая милость. И вдруг... знакомое вихрение в воздухе. Сладкое. Ванильное.
Он поднял голову. Перед горкой стояла девочка. Высокая, в синем платье, с косичками. Она ела мороженое. Ванильное. На ладони — розовое пятно от эскимо.
Сердце забилось так, что стало больно. Он выполз из-под скамейки, не веря глазам. Это могла быть иллюзия. Их было много в последнее время — призраки из прошлого, которые таяли при приближении.
Но запах... Запах был точным. Точнее любых глаз.
Он сделал шаг. Ещё. Хромал, но шёл. Память пела внутри него древней песней: она-она-она, твоя девочка, твоя Лера, она вернулась.
Девочка заметила его. Приостановилась, смотря на него широкими глазами. Потом наклонилась, протягивая мороженое.
— Кис-кис! Иди сюда!
Голос... Голос изменился, стал старше. Но в нём была та же интонация, с которой она звала его когда-то: «Мороженое, иди ко мне!»
Вся осторожность, вся боль, все годы одиночества — разом испарились. Он забыл про сломанную лапу, про камни, про голодные зимы. Он помчался к ней, как в ту самую первую минуту, когда картонную коробку разорвали и свет хлынул внутрь.
Всё его существо кричало: Я здесь! Я ждал! Я твой!
И тут нога в белом кроссовке вылетела из-под синего платья. Жёстко, точно, с отточенным движением. Прямо в бок, в старое место перелома.
Боль взорвалась белым светом. Он вскрикнул — тонко, по-кошачьи, звуком, который не умел лгать.
— Мама говорила — нельзя трогать бродячих! — голос девочки был высоким, учебным. Она ударила ещё раз. Носочком кроссовка в ребро.
Он упал. Не от боли — от непонимания. Мир перевернулся. Небо оказалось внизу, асфальт — вверху. Он лежал на боку, смотря на неё широко открытыми глазами.
Девочка стояла над ним, доедая мороженое.
— Грязный... Можно заразу подцепить.
Он не убежал. Он смотрел. Из его глаз текли слёзы — прозрачные, горячие, человеческие в своём недоумении. Он не мяукал, не шипел. Он просто плакал, глядя на ту, чей запах был единственным раем в его аду.
Она доела мороженое, вытерла руки салфеткой, бросила её ему на морду.
— Фу.
И пошла к горке, смеясь с подружкой.
---
Он лежал долго. Пока солнце не начало клониться. Пока дети не разошлись по домам. Пока ванильный запах не растворился в вечернем воздухе.
Потом встал. Медленно. Лапа болела так, что каждый шаг отдавался в висках. Он повернулся и пошёл. Не к дому. Не в кусты сирени. Он пошёл прочь.
На окраине парка, у старой трубы теплотрассы, была его щель — место, где он прятался от дождей. Он залез внутрь, свернулся калачиком и закрыл глаза.
Он больше не охранял тот дом.
Он больше не ждал.
Он просто помнил запах ванили.
И знал, что рай — это место, куда тебя никогда не пустят дважды.
Даже если ты нёс его в себе всю свою жизнь.
Даже если ты был назван в его честь.