— От тебя толку нет, — сказал он, даже не повышая голоса. Сухо, будто давно репетировал. — Тебе только с внуками нянчиться.
И стоял, смотрел так, словно перед ним не жена, с которой прожито полжизни, а непонятная помеха на пути к его «новой, свободной жизни».
Я будто потеряла опору под ногами. Он застёгивал куртку, не глядя в мою сторону, бросил на стул свёрнутую рубашку — ту самую, что я аккуратно гладила утром. Потом сказал:
— Я ухожу. Так будет лучше для нас обоих.
Слово «нас» прозвучало особенно подло.
Когда за ним закрылась дверь, дом будто замер. Я осталась среди привычных вещей, которые теперь выглядели чужими. Только часы тикали, упрямо напоминая: это не сон.
А ведь всё когда-то начиналось тепло. Он собирал мне сирень огромными охапками, уверял, что рядом со мной ему спокойно. Говорил, что я умею слушать, что у меня «тёплые руки». Как же всё это быстро стало обесцениваться… Стоило появиться первому седому волоску, первой жалобе на усталость — его взгляд стал тяжелеть, словно я превращалась в ненужный предмет.
Постепенно от него начали звучать уколы, мелкие, но болезненные.
— Ты слишком переживаешь за детей.
— Ты всё время дома.
— Ты живёшь только внуками.
И вот, финальная версия: «Ты мне мешаешь».
Иногда мне казалось, что он ждёт моего оправдания. Чтобы я замялась, заметалась по углам, начала доказывать свою нужность. Но я только смотрела на него — и не узнавала. Черты лица те же, а человек другой.
Потом появилась Она. Без долгих пряток, почти демонстративно. Белые волосы, лёгкие платья, смех такой звонкий, будто ей всю жизнь никто не перечил. Он стал приходить позже, отводить взгляд, хватать телефон как оружие. И в один день — будто по команде — сказал, что уходит.
Я помню тот момент так отчётливо, будто кто-то сохранил его на плёнке. Мои руки дрожат, но я стою. За окном темнеет, прохожие идут по делам, не замечая, как рушится маленький мир внутри одной квартиры.
— Так ты… уходишь? — спросила я тогда почти шёпотом, хотя и знала ответ давно.
— Да. И, пожалуйста, без сцен. Ты сильная. Справишься.
«Сильная» — сказал человек, который убежал от первой же бытовой царапины, от первых признаков реальной жизни, в которой люди не вечно сияют и не улыбаются по расписанию.
Он схватил сумку, посмотрел на меня как на отчёт, который хочет закрыть, и ушёл.
Сначала я стояла. Потом присела на табурет, потому что ноги будто перестали слушаться. Внутри всё ходило ходуном, как будто меня отбросило волной. Но слёз не было. Просто пустота, от которой звенело в ушах.
Я пыталась вспомнить хоть одно последнее доброе слово от него — и не смогла. Всё, что звучало — недовольство, придирки, отдаляющиеся шаги.
Но чем дольше я сидела в этой тишине, тем яснее становилась одна мысль: он ушёл не потому, что я «ненужная». Он ушёл, потому что сам не выдержал взросления, внуков, ответственности, обычной жизни. Ему подавай вечный праздник, аплодисменты, обожание. А рядом со мной становилось очевидно, что праздник закончился, началась реальность.
Я встала, медленно, будто заново училась ходить. Пошла к зеркалу. Смотрю — а там женщина не сломанная, как он думал, а уставшая, но всё ещё стоящая. Добрая, внимательная, у которой, оказывается, хватило духу выжить в доме, где её давно уже перестали видеть.
И вдруг, в этой зияющей тишине, мелькнула смешная мысль:
Интересно, а как он там собирается жить с дамой, которая привыкла к постоянному вниманию?
Но я только усмехнулась уголком губ. Это будет уже не моя история.
