В нашем доме пахло корицей, дорогим парфюмом для текстиля и — совсем чуть-чуть — моим наивным счастьем. Я поправила складку на льняной шторе, отступила на шаг и удовлетворенно вздохнула. Идеально.
Пять лет. Пять лет я собирала этот интерьер по крупицам, словно мозаику, в которой каждый кусочек должен был кричать о нашей с Андреем любви. Я знала наизусть каждый скрип паркетной доски, каждую трещинку на антикварном комоде, который сама реставрировала три недели, стирая пальцы в кровь наждачной бумагой. Андрей тогда смеялся, целуя мои ладони: «Лена, зачем тебе это старье? Купим новое». Но я упрямо качала головой. Я хотела, чтобы у нашего дома была душа.
— Сегодня особенный вечер, — прошептала я своему отражению в зеркале.
Десятая годовщина со дня знакомства. Не свадьбы, нет, но для меня эта дата была важнее. День, когда он впервые посмотрел на меня в университетской библиотеке.
На столе возвышалась она — моя гордость, старинная китайская ваза с росписью из синих пионов. Я нашла её на блошином рынке в Париже, дрожала над ней весь перелет, закутав в три свитера. Она была символом нашего брака: изящная, дорогая, требующая бережного отношения.
Телефон Андрея, забытый на консоли в прихожей, коротко пискнул. Он уехал на «срочные переговоры», но в спешке оставил личный мобильный, забрав только рабочий. Я никогда не была той женщиной, что проверяет карманы или читает переписки. Доверие — фундамент, на котором я строила эти стены.
Но экран загорелся снова. И снова. Настойчивое жужжание начинало раздражать. Я подошла, чтобы просто выключить звук, но взгляд невольно зацепился за всплывающее уведомление от приложения «Умный дом».
«Датчик движения: Детская. Температура установлена на 24°C».
Я нахмурилась. У нас не было датчиков движения в комнатах, кроме прихожей. И у нас точно не было детской. Мы откладывали этот вопрос «до лучших времен», потому что Андрей хотел сначала закрыть ипотеку, потом сменить машину, потом получить должность партнера...
Палец сам потянулся к экрану. Пароль? Год моего рождения. Подошел.
Приложение открылось, демонстрируя интерфейс управления квартирой, которую я не узнавала. «ЖК Сердце Столицы». Элитный комплекс на другом конце города. Я нажала на значок камеры, подписанный «Гостиная».
Картинка прогрузилась через секунду, ударив по глазам четкостью 4K разрешения.
Я увидела просторную комнату, залитую мягким вечерним светом. Там стоял диван — тот самый итальянский, из нубука, о котором я мечтала полгода назад, но Андрей сказал, что это «нерациональная трата» и мы выбрали бюджетный аналог. На полу лежал ковер ручной работы.
Но главное было не в вещах.
В кадр вошла женщина. Молодая, с копной рыжих волос, собранных в небрежный пучок. Она была одета в мужскую рубашку — рубашку Андрея, голубую, с его инициалами на манжете, которую я гладила в прошлый вторник. Она несла поднос с едой. Следом за ней в кадр вошел Андрей.
Мой Андрей. В том костюме, в котором он ушел утром на работу. Он обнял её сзади, положив руки на её округлившийся живот.
Живот.
Воздух в нашей идеально обставленной гостиной вдруг стал густым и вязким, как бетон. Я забыла, как дышать. Я смотрела на экран телефона, где мой муж — человек, который вчера вечером жаловался на усталость и головную боль, отказываясь от ужина — сейчас смеялся, целуя рыжую макушку. Он что-то говорил ей, указывая на стену, где висели образцы обоев.
Он обустраивал быт. Он создавал гнездо.
Я нажала на вкладку «История заказов» в том же приложении, словно мазохист, желающий увидеть всю глубину ножа в своем сердце.
