«Привет», — ответила Анна. Ее голос дрогнул. Она сделала шаг вперед. Ветер снаружи выл и бил веткой о стекло, но здесь, в мастерской, царили тишина и уют.
«Я… я пришла извиниться. Серьезно».
Он медленно отложил инструмент. «Не за что извиняться, Анна».
«Нет, есть! — ее голос сорвался. — Я вела себя ужасно. Я… я испугалась. Не тебя. Себя».
Он молчал, давая ей говорить.
«Я испугалась своих правил. Того, что скажут другие. Того, что мой сказочный принц оказался… не того роста, как в моих глупых фантазиях. Я испугалась, что вся моя жизнь, все ожидания были неправильными. И вместо того чтобы разобраться, я просто убежала. Как трусиха».
Алексей медленно поднялся. Он подошел к ней. В своих дурацких каблуках она была намного выше. Она видела макушку его головы, ту самую непослушную прядь. И от этого в груди все сжалось от такой нежности, что стало трудно дышать.
«Анна, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. Он не отводил взгляд, не пытался встать на что-то. — Послушай меня внимательно. Я никогда не буду высоким. Я никогда не буду доставать с верхней полки в супермаркете без стремянки. Я всегда буду исчезать в толпе на концерте. И мои фотографии в полный рост никогда не будут выглядеть «героически». Если для тебя это важно, если это то, без чего ты не можешь быть счастлива, не можешь уважать мужчину рядом с собой — скажи прямо сейчас. Ты имеешь на это полное право. Я пойму. И отступлю. Без обид, без сцен. Честно».
Его слова были тихими, но каждое било прямо в сердце. Он давал ей выбор. Четкий, ясный, тяжелый. Он не умолял, не пытался давить. Он просто выкладывал правду о себе и спрашивал: «Ты принимаешь это?»
Анна покачала головой. Слезы текли по ее лицу, но она улыбалась, потому что наконец-то поняла.
«Мне не нужна верхняя полка, Алексей. Мне не нужен мужчина, которого видно из толпы на концерте. И героические фотографии мне тоже не нужны». Она вытерла щеку. «Мне нужен ты. Твой ум. Твоя доброта. Твоя… твоя самоирония. Твои солдатики и твой смех. Мне нужен человек, который не боится быть собой. Который научил меня, что настоящий рост измеряется не здесь, — она провела рукой по воздуху на уровне своей головы, — а здесь». Она прижала ладонь к своей груди, к сердцу.
Он смотрел на нее, и в его глазах что-то дрогнуло, растаяло. Но оставалась последняя тень сомнения.
«Ты уверена? Потому что вот с такими каблуками, — он кивнул на ее туфли, — ты будешь выше меня почти всегда. Ты готова к этому? К взглядам, к глупым шуткам?»
«А ты знаешь, что самое удобное в высоких каблуках?» — спросила Анна, улыбаясь все шире.
«Что?» — он не понимал.
«То, что их можно снять».
Она наклонилась, не отрывая от него взгляда, расстегнула пряжки и скинула сначала одну туфлю, потом другую. Осталась босиком на прохладном деревянном полу, став ниже.
«Вот, — сказала она. — Теперь удобнее. И мне все равно, что там кто подумает. Мне важно, что думаю я. А я думаю, что люблю тебя, Алексей. Вот так, всего, целиком. И с твоим «концентратом», и с твоей сединой, и с твоими ветеранскими солдатиками».
На его лице не осталось ни тени сомнения. Он рассмеялся, звонко, счастливо, от души, и в этом смехе было облегчение и радость. И тогда он сделал то, чего она так ждала, сама того не осознавая. Он шагнул вперед, взял ее на руки и поцеловал.
Это был не нежный, чарующий поцелуй. Это был поцелуй-утверждение, поцелуй-ответ, долгий, глубокий, смывающий все остатки страхов и сомнений. Анна обвила его шею руками, чувствуя, как крепки его плечи, как надежно он держит ее.