– Ты долго еще валяться будешь? У меня обеденный перерыв через сорок минут заканчивается, а на плите шаром покати. Я что, по–твоему, святым духом питаться должен?
Голос мужа доносился словно сквозь толстый слой ваты. Елена с трудом разлепила веки. Комната плыла, очертания шкафа двоились и дрожали, а люстра на потолке казалась ярким, выжигающим глаза солнцем, хотя за окном стоял серый ноябрьский день. Она попыталась приподнять голову от подушки, но затылок налился свинцовой тяжестью, и она со стоном уронила его обратно.
– Сережа... – прошептала она, и собственный голос показался ей чужим, скрипучим, как несмазанная телега. – Сережа, мне очень плохо. Померь мне температуру, пожалуйста. Градусник в тумбочке.
Сергей, стоявший в дверном проеме в домашней футболке и тренировочных штанах, недовольно цокнул языком. Он переступил с ноги на ногу, всем своим видом демонстрируя крайнюю степень нетерпения.
– Лена, хватит придуриваться. Вчера вечером ты скакала как коза, а сегодня, видите ли, умирающий лебедь. У меня совещание в три часа, мне поесть надо нормально, а не бутербродами давиться. Борщ где? Ты обещала сварить борщ.
Он подошел к кровати, но не для того, чтобы помочь, а чтобы сдернуть с нее одеяло. Холодный воздух мгновенно обжег разгоряченную кожу, Елену затрясло. Озноб был такой силы, что зубы начали выбивать дробь.
– Мне холодно, – еле слышно произнесла она, сворачиваясь калачиком и пытаясь натянуть на себя край простыни. – Дай градусник...
Сергей закатил глаза, но все же открыл ящик прикроватной тумбочки. Швырнул ей пластиковый футляр.
– На, меряй. Только быстрее. Если там тридцать семь и две, я за себя не ручаюсь. Устроила тут театр одного актера.
Елена дрожащими пальцами достала термометр, сунула его под мышку и замерла. Каждая минута ожидания казалась вечностью. В голове пульсировала тупая боль, отдающая в виски при каждом ударе сердца. Она вспоминала, как все начиналось. Еще вчера вечером першило в горле, ломило суставы, но она не придала этому значения. Выпила растворимый порошок со вкусом лимона, думала, пронесет. Не пронесло. Ночью она то проваливалась в липкий, душный бред, то просыпалась от того, что пижама насквозь мокрая, а через минуту ее уже колотило от холода. Сергей спал рядом, мирно похрапывая, и она не решилась его будить. Он ведь так устает на работе, ему надо высыпаться.
А она? Она ведь тоже работает. Бухгалтер на удаленке – это не значит, что она весь день смотрит сериалы. Отчетный период только закончился, глаза болели от цифр и таблиц. Плюс дом, плюс готовка, плюс стирка. Сергей считал, что раз жена дома, то быт – это исключительно ее, женская обязанность. «Ты же все равно у компьютера сидишь, сложно, что ли, кнопку на стиралке нажать или суп помешать?» – это была его любимая фраза.
Пикнул электронный градусник. Елена с трудом сфокусировала зрение на маленьком дисплее.
– Тридцать девять и четыре, – прошептала она.
– Сколько? – переспросил Сергей, наконец–то сменив тон с требовательного на слегка озадаченный.
– Тридцать девять и четыре, – повторила она громче. – Сережа, мне нужна жаропонижающая таблетка и чай с малиной. И, пожалуйста, не трогай меня. Какой борщ? Я встать не могу.
Муж взял градусник, повертел его в руках, словно проверяя на наличие неисправностей. Хмыкнул.
– Ну, высокая, да. Продуло где–то. Я же говорил, нечего форточки открывать, когда полы моешь. Сама виновата. Ладно, лежи. А где у нас пельмени?
– В морозилке... нижний ящик... – Елена закрыла глаза. Ей казалось, что сейчас, узнав о ее состоянии, он проявит заботу. Принесет воды, поправит подушку, спросит, не вызвать ли врача.
– В нижнем? – голос Сергея доносился уже из коридора. – Я там смотрел, там только ягоды какие–то и кусок сала. Лена! Ну где пельмени? Я не могу перерывать весь холодильник!
Она поняла, что покоя не будет. Собрав последние силы, Елена крикнула:
– В среднем посмотри! В синем пакете!