15 октября: Кроватка-трансформер, массив дуба. Доставка: ул. Шелепихинская...
20 октября: Шторы блэкаут, цвет "пыльная роза".
2 ноября: Услуги дизайнера, проект "Детская мечты".
Даты мелькали перед глазами. 2 ноября... В тот день я сидела дома одна с температурой, а он сказал, что у него тимбилдинг за городом. Он выбирал обои с мишками, пока я пила растворимый парацетамол в одиночестве, кутаясь в плед, который связала для нас двоих.
Всё, на чем мы экономили здесь — «Лен, давай пока не будем менять плитку», «Лен, зачем тебе эта дорогая духовка, ты же и в обычной отлично готовишь», — там покупалось по высшему разряду. Пока я создавала уют из подручных средств, вкладывая душу и время, он создавал комфорт для другой женщины, вкладывая деньги и заботу.
Меня затрясло. Это была не просто измена. Секс на одну ночь можно было бы списать на ошибку, на животный инстинкт. Но это... Это была вторая жизнь. Параллельная вселенная, где он был щедрым, внимательным, готовым к отцовству. Всем тем, кем он не был со мной.
Я выронила телефон. Он глухо ударился о ковер, но экран продолжал светиться, показывая счастливую пару, выбирающую фильм на вечер.
Я подошла к окну. С десятого этажа город казался скоплением холодных огней. В груди разрасталась черная дыра, затягивающая в себя все воспоминания: наши поездки на дачу, смех во время ремонта кухни, его обещания...
«Мы команда, Лена. Мы строим наше будущее».
Ложь. Все это время я была просто удобной функцией. Хранительницей его «базового лагеря», где всегда чисто и есть еда, пока он покорял настоящие вершины в другой постели.
В замке повернулся ключ.
Я вздрогнула, но не обернулась. Шаги в прихожей. Знакомый шорох снимаемого пальто. Звук ставящегося на пол портфеля.
— Лена? Ты где? Почему свет не горит? — его голос звучал бодро. Голос человека, который только что вышел из уютного семейного гнездышка и вернулся в скучный офис. Вернее, наоборот. Для него теперь дом был там, а здесь — просто место прописки.
Он вошел в гостиную, включая верхний свет. Яркая люстра ослепила меня, но я продолжала стоять спиной к нему, сжимая край подоконника так, что побелели костяшки пальцев.
— О, ты уже накрыла на стол? — он подошел к столу, провел рукой по спинке стула. — Прости, задержали. Клиент попался сложный, никак не могли согласовать смету...
Смету. Слово резануло слух. Смета на кроватку из массива дуба? Или на итальянский диван?
— Лена? — в его голосе появились нотки беспокойства. Он подошел ближе. — Что с тобой? Ты плачешь?
Я медленно повернулась. Мое лицо было сухим. Слезы закончились где-то на моменте, когда я увидела его руки на её животе. Осталась только звенящая пустота.
Мой взгляд упал на стол. Между нами стояла та самая китайская ваза с пионами. Идеальная, гладкая, холодная. Я смотрела на неё и понимала страшную вещь.
— Знаешь, Андрей, — тихо сказала я. Голос был чужим, хриплым.
— Что? Что случилось? Тебе кто-то звонил?
Я взяла вазу в руки. Она была тяжелой. Андрей напрягся, его взгляд метнулся от моего лица к фарфору. Он знал, сколько она стоит. Он знал, как я её люблю.
— Я видела твой «Умный дом», — произнесла я, глядя ему прямо в глаза.
Его лицо изменилось мгновенно. Сначала недоумение, потом осознание, и наконец — маска ужаса. Не раскаяния, нет. Ужаса от того, что его комфортная схема рухнула.
— Лена, подожди, я всё объясню... Это не то, что ты думаешь...
— Не то? — я усмехнулась. — Датчик движения в детской? Итальянский диван? Рыжие волосы?