Первые дни после его ухлда было очень тяжело. Не от того, что он был незаменим, а от того, что его отсутствие вдруг высветило всё: как долго я жила на подогреве его настроений, как пыталась угадать, что сказать, чтобы не вызвать очередное недовольное кривление губ. В доме стало тихо, но эта тишина была честнее, чем его присутствие.
Дети узнали быстро — новости о таких делах бегут быстрее птиц. Дочка приехала первой, взволнованная, стремительная, сразу начала меня обнимать так, будто я была фарфоровой.
— Мам, ты как?
— Нормально, — ответила я, и удивилась, как спокойно это прозвучало.
Она металась по комнате, как пожарная бригада: то шкаф откроет, то закроет, то телефон свой хватается выключить.
— Я ему позвоню! Я ему всё скажу! Как он посмел так с тобой?!
Я лишь покачала головой.
— Не надо, — произнесла я тихо. — Мне не орать надо. Мне жить надо.
А вечером пришёл сын с внучкой. Девочка, как всегда, уцепилась за меня, обняла своими маленькими руками. И в тот момент я вдруг поняла, что жива. Что мир не рухнул. Что вокруг меня по-прежнему есть тепло, которое никуда не делось — просто перестало растворяться в его ледяных словах.
Но настоящая развязка началась через две недели, когда он объявился снова. Стоял на пороге, помятый, с глазами — как у человека, которому выдали чек, но забыли сумму.
— Мы можем поговорить? — спросил он тихо, слишком тихо для того человека, который уходил, громыхая уверенностью.
Я молчала. Наблюдала. Он словно уменьшился. Не физически — внутренне.
— Она… — он сглотнул. — Она не такая, как я думал.
Ну надо же. Сенсация года!
— У неё свои требования, — продолжил он, будто оправдываясь. — Она очень живая, ей многое нужно. А я…
— А ты думал, она будет хлопать в ладоши и благодарить за каждую твою улыбку? — спросила я ровно.
Он пошатнулся, будто я ударила.
— Я хотел… чтобы меня понимали. Чтобы… легче было.
— Легче? — повторила я и чуть усмехнулась. — Так ты не отношения искал. Ты искал диван.
Он поднял глаза. В них была надежда — дурацкая, жалкая надежда, что я смягчусь, открою дверь пошире и скажу: «Возвращайся, всё забудем».
Но я стояла, вспоминая, как он меня отодвигал, как говорил своим ровным, бесстрастным тоном: «От тебя толку нет».
— Я ошибся, — произнёс он. — Прости. Я хочу домой. Вернёшь меня?
Слово «домой» ударило, но уже не больно. Просто странно. Дом — это то, что держится на двух. А у нас он держался только на мне.
— Нет, — ответила я спокойно. — Я не нанималась чини тебе самооценку. И не собираюсь быть запасным вариантом.
Он застыл.
— Значит… всё?
— А разве не ты это решил? — спросила я тихо.
Он стоял ещё секунду, потом понял — разговор закончен. Опустил голову и ушёл, уже не хлопая дверью. Тихо. Почти виновато.
Когда его шаги растворились, я вдруг почувствовала внутри лёгкость. Такую светлую, такую правильную, будто я наконец сняла тяжёлую, давно истлевшую одежду, которую по привычке таскала на себе годами.
Я прошлась по комнате. Села на диван. Посмотрела вокруг — всё на своих местах. И главное — я сама тоже на своём месте. Без его уколов, без его «ты должна», без его вечного недовольства, под которым я мало-помалу переставала быть собой.
И тут мне стало даже смешно.
Он ушёл к другой, потому что хотел лёгкости, веселья, восхищения… А получил капризы, требования и зеркало собственных недостатков. Вернулся ко мне, потому что думал: «Ну хоть здесь меня примут».
Но я уже не была той женщиной, которая пыталась угадать его настроение. Я была женщиной, которая наконец поняла цену своей жизни.
И вот, стоя у окна, я вдруг поймала себя на ироничной мысли:
Интересно, а если он говорил, что от меня «толку нет», то какой же тогда толк от него — если даже собственную любовницу не смог выдержать?