Послышался грохот кастрюль, шум воды, потом шипение газа. Елена провалилась в тяжелое забытье, но ненадолго. Через десять минут Сергей снова стоял над ней.
– Слушай, там сметаны нет. Как я буду пельмени без сметаны есть?
Елена почувствовала, как по щеке катится горячая слеза. От обиды, от беспомощности, от физической боли.
– Сережа... сходи в магазин. Это в соседнем доме.
– Ты издеваешься? – возмутился он. – Я пока оденусь, пока дойду, пока на кассе отстою – у меня обед кончится! Ты почему вчера не купила? Ты же знаешь, я пельмени люблю со сметаной. Какая же ты безответственная, Ленка. Чуть приболела – и все, в доме коллапс.
Он развернулся и ушел на кухню, громко топая. Елена слышала, как он гремит тарелкой, как швыряет ложку в раковину. Ей было стыдно. Стыдно за то, что она заболела. Стыдно, что не купила сметану. Эта привычка быть виноватой вырабатывалась годами. Свекровь, Антонина Павловна, всегда говорила: «Мужчина в доме – гость. Его надо накормить, обстирать и спать уложить. А свои болячки держи при себе, никому кислая жена не нужна». И Елена старалась. Пять лет брака она ни разу серьезно не болела. Так, насморк, который переносила на ногах, глотая таблетки горстями, лишь бы Сергей не заметил, лишь бы рубашки были поглажены, а ужин стоял на столе.
А вот когда болел Сергей... Это было событие вселенского масштаба. При температуре тридцать семь и один он ложился в постель, требовал задернуть шторы, выключить все звуки в квартире и говорить шепотом. Он писал завещание, требовал куриный бульон с домашней лапшой (магазинная не подходила), морс из свежей клюквы и ежеминутного измерения давления. И Елена бегала. Бегала вокруг него с подносами, меняла компрессы на лбу, читала вслух книги, потому что «глаза болят смотреть в телефон». Она искренне жалела его, думала, что у мужчин организм слабее, что они тяжелее переносят вирусы.
И вот теперь, когда она лежала пластом, когда тело горело огнем, ее муж ел пельмени без сметаны и злился на нее за испорченный обед.
Через полчаса хлопнула входная дверь. Сергей ушел на работу, даже не заглянув к ней. Не налил воды, не оставил таблеток рядом. Просто ушел.
Елена осталась одна в тишине квартиры. Тишина звенела в ушах. Ей нужно было в туалет, но путь до ванной комнаты казался марафоном. Шатаясь, держась за стены, она добралась до санузла. В зеркале увидела страшное отражение: всклокоченные волосы, красное лицо, лихорадочный блеск в глазах.
– Ничего, – сказала она себе. – Сейчас выпью парацетамол, посплю, и к вечеру станет легче. Надо встать, приготовить ужин. Сергей придет голодный.
Она выпила таблетку, запив ее водой из–под крана, и снова рухнула в постель. Сон не шел. Мысли крутились вокруг их жизни. Когда это произошло? В какой момент она превратилась из любимой женщины в удобную функцию, в бытовой прибор, который не имеет права ломаться?
Она вспомнила, как они познакомились. Сергей ухаживал красиво. Дарил цветы, водил в кино, носил на руках через лужи. Он казался таким надежным, таким сильным. «За ним как за каменной стеной», – говорили подруги. А оказалось, что стена эта картонная, и подпирать ее нужно плечами Елены.
К вечеру температура не спала. Наоборот, она чувствовала, что жар усиливается. Парацетамол не помог. Начался сухой, лающий кашель, раздирающий грудную клетку.
В семь вечера вернулся Сергей. Елена слышала, как он раздевается в прихожей, как шуршит пакетами. На секунду мелькнула надежда: может, он купил лекарства? Может, совестно стало? Может, фруктов принес?
Он вошел в спальню, включил верхний свет, от чего Елена болезненно зажмурилась.
– Ну что, живая? – спросил он будничным тоном. – Я там пиццу заказал, раз ты не в состоянии готовить. Будешь кусок?
– Сережа... мне плохо, – прохрипела она. – У меня жар не спадает. Ты купил что–нибудь? Терафлю или аспирин?
Сергей замер. На лице его отразилось искреннее удивление.
– А ты не просила. Ты сказала «сходи в магазин» утром, когда про сметану речь шла. А про лекарства ты не писала смс. Я откуда знаю, что тебе надо? Я не экстрасенс, Лена.
– Я же утром просила... жаропонижающее...