Он сделал шаг ко мне, выставив руки вперед, словно защищаясь. Или пытаясь забрать вазу.
— Лена, положи вазу. Давай поговорим спокойно. Ты истеришь. Ей нельзя волноваться, но и ты...
«Ей нельзя волноваться».
Это стало спусковым крючком. Он беспокоился о ней. Даже сейчас.
Я разжала пальцы. Но не над полом. Я аккуратно, подчеркнуто медленно поставила вазу обратно на стол. Она глухо стукнула о дерево. Идеальная. Ни царапины.
— Не бойся, — сказала я, глядя, как он выдыхает. — Я не буду бить посуду.
Я подняла на него глаза, в которых больше не было ни любви, ни тепла.
— Фарфоровая ваза останется целой, Андрей. А вот моя жизнь... она только что раскололась надвое. И склеить её у тебя уже не получится.
Я прошла мимо него, задев плечом. Меня обдало запахом его парфюма, смешанного с чужим, сладковатым ароматом женских духов и детской присыпки.
— Ты куда? — крикнул он мне в спину.
— Собирать вещи, — бросила я, не останавливаясь. — Я освобождаю место. Ведь тебе, кажется, нужно экономить на мне, чтобы содержать вторую семью.
Я захлопнула дверь спальни и сползла по ней на пол. Тишина в квартире была оглушительной. Только сейчас, когда он меня не видел, я позволила себе закрыть рот ладонью и закричать беззвучно, до разрыва аорты, понимая, что уютный мир, который я полировала годами, оказался всего лишь декорацией в его дешевом спектакле.
Звук молнии на чемодане прозвучал в тишине спальни как выстрел. Резкий, окончательный.
Я стояла перед раскрытым шкафом, и меня тошнило. Не физически, а душевно. Меня мутило от вида аккуратных стопок его рубашек, разложенных по цветам — от белого к темно-синему. Я тратила часы, отпаривая их, чтобы ни одной складочки, чтобы он выглядел безупречно. Теперь эти рубашки казались мне саванами моего потерянного времени.
Я сгребала свои вещи хаотично, без разбора. Шелковая блузка, в которой мы ходили в театр месяц назад. Джинсы, испачканные краской, когда мы красили балкон. Свитер, который я купила на распродаже, чтобы сэкономить деньги на новый смеситель для ванной.
Каждая вещь жгла руки. Каждая вещь была пропитана воспоминаниями, которые теперь ощущались как фантомные боли в ампутированной конечности.
За дверью послышались шаги. Нерешительные, шаркающие. Андрей топтался на пороге, не решаясь войти. Ручка двери дернулась вниз, но замок был заперт.
— Лена, открой, пожалуйста. Это глупо, — его голос звучал приглушенно, словно через вату. — Нам надо поговорить. Ты не можешь просто так уйти в ночь.
— Могу, — прошептала я, но он меня не услышал.
Я подошла к туалетному столику. На бархатной подушечке лежали серьги, которые он подарил мне на прошлый день рождения. «Прости, милая, премия была маленькой, в следующий раз будут бриллианты», — сказал он тогда. Я носила их с гордостью, уверяя всех, что мне не важна цена.
Теперь я знала, куда ушла его премия. На шторы блэкаут цвета «пыльная роза».
Я смахнула серьги в мусорную корзину. Звон дешевого металла о пластик принес странное, мстительное удовлетворение.
Потом я посмотрела на свою правую руку. Обручальное кольцо. Оно сидело плотно, словно вросло в кожу за эти пять лет. Я потянула его. Оно не поддавалось. Палец припух от стресса. Я рванула сильнее, сдирая кожу, чувствуя боль, которая хоть немного заглушала вой внутри.
Кольцо соскользнуло и покатилось по паркету, описав дугу, и замерло у ножки кровати. Золотой ободок, обещавший «в болезни и в здравии». Видимо, наличие другой беременной женщины не входило в перечень страховых случаев нашего брака.
