Снег шёл, не переставая, с самого декабря. Зима 1985-го вцепилась в землю ледяными когтями и не собиралась отпускать. Станция Кирилловское, с её боковой платформой для выгрузки техники, угольным складом и складом РАВ, погрузилась в белую, немую пустоту. Рельсы 21 и 22 путей, те самые, где выгружалась и грузилась техника, скрылись под метровыми наносами. Мир сузился до размеров сугроба и свиста ледяного ветра в проводах.
Под погрузку нужны были крытые вагоны. Срочно. Приказы сверху сыпались, как снег из низкого неба. Снегоуборочный поезд был мифом, сказкой для доверчивых. Здесь всё решал ручной труд – солдаты местного гарнизона, их заступы, их заиндевевшие шинели. Сборный поезд, единственный, кто мог расставить составы, ходил раз в сутки и только ночью, как призрак.
Первое утро. Звонок дежурному по станции. Голос в трубке усталый, без эмоций: «Не поставили. Снег. Пути заметены». Начальники, тёплые и раздражённые в своих кабинетах, орали по телефону. Недовольство текло по проводам, как ток. Ждём сутки. Солдаты, синие от холода, колупают лёд. Второе утро. Звонок. Снова: «Не поставили». Главный кондуктор, человек, от чьего глаза зависит жизнь состава, отказался вести поезд. «Путь не видно, — сообщил его хриплый голос. — Днём снег подтаял, вода стекла в шпалы. Ночью — лёд. Сплошная ледяная колея вдоль рельса. Реборда колеса на гололёде не держит. Поедем — будет сход. Убьёмся».
Крики сверху перешли в мат, в оглушительную, бессильную ярость. Меня, молодого офицера ВОСО, комендант майор Симанков Василий Васильевич вызвал к себе. Его лицо было жёлтым от напряжения. «Едешь туда. Лично. Обеспечиваешь очистку. Чтобы завтра утром вагоны стояли! Чтобы я тебя в комендатуре не видел!»
Я приехал на 21-й путь вечером. Ветер выл на равнине, засыпая только что очищенное. Солдаты, похожие на теней, молча кивали. Мы копали. Лёд под снегом был как бетон. Щёки горели, пальцы не гнулись в перчатках. К ночи путь, казалось, был проходим. Я отправил солдат греться, доложил: «Готово». И тогда начался снегопад. Не просто снег, а слепая, белая ярость неба. За два часа все наши труды сравняло с землёй.
Утром — снова звонок. Снова ледяное «не поставили». И снова дикий, нечеловеческий вопль начальства в трубке. Не гнев даже, а нечто большее — полное презрение к реальности, к снегу, ко льду, к физике. Их мир состоял из приказов и отчётов, наш — из обмороженных рук и смертельного риска на обледенелой колее.
Я снова выехал. В этот раз один. С лопатой. Я шёл вдоль 21-го, а потом и 22-го пути, метр за метром, и счищал снег прямо с головки рельса. Не для того, чтобы копать, а чтобы просто обозначить линию, чтобы кондуктор, рискуя жизнью, хоть видел, куда вести состав. Снег залеплял глаза, ветер выл. Я падал в сугробы, поднимался и шёл дальше. Это была не работа, а отчаяние, высеченное в ледяной реальности.
Лишь на третьи сутки, когда снегопад наконец стих, а мороз сковал сырость, сборный поезд, пыхтя и скрипя, осторожно, как по лезвию ножа, привёл на 21-й путь долгожданные крытые вагоны. Тишина после его ухода была оглушительной. Мы стояли и смотрели на эти серые громадины, как на врагов, взятых в тяжёлой, бессмысленной осаде.
Начальство успокоилось. Отчитались о выполненной задаче. Солдат погнали на новую работу. А я сел в электричку на Выборг и понимал, что самое страшное — не этот трёхдневный ад. Самое страшное ждало впереди, потому что эти вагоны нужно будет ещё забрать. И история повторится. Снег, лёд, крики и чья-то новая, такая же бессмысленная жертва на алтарь безумия, где приказы важнее жизни, а цифры в отчёте — ценнее человеческого разума и простого инстинкта самосохранения.
Вывод:
Иногда трагедия — это не взрыв, а тихое, методичное замерзание. Не катастрофа, а ежедневное противостояние с системой, для которой люди — лишь расходный материал для преодоления созданных ею же трудностей. Трагедия станции Кирилловское была в том, что в борьбе со стихией главным врагом оказалась не природа, а слепая, бездушная воля, требовавшая невозможного и не видевшая в упор ни снега, ни льда, ни людей, обречённых этот лёд долбить.