– Я забыл! У меня на работе завал, начальник звереет, квартальный отчет горит. У меня голова кругом. Могла бы и напомнить. Вон, телефон у тебя под рукой. Сложно сообщение набрать?
Он развернулся и пошел на кухню есть пиццу. Оттуда потянуло запахом пепперони и расплавленного сыра. От этого запаха Елену замутило. Она поняла, что если сейчас не сделает что–то сама, то просто умрет здесь, в этой кровати, а он будет злиться, что некому вынести коробку из–под пиццы.
Дрожащими руками она нашла телефон. Номер мамы. Нет, маму нельзя волновать, у нее давление. Подруга? Ира живет на другом конце города, у нее двое детей и муж в командировке. «Скорая». Точно.
Диспетчер ответил быстро. Выслушав симптомы, сказали ждать бригаду. Нагрузка большая, сезон гриппа, но к высокой температуре приедут.
Елена лежала и слушала, как муж в соседней комнате смотрит телевизор. Там шли новости, кто–то громко спорил о политике. Сергей смеялся, комментировал происходящее. Ему было нормально. Его мир не рухнул. Жена болеет – ну, неприятно, конечно, неудобно, но не смертельно же. Полежит и встанет.
Звонок в домофон раздался через два часа. Сергей, недовольно ворча, пошел открывать.
– Кто там еще на ночь глядя? – бубнил он.
В комнату вошла врач – грузная женщина в синей форме, с чемоданчиком в руках. За ней, шаркая тапками, плелся Сергей.
– Где больная? – зычным голосом спросила врач.
– Тут, – пискнула Елена из–под одеяла.
Врач подошла, профессионально приложила ладонь ко лбу, потом достала стетоскоп.
– Дышите. Не дышите. Повернитесь. Так... Хрипы жесткие. Горло красное, как флаг. Температура?
– Утром была тридцать девять и четыре. Сейчас не знаю, сил не было мерить.
Врач нахмурилась. Она достала свой термометр, сунула Елене. Через минуту посмотрела на результат.
– Тридцать девять и восемь. Милочка, да вы горите. Почему «Скорую» раньше не вызвали? До пневмонии доиграться хотите?
Она повернулась к Сергею, который стоял у двери, прислонившись к косяку, и жевал зубочистку.
– А вы, мужчина, чего стоите? Жене компрессы делать надо, обтирания водой с уксусом, питье обильное каждый час. Она у вас обезвожена. Губы сухие, кожа как пергамент. Вы что, не видите, в каком она состоянии?
Сергей пожал плечами, вынув зубочистку изо рта.
– Да она обычно не жалуется. Я думал, просто простуда. Лежит себе и лежит.
– «Лежит себе»! – передразнила врач. – У нее интоксикация сильнейшая. Если к утру температура не спадет, в стационар повезем. А пока – вот список. – Она быстро черкнула что–то на листке бумаги. – Бегом в круглосуточную аптеку. Антибиотики, пробиотики, жаропонижающее в уколах, я сейчас сама сделаю первый, а дальше вы. Уколы делать умеете?
– Нет, – растерялся Сергей. – Я уколов боюсь. И крови.
– Значит, научитесь. Или медсестру платную ищите. Жену беречь надо, она у вас не двужильная.
Врач сделала укол. Боль была резкой, но Елена почувствовала облегчение – не физическое, а моральное. Хоть кто–то за нее заступился. Хоть кто–то сказал этому великовозрастному ребенку, что ситуация серьезная.
Когда врач ушла, Сергей взял список и долго смотрел на него.
– Это ж сколько денег–то... – пробормотал он. – Ладно, схожу. Но уколы я делать не буду, Лен. Даже не проси. Я в обморок упаду. Завтра маму попрошу, она приедет.
– Твою маму? – ужаснулась Елена. Антонина Павловна – это последнее, что ей сейчас было нужно. Свекровь начнет причитать, что в квартире пыль, что сын голодный, что невестка слабая.
– Ну а кого? Моя мама умеет. И суп сварит. А то я с тобой тут с голоду помру.
Сергей ушел в аптеку. Елена закрыла глаза. Лекарство начинало действовать, тело становилось мягким, боль отступала. Она заснула.
Утром ее разбудил громкий голос свекрови.
– Нет, ну ты посмотри, Сереженька! Окна грязные, на полу крошки! Как вы так живете? Конечно, тут вирусы будут плодиться! Антисанитария!