— Лена! — Андрей стукнул кулаком в дверь. Теперь в его голосе прорезалось раздражение. — Это моя квартира, в конце концов. Ты не имеешь права запираться.
Я замерла. Руки, складывавшие белье, повисли в воздухе.
«Это моя квартира».
Конечно. Юридически — да. Мы купили её в браке, но первый взнос дали его родители, оформив всё хитро, через дарственную на сына. Я тогда не спорила. Я вкладывала в ремонт всю свою зарплату дизайнера-фрилансера, покупала мебель, технику, декор. Я вкладывала душу. Но у души нет чеков. У уюта нет кадастрового номера.
Я открыла дверь резко, рывком. Андрей чуть не упал вперед — он, видимо, прислонился к косяку ухом, пытаясь услышать, что я делаю.
Он выглядел растерянным. Галстук сбит набок, в глазах — паника. Но не от потери меня. А от потери контроля над ситуацией.
— Собралась? — он кивнул на чемодан. — И куда ты пойдешь? На ночь глядя? К маме в Саратов поедешь?
Он бил по больному. Знал, что в этом городе у меня почти никого нет. Подруги отсеялись, потому что я все свободное время посвящала «нам», нашему быту, его карьере. Я сама себя изолировала, построив золотую клетку, ключ от которой всегда был у него.
— В гостиницу, — сухо ответила я, застегивая пальто.
— Лена, не дури, — он попытался взять меня за локоть. Я отшатнулась, как от раскаленного утюга. — Ну оступился я. Ну, бес попутал. Она... это случайно вышло. Я не планировал.
— Ты не планировал? — я рассмеялась, и этот смех был похож на кашель. — Ты не планировал кроватку из массива дуба? Ты не планировал датчики движения? Андрей, ты обустроил ей жизнь! Ты даже обои выбирал!
Он покраснел. Пятна пошли по его шее, выдавая стыд пополам с злостью.
— Да, она беременна! — выкрикнул он, поняв, что отпираться бессмысленно. — И что мне было делать? Бросить её? Это мой ребенок!
— А мы? — тихо спросила я. — Мы пять лет пытались. Врачи говорили, мы здоровы. Но ничего не получалось. Может, потому что ты никогда не хотел ребенка со мной так сильно, как с ней?
Он опустил глаза. Это молчание было громче любого признания.
— Послушай, — он сменил тактику, голос стал вкрадчивым, деловым. Таким тоном он общался с проблемными заказчиками. — Я не выгоняю тебя. Живи здесь. Места всем хватит... пока. Я буду помогать. Мы цивилизованные люди. Зачем ломать дрова? Та квартира... она для ребенка. А здесь — наш дом.
Я смотрела на него и не узнавала. Передо мной стоял чужой человек. Мелочный, трусливый, эгоистичный. Как я могла пять лет делить с ним постель? Как я могла не видеть эту гниль?
— Наш дом? — переспросила я, оглядывая коридор.
Взгляд упал на стены. Венецианская штукатурка. Я наносила её сама, слой за слоем, три выходных подряд, пока он был на рыбалке с друзьями. Теперь эти стены казались мне холодными стенами склепа.
— Здесь нет ничего нашего, Андрей. Здесь есть твои стены и мои иллюзии. Иллюзии я забираю с собой.
Я взяла ручку чемодана. Она холодила ладонь.
— Ты пожалеешь, — бросил он мне в спину, когда я направилась к выходу. В его голосе зазвучала угроза. — Ты ничего не получишь. Эта квартира куплена на деньги матери. Машина — на меня. У тебя ничего нет, Лена. Ты голая и босая.
Я остановилась у двери. Рука замерла на замке. Сердце колотилось так, что отдавалось в висках. Мне стало страшно. По-настоящему страшно. Он был прав. Я выходила из этого брака с одним чемоданом ношеной одежды и разбитым сердцем. У меня не было накоплений — все уходило на «досрочное погашение» и «улучшение жилищных условий».
Я обернулась. Он стоял посреди коридора, самодовольно скрестив руки на груди. Он думал, что победил. Что страх нищеты заставит меня остаться, терпеть, стать удобной соседкой, пока он будет бегать к своей рыжеволосой фее.
— Ошибаешься, — твердо сказала я. — У меня есть то, чего никогда не будет у тебя.
— И что же это? — ухмыльнулся он.
— Совесть, Андрей. И способность любить не только себя.
Я открыла дверь и вышла на лестничную площадку.
Сквозняк ударил в лицо, но он показался мне свежим ветром свободы. Я вызвала лифт. Пока ждала, слышала, как Андрей что-то кричит в квартире, потом звук разбитого стекла.
Возможно, он все-таки разбил ту вазу. Или швырнул стакан. Мне было все равно.
Лифт приехал. Я вошла в зеркальную кабину. Из зеркала на меня смотрела женщина с бледным лицом, размазанной тушью и красными глазами. Но в этих глазах больше не было той покорной мягкости, за которую меня так ценили все — от мужа до свекрови. Там разгорался холодный, злой огонек.
Я достала телефон. Нужно было вызвать такси. Приложение «Умный дом» прислало уведомление: «Входная дверь открыта. Температура в гостиной падает».
Я удалила приложение. Затем открыла контакты. Палец завис над именем «Марина Дизайн Бюро». Моя старая однокурсница, которая звала меня к себе в партнеры два года назад. Я тогда отказалась. Сказала, что хочу посвятить себя семье. Марина покрутила пальцем у виска, но сказала: «Двери открыты, если передумаешь».
Я нажала на вызов. Гудки шли мучительно долго. Час ночи. Нормальные люди спят.
— Алло? — голос Марины был сонным и хриплым. — Лена? Что случилось? Кто умер?
— Я, — сказала я, сдерживая рыдания, которые снова подступали к горлу. — Прежняя я умерла, Марин. Твое предложение еще в силе?
— Ты пьяна? — Марина явно проснулась.
— Нет. Я ушла от Андрея. Мне нужна работа. И... мне негде ночевать сегодня.
Пауза на том конце провода длилась вечность.
— Адрес? — коротко бросила Марина. — Приезжай. Вино есть. Диван жесткий, но без клопов.
Я назвала адрес.
Выйдя из подъезда, я вдохнула морозный воздух. Ночной город шумел вдалеке. Где-то там, в элитном ЖК «Сердце Столицы», спала женщина в рубашке моего мужа. Возможно, ей снились сны о счастливом будущем.
Пусть спит. Она еще не знает, что счастье, построенное на руинах чужой жизни — это карточный домик. И ветер уже усиливается.
Такси подъехало. Я села на заднее сиденье, не оборачиваясь на окна нашей квартиры. Десятый этаж. Свет горел. Андрей, наверное, ходил из угла в угол, жалея себя и придумывая оправдания.
— Куда едем? — спросил таксист, глядя на меня в зеркало заднего вида.
— В новую жизнь, — прошептала я. — Улица 1905 года, дом семь.
Машина тронулась. Я прижалась лбом к холодному стеклу. Слезы наконец высохли. Внутри, на месте выжженной пустыни, начинал прорастать ледяной кристалл решимости. Я оставила ему вазу. Я оставила ему комфорт. Но я не оставлю это просто так.
Он сказал, что я голая и босая? Что ж. Пусть так. Но он забыл, что именно на пепелище вырастают самые сильные цветы. И что дизайнер, который умеет создавать уют из ничего, умеет и разрушать гармонию одним точным штрихом.
Я еще не знала как. Но я знала, что история с фарфоровой вазой еще не закончена. Просто теперь я буду не вазой. Я буду тем молотком, который проверит этот мир на прочность.
Прошел год и три месяца.
В огромном зале галереи современного искусства «Модус» пахло дорогим шампанским и свежей типографской краской каталогов. Я стояла у центральной инсталляции, поправляя микрофон на лацкане жакета. Жакет был белым, строгим, архитектурного кроя. Никаких мягких свитеров. Никакой «уютной Лены».
— Елена Владимировна, — ко мне подбежала ассистентка, юная девочка с горящими глазами. — Там пришел заказчик из «Сити», он в восторге от концепции лофта. Хочет обсудить контракт прямо сейчас.
— Скажи ему, что я освобожусь через двадцать минут, — спокойно ответила я, даже не повернув головы.
Я знала себе цену. За этот год я выучила этот урок на «отлично», сдав экзамен собственной кровью и бессонными ночами. Марина была права: во мне дремал зверь. Оказалось, что та энергия, которую я годами тратила на выведение пятен с рубашек Андрея и поиск идеальных салфеток, будучи направленной в работу, способна сворачивать горы.
Мы с Мариной открыли бюро «Kintsugi». Назвали его в честь японского искусства реставрации керамики, когда трещины заполняют золотым лаком. Философия проста: то, что было разбито, становится еще более ценным и красивым. Это была моя история.
— Лена?
Голос прозвучал за спиной, как эхо из прошлой жизни. Я не вздрогнула. Я ждала этого момента, прокручивала его в голове сотни раз, репетируя каждую фразу. Но реальность, как всегда, внесла свои коррективы.
Я медленно повернулась.
Андрей стоял в метре от меня. Он постарел. Нет, морщин не прибавилось, но что-то неуловимое изменилось в его осанке. Плечи опущены, в глазах — суетливый блеск. Его костюм был дорогим, но сидел мешковато, а на воротнике рубашки я заметила крошечное, едва заметное пятнышко. Раньше я бы бросилась его застирывать. Сейчас я просто отметила этот факт как дизайнер отмечает дефект в покраске стены.
— Здравствуй, Андрей, — мой голос был ровным, как поверхность ледяного озера.
— Ты... отлично выглядишь, — он окинул меня взглядом, в котором смешались восхищение и растерянность. — Я видел твое фото в журнале «Интерьер». Не поверил сначала. Елена Власова, ведущий архитектор. Ты вернула девичью фамилию?
— Да. Фамилия мужа мне больше не к лицу. Как и роль домохозяйки.
Он нервно усмехнулся, теребя пуговицу на пиджаке.
— Послушай, я пришел не просто так. Я знаю, что у тебя сегодня презентация, поздравляю. Но нам нужно поговорить.
— О чем? О разделе имущества? Мой юрист, кажется, ясно дал понять: я не претендую на твои стены. Я забрала только то, что заработала сама — свое имя и свой талант.
— Да при чем тут имущество! — он поморщился, словно от зубной боли. — Лена, все пошло наперекосяк.
Он сделал шаг ближе, понизив голос, чтобы не слышали гости.
— Кристина... та девушка... Она ушла. Два месяца назад.
Я почувствовала укол. Не злорадства, нет. Скорее, брезгливой жалости.
— Умный дом не удержал? — спросила я, приподняв бровь. — Или кроватка из массива дуба оказалась неудобной?
— Не язви, тебе не идет, — огрызнулся он, но тут же сдулся. — Быт, Лена. Проклятый быт. Оказалось, что ребенок кричит по ночам. Что няни воруют. Что Кристина... она не ты. Она не умеет создавать этот чертов уют. Она требовала денег, внимания, поездок, а дома был вечный хаос. Я приходил с работы в свинарник. Еда из доставки, везде разбросаны памперсы...
Я слушала его исповедь и поражалась. Он говорил не о любви. Не о потере ребенка или женщины. Он говорил о потере обслуживания. Он скучал не по мне, а по функции «комфорт», которую я обеспечивала.
— И ты понял, что продешевил? — холодно спросила я.
— Я понял, что был идиотом, — он посмотрел мне в глаза с надеждой, от которой мне стало не по себе. — Лена, я продал ту квартиру в «Сердце Столицы». Не смог там жить. Вернулся в нашу. Но там... пусто. Стены давят. Я смотрю на кухню и вспоминаю, как ты там пекла пироги. Я смотрю на гостиную и вижу тебя.
Он попытался взять меня за руку. Его ладонь была влажной.
— Давай попробуем снова? Я изменился. Я понял, чего ты стоишь. Ты теперь успешная, мы будем на равных. Я готов носить тебя на руках. Прости меня. Вернись домой. Я куплю тебе любую вазу, какую захочешь.
Вокруг звенели бокалы, играла легкая музыка, люди смеялись. А я стояла и смотрела на человека, который когда-то был центром моей вселенной, и видела перед собой лишь капризного ребенка, сломавшего любимую игрушку и требующего новую.
— На равных? — переспросила я. — Андрей, ты до сих пор ничего не понял. Мы никогда не будем на равных. Потому что я выросла, а ты так и остался потребителем.
Я аккуратно высвободила руку.
— Ты говоришь, что в нашем старом доме пусто? Правильно. Потому что уют — это не мебель, Андрей. И не венецианская штукатурка. Уют — это любовь. А ты убил её, когда выбирал шторы с другой женщиной, пока я ждала тебя с ужином.
— Но я же раскаиваюсь! — воскликнул он, привлекая внимание пары, проходящей мимо с бокалами. — Неужели пять лет ничего не значат?
— Значат, — кивнула я. — Они научили меня, что нельзя строить замок на болоте. Фундамент поплывет.
Я увидела, как меняется его лицо. Надежда сменялась злостью — той самой, которую я видела в день своего ухода.
— Ты стала жесткой, — выплюнул он. — Черствой карьеристкой. Где та нежная Лена, которую я любил?
— Она осталась в той квартире, Андрей. Вместе с китайской вазой. Кстати, она цела?
Он нахмурился, сбитый с толку резкой сменой темы.
— Ваза? Да, стоит на месте. Пылится. Кристина хотела её выбросить, говорила — старомодная, но я не дал.
— Береги её, — я улыбнулась, и эта улыбка была искренней, но прощальной. — Это единственное, что в твоей жизни осталось настоящим и ценным. Холодный, красивый фарфор. Пустой внутри. Прямо как ты.
К нам подошла Марина, сияющая, с двумя бокалами. Она мгновенно считала напряжение в воздухе, её взгляд стал острым.
— Елена Владимировна, — подчеркнуто официально обратилась она ко мне, игнорируя Андрея. — Вас ждут инвесторы. Пора.
Я кивнула подруге.
— Прощай, Андрей, — сказала я, не оборачиваясь. — И найми домработницу. Ты не справишься сам.
Я уходила вглубь сияющего зала, под свет софитов, чувствуя, как с каждым шагом с плеч спадает последний груз прошлого. Я слышала, как он что-то крикнул мне вслед, но музыка заглушила его слова.
Вечером, уже дома — в своей просторной студии с видом на реку, которую я купила месяц назад, — я налила себе чаю. Я села в кресло у окна. На столике передо мной стояла ваза. Не китайская, не антикварная. Простая, глиняная, ручной работы, с неровными краями и золотой прожилкой, бегущей по боку — след от склейки.
Кинцуги.
Моя жизнь действительно раскололась надвое в тот вечер год назад. Но теперь, глядя на свое отражение в темном окне, я понимала: тот разлом был не концом. Он был местом, куда наконец-то смог проникнуть свет.
Фарфоровая ваза в доме Андрея осталась целой, сохраняя свою холодную идеальность в пустой квартире. А я, собранная из осколков, залитых золотом опыта и самоуважения, наконец-то была живой.
И это было прекраснее любого идеального фасада.