Елена открыла глаза. Антонина Павловна уже хозяйничала в спальне. Она открыла шторы, впустив резкий свет, и перекладывала вещи на стуле.
– О, проснулась наша спящая красавица! – провозгласила свекровь. – Ну как, полегчало? Сережа сказал, ты там чуть ли не при смерти была. А выглядишь ничего, розовенькая.
– У меня температура была под сорок, – тихо сказала Елена.
– Ну, у страха глаза велики. Может, градусник сломался. Вставай давай, завтракать пора. Я блинчиков напекла. Сережа любит с творогом, а творога у вас не было. Пришлось самой бежать с утра пораньше на рынок. Вот, мать старая бегает, а молодая лежит.
– Антонина Павловна, мне врач постельный режим прописал.
– Врачи всегда перестраховываются, – отмахнулась свекровь. – Движение – это жизнь. Походишь, кровь разгонишь, и все пройдет. Я вон всю жизнь на ногах, и ничего. А вы, молодежь, нежные пошли. Чуть чихнул – сразу в койку и «Скорую» вызывать. Стыдоба.
В комнату заглянул Сергей. Он выглядел довольным, жевал блин.
– О, мам, блины во! – он показал большой палец. – Лен, вставай, реально. Мама говорит, надо пропотеть за делами, тогда и хворь выйдет.
Внутри Елены что–то оборвалось. Словно натянутая струна лопнула с оглушительным звоном. Она посмотрела на мужа – сытого, румяного, уверенного в своей правоте. Посмотрела на свекровь, которая уже вытирала пыль с телевизора, всем своим видом показывая, какая она мученица и героиня.
Елена молча откинула одеяло. Голова все еще кружилась, но злость придала сил. Она встала, пошатнулась, ухватилась за спинку кровати.
– Ты куда? – спросил Сергей. – За стол?
Елена прошла мимо него, не глядя. В прихожую. Достала из шкафа дорожную сумку. Руки дрожали, но движения были четкими. Белье, пижама, теплый свитер, документы.
– Лен, ты чего? – Сергей перестал жевать. – Ты куда собралась?
– В санаторий, – хрипло ответила она, застегивая молнию.
– В какой санаторий? Ты бредишь? У нас денег нет на санатории! И кто за домом следить будет? Мама не может у нас жить, у нее дача!
– Мне все равно, – Елена надела пуховик прямо на пижаму. Натянула сапоги. – Я еду к своей маме. Там меня чаем напоят и одеялом укроют. И слова не скажут про грязные окна. А вы тут... пропотевайте за делами. Оба.
– Лена, стой! Ты ненормальная? Из–за простуды семью рушишь? – Сергей попытался преградить ей путь, но она посмотрела на него таким взглядом, что он отшатнулся. В ее глазах была не боль, а ледяная пустота.
– Семью? – переспросила она тихо. – Сережа, у нас нет семьи. У тебя есть обслуживающий персонал. И этот персонал уволился. По крайней мере, на больничный.
Она вышла из квартиры, хлопнув дверью. Вызвала такси. Пока спускалась в лифте, слезы текли ручьем, но ей стало легче. Впервые за два дня она дышала, несмотря на кашель.
Мама Елены, открыв дверь и увидев дочь в таком состоянии, не задавала вопросов. Она молча раздела ее, уложила в свою кровать, принесла горячий бульон и те самые лекарства, которые купил, но так и не дал Сергей.
Елена проболела неделю. Это была тяжелая неделя – с бронхитом, уколами, слабостью. Но это была самая спокойная неделя за последние пять лет. Никто не требовал борща. Никто не включал футбол на полную громкость. Никто не упрекал ее за то, что она просто лежит и смотрит в потолок.
Телефон Сергея она заблокировала на второй день, после того как он прислал десяток сообщений. Сначала гневных («Вернись немедленно, я не знаю, как включить стиралку!»), потом жалобных («У меня закончились чистые носки»), потом обвиняющих («Ты эгоистка, бросила мужа в беде»).
Через неделю, когда температура окончательно спала, и Елена смогла выходить на улицу, она включила телефон. Куча пропущенных. И одно сообщение от свекрови: «Лена, одумайся. Мужика одного оставлять нельзя. Уведут ведь. Он у тебя видный. Возвращайся, он простит твою истерику».
Елена горько усмехнулась. «Он простит». Какая щедрость.
Она вернулась домой в субботу утром. Ключ повернулся в замке легко. В квартире пахло чем–то кислым и застоявшимся. В прихожей валялись грязные ботинки. В раковине выросла гора посуды, покрытая засохшей гречкой и жиром. На столе – коробки из–под пиццы, пустые пакеты из–под молока.
Сергей сидел на диване в тех же трениках, небритый, мрачный. Увидев жену, он не бросился обнимать. Он скрестил руки на груди.
– Ну что, нагулялась? – спросил он с вызовом. – Я уж думал, заявление на развод подавать. Матери жаловалась на меня, да? Позорила перед родней?
Елена спокойно сняла пальто, повесила его на вешалку. Прошла в комнату, села в кресло напротив мужа.
– Я не жаловалась, Сережа. Я лечилась. Потому что рядом с тобой я бы умерла. Или от пневмонии, или от истощения.
– Не преувеличивай! – взвился он. – Подумаешь, температура! Все болеют! Я же ходил в аптеку!
– Ты ходил, потому что врач заставила. А сам ты даже стакан воды не подал. Ты ел пельмени и орал, что нет сметаны, пока я горела в лихорадке.
– Я не знал, что все так серьезно!
– Ты не хотел знать. Тебе было неудобно это знать.
Елена обвела взглядом квартиру.
– Слушай внимательно, Сережа. Я вернулась. Но не потому, что боюсь, что тебя «уведут», как говорит твоя мама. Пусть уводят, я даже бантик повяжу. Я вернулась, потому что это моя квартира тоже. И я вложила в нее столько же денег и сил, сколько и ты. Но больше так, как раньше, не будет.
– В смысле? – насторожился Сергей.
– В прямом. С сегодняшнего дня быт мы делим пополам. Готовка – по очереди. Уборка – по очереди. Если я болею – ты за мной ухаживаешь, молча и без упреков. Если ты не согласен – мы разводимся и размениваем квартиру. Прямо сейчас. Я не шучу.
Сергей смотрел на нее во все глаза. Он никогда не видел жену такой. Обычно мягкая, уступчивая Леночка превратилась в железную леди. Он хотел привычно накричать, сказать, что это «бабские бредни», но что–то в ее взгляде остановило его. Страх. Он вдруг понял, что она действительно уйдет. И тогда не будет ни борща, ни чистых рубашек, ни уютных вечеров. Будет только пустая квартира и пельмени без сметаны.
– Ты... ты серьезно? – спросил он, сбавив тон.
– Абсолютно. Вот график дежурств, – она достала из сумки листок бумаги, который набросала у мамы. – Сегодня твоя очередь мыть посуду и пылесосить. Я еще слаба после болезни. Вперед.
Сергей взял листок. Покрутил его. Посмотрел на гору посуды в раковине. Потом на Елену.
– Ну ты даешь, Ленка... – протянул он, но без злости, скорее с растерянностью. – Ладно. Посуду так посуду. Но готовить я не умею, ты же знаешь.
– Научишься. Ютуб в помощь. Я научилась, и ты сможешь. У тебя высшее техническое образование, с кастрюлей разберешься.
Он кряхтя встал с дивана и поплелся на кухню. Елена слышала, как зашумела вода, как звякнули тарелки. Она откинулась на спинку кресла и впервые за долгое время улыбнулась. Не виноватой, заискивающей улыбкой, а улыбкой человека, который отстоял свое право быть человеком, а не функцией.
Конечно, это было не сразу. Были и скандалы, и подгоревшие макароны, и попытки Сергея саботировать новые правила («Ой, я разбил твою любимую чашку, не мужское это дело – мыть!»). Но Елена стояла на своем. Она больше не бежала по первому зову. Если он спрашивал: «Где мои носки?», она спокойно отвечала: «Там, куда ты их положил».
Через полгода Сергей научился варить вполне сносный суп и даже начал гордиться этим («Мам, попробуй, это я сам специи подбирал!»). А когда Елена снова заболела – просто легкой простудой – он молча принес ей чай с лимоном и закрыл дверь в спальню, чтобы не мешать спать. И даже заказал доставку еды, не спрашивая, где лежит сметана.
Оказалось, что уважение в семье – это не данность, а территория, которую иногда приходится отвоевывать с боем. И высокая температура стала той ценой, которую пришлось заплатить за прозрение. Но оно того стоило.
Буду признательна за подписку и лайк, если история нашла отклик в вашей душе. Делитесь в комментариях, случались ли у вас подобные ситуации и как вы с ними справлялись